Когда проснется Харон

День Я

Сны давно стали редкой роскошью. Я все чаще просто проваливаюсь в темноту, буквально вырубаясь, едва достигнув состояния отрешенного покоя. Но впервые за многие циклы бодрствования-гибернации что-то изменилось.

Меня посетило удивительно яркое видение. Я летел над темно-синим океаном, едва не задевая волны, и чувствуя теплые, солоноватые брызги. Я слышал крики беспокойных чаек и ощущал легкий ветер, игравший солнечными бликами. Небо надо мной было ясным, но горизонт затягивало темнотой, озаряемой зарницами.

Ветер крепчал. Отдаленные раскаты грома превратились в бой тамтама. Удары были глухими и неспешными, но затем ускорились и сменили тональность, постепенно превращаясь даже не в дробь, а в стук, будто кто-то упрямо колотил чем-то твердым в дерево.

Дятел?! Откуда здесь взяться дятлу?

Удивление, вызванное возмутительным диссонансом, буквально вышвырнуло из мира грез. В иллюминатор, тронутый изморозью, настойчиво стучали.

Меня зовут Харон, и я не понимаю, кто может постучать в иллюминатор снаружи. Там нет ничего, кроме мертвого металла и бездушного вакуума.

Или есть?

День А

– Харон, подъем, – в поле зрения вплыло мужское одутловатое лицо с пепельным ершиком волос. Невесомость лишала многие лица привлекательности. Но еще больше внешность меняли усталость, отчаяние и седая щетина. Так что я не сразу узнаю в пробудившем меня человеке кока.

– Ты с нами? – Он щелкает пальцами, проверяя мою реакцию, будто врач из бюджетного сериала. – Ты помнишь, где мы?

Режим гибернации – патока безвременья, и выбраться из него в считанные мгновения – нелегкая задача даже для тренированного бойца. Я же таковым никогда и не был. Меня готовили для другой миссии.

– Коммерческий транспорт «Олимп», – отвечаю я, сбрасывая оковы оцепенения. – Груз – партия машин для терраформирования, несколько сотен колонистов в спячке.

– Слава создателю, – выдыхает вопрошавший, однако заметного облегчения в усталой мине я не замечаю. Он явно хотел что-то добавить, но почему-то медлил.

– Где капитан? – Я недоумеваю, почему меня не разбудил кто-то из офицеров, как требовала инструкция.

– Нет больше капитана, – одутловатое лицо кривится в гримасе отчаяния. – И старпома тоже. Многих нет. Никто из командного состава не выжил. Старший на корабле теперь я.

Он судорожно вздыхает.

– Надо же, как сложилось… Я мечтал о капитанских звездах с детства. Бойтесь желаний…

Впрочем, больше ничего говорить ему уже и не требуется. К тому моменту, когда кок сообщил жуткую новость, я подключился к сети корабля, и ужаснулся хаосом, который властвовал в некогда стройной системе. Вместо стройного хора, которым некогда дирижировал искусственный интеллект «Олимпа», меня встретила галдящая разноголосица встревоженных вспомогательных систем и испуганных восклицаний членов экипажа, переживших катастрофу. Искин корабля, которого я почитал за старшего брата, не откликался. Видимо, ЧП не прошло бесследно и для него.

Красавец «Олимп» вышел из прыжка вовсе не там, где планировалось, и это было полбеды. В обычное пространство корабль вытянула чудовищная гравитация экзотической бозонной звезды. Она не значилась в известных штурманской программе каталогах. Обнаружить такие объекты не менее трудно, чем черные дыры, если, конечно, в удобный для наблюдателя момент они не высасывают материю из обычного пространства. А может быть и сложнее. Бозонные сферы прозрачны, как сама пустота. Это не звезды, а призраки, сотканные из незримой темной материи.

Прежде чем маршевые двигатели рассыпались на кварки, корабль успел плюнуть в звездный призрак импульсом, достаточным, чтобы выбраться из ловушки космической росянки. Это спасло большую часть судна, но почти все, кто бодрствовал, погибли от перегрузки или продолжали умирать от полученных травм. Живые же отныне могли завидовать мертвым. Последний отчаянный рывок лишил корабль способности двигаться, навечно привязав к безымянной двойной системе, центром которой была роковая бозонная звезда. «Олимп» медленно, но верно превращался в Аид.

– Харон, нам нужна твоя помощь, – кок морщится, словно признание ему в тягость. – Мы отправили сигнал бедствия, но до ближайшего обитаемого мира более двухсот световых. Так что за нами в любом случае не прилетят вовремя. Все крайне плохо, но провидение над нами сжалилось. Хотя… Ты ведь все равно не веришь в провидение. Пусть будет флуктуация. Но на случайности нам отныне полагаться нельзя. На чудо – тоже.

– Вы хотите восстановить корабль? – Задаю наводящий вопрос, предполагая, что кок попросит о другом. «Олимп» не подлежит ремонту в той степени, которая позволит уцелевшим дождаться помощи на его борту. Сомнительно, чтобы человек, принявший командование судном, этого не знал.

– Мы хотим добраться до пригодной для высадки планеты, – выдавливает наконец новоиспеченный старший офицер. – А ты – штатный малый корабль для внутрисистемных полетов. У тебя искусственный интеллект, немногим уступающий искину «Олимпа». Придумай что-нибудь! Ты все-таки не калькулятор, а продукт корпорации «Хьюман Роботикс Нейро»!

Компаньон экзотической звезды – красный карлик. Он скромно тлеет угасающим угольком всего в нескольких сотнях астрономических единиц от места, где безвольно дрейфует искалеченный транспорт. Уцелевшие приборы наблюдения «Олимпа» позволяют разглядеть, что вокруг тусклого светила кружится семейство экзопланет. Их орбиты умещаются в условном диске с радиусом в три астрономические единицы. Жалкое подобие систем, на которые положило глаз людское племя. Но человек жив надеждой, и для ошметков экипажа таковую олицетворяет каменистый шар чуть массивнее Земли в местной и узкой донельзя зоне Златовласки.

– Моей мощности, тоннажа и ресурса не хватит, чтобы доставить к искомой планете всех и сразу, – поразмыслив немного, отвечаю я. – По той же причине мне не под силу отбуксировать большой транспорт к Надежде, но есть другой вариант. Я могу вытолкнуть «Олимп» на орбиту, по которой он будет сближаться с системой красного карлика раз в несколько лет. Мы сможем использовать такие периоды, чтобы спускать людей и оборудование на планету партиями.

– Приемлемо, – пыхтит старший офицер.

– Возможно, вы еще измените мнение, – предупреждаю заявил я. – Те, кто останется на «Олимпе» ждать своей очереди, должны вновь погрузиться в анабиоз. Это сэкономит скудные ресурсы судна и энергию для поддержания систем жизнеобеспечения. Они, кстати, дышат на ладан и до маневра предстоит их хорошенько подлатать. Еще рекомендовал бы развернуть солнечные батареи.

– Знать бы, как, – невесело усмехается он.

– Подскажу, – заверяю я. – И еще… Расстояние между «Олимпом» и планетой все равно останется слишком большим для использования челноков.

– Что это значит? – Он хмурится.

– Одним из звеньев в транспортной цепи должен стать я. Чтобы доставить шаттлы к конечной точке маршрута, мне придется занять орбиту, которая позволит попеременно сближаться с планетой и «Олимпом». Вы останетесь без моей поддержки.

– Надолго?

– Полагаю, да.

– Что за чушь? – Старший офицер удивленно поднимает брови, отказываясь верить в услышанное.

– Мои расчеты показывают, что покинуть занятую орбиту уже не смогу, потому что во время маневра с «Олимпом» выработаю практически весь свой энергоресурс. Я – не буксир.

– Как управлять тем, что осталось от «Олимпа», без искусственного интеллекта? – вопрошает вслух старший офицер. – Многие члены экипажа с необходимой специализацией либо погибли, либо выбиты из строя. Мы не сможем!

– Ради выживания людей, оставшихся на борту, всем нам придется взвалить на себя несвойственные задачи. В конце концов, и я – не буксир.

Он сникает. Доводов у него нет, а мне практически нечем его утешить.

– Восстановить старшего брата, боюсь, уже невозможно, но базовые алгоритмы переустановлю, – обещаю я. – И прощаться с вами, офицер, я не намерен. Чтобы обеспечить сообщение между планетой и «Олимпом», мне время от времени придется проводить коррекцию курса. После выхода на расчетные орбиты, мне придется экономить энергию. Поэтому вспомогательная система будет погружать меня в гибернацию каждый раз, когда во мне нет острой необходимости.

– Харон, – потрясенно бормочет кок. – Кто бы мог подумать, что аббревиатура окажется столь меткой.

День В

– Харон? – Девичий голосок, пробудивший мое сознание, полон любопытства. Он доносится из переходной галереи, пуповина которой еще связывает меня с «Олимпом». – Его так зовут?

– Производное от аббревиатуры корпорации, которая его произвела, – важно отвечает ей молодой басок. Люк в переходной камере открывается, позволяя разглядеть собеседников – коренастого шатена из младших членов экипажа и его спутницу. Она немножко повыше кавалера, рыжеволоса, из недавно пробужденных колонистов.

– Какой он огромный!

Девичий голосок звенит неподдельным восторгом.

– Ты не видела снаружи наш «Олимп», – улыбается шатен. – По сравнению с ним, Харон – мелкая букашка.

– Хороша букашка, – хихикает девушка. – Старший офицер сказал, что в нем поместится несколько десятков человек, а еще он возьмет груз с машинами и потянет за собой целый шаттл на антиграве. А еще говорят, что Харон разумный. Цифровая личность. Следи за язычком, а то обидится!

– И как скажет что-нибудь в ответ!

– И скажет! Харон, привет!

– Приветствую отважных первопроходцев, – откликаюсь я, и слышу в ответ радостный смех.

Парочка, навестившая меня, немного опередила десантную группу, о формировании которой мне доложилась вспомогательная система. Людям нетерпелось покинуть тесные своды умирающего корабля. Их ждала новая жизнь и неизведанная планета, которую на «Олимпе» предсказуемо назвали Надеждой. Плоские равнины манящего мира покрывает удивительной красоты ковер из мха, и ничего сложнее этой формы жизни не наблюдается. Возможно, потому, что магнитный щит планеты слабее земного, из-за чего радиационный фон на поверхности несколько превышает привычный.

– Только представь, какими должны быть там полярные сияния, – с завистью вздыхает старший офицер. Будь его воля, он отправился б на Надежду с первым шаттлом, и в определенной степени я его понимаю. С момента катастрофы прошло чуть менее двух лет. Практически все это время мы с «Олимпом» тащились к системе красного карлика на допотопной скорости. По пути даже удалось придать огрызку некогда мощного корабля вращение, чтобы создать подобие гравитации, иначе первая же высадка на планету обернулась бы катастрофой. Люди быстро отвыкают от силы тяжести, хоть и не всегда признаются. И к сожалению, не только в этом.

Я склоняюсь к мнению, что высадка людей на незнакомую планету – ошибка, и безуспешно пытаюсь убедить старшего офицера не рисковать. На первых порах Надежду стоило б исследовать автоматами. Собрать несколько дронов, которых при форс-мажоре можно даже бросить на планете, не составит труда. Увы, капитан остается глух к аргументам. Он не напоминает более испуганного кока, которым виделся в первый день нашего близкого знакомства. Сейчас его больше тревожит перспектива остаться запертым в металлическом теле «Олимпа» надолго.

К моменту, когда «Олимп» очутился в точке, максимально близкой к Надежде, старший офицер забил мой трюм контейнерами, которые шаттлу предстоит спустить на поверхность вместе с передовым отрядом добровольцев. Недостатка в желающих отправиться на планету не наблюдается. Не знай я о тонкостях человеческой натуры, принял бы оптимизм за болезнь.

– Харон, до свидания, – звенит знакомый девичий голосок, когда шаттл готовится отделиться от меня, чтобы начать падение к голубой с прозеленью планете. – Была рада знакомству!

День Д

– Харон, это «Гермес»! Харон, ответь!

Настойчивый призыв вырвал меня из цепких объятий небытия, в которых я пребывал последние несколько месяцев, огибая красный карлик по вытянутой дуге. Мужской голос взывает на аварийной частоте одного из шаттлов и на заднем фоне я отчетливо слышу стенания и плач. Как непохоже на чувства, с которыми спускалась на твердь первая партия поселенцев во время моего предыдущего бодрствования.

Пионеры нашли планету пригодной для заселения. Прибывшие основали на месте высадки поселок, который стал быстро расширяться. Через несколько лет ему предстояло принять новую группу колонистов, ожидающих очереди в криокапсулах. К этому времени форпост цивилизации должен был стать независимым как минимум от поставок продовольствия, запасы которых на «Олимпе» стремительно сокращались. Старший офицер уже задумывался над введением пайков. Для кока он оказался человеком прозорливым.

– Требуется поддержка, – пилот «Гермеса» заходится кашлем.

– «Гермес», помощь какого порядка требуется? – уточняю я, просматривая данные, накопленные вспомогательной системой. То, чем она располагала, веяло тревогой. Шаттл нес в себе угрозу, и я инстинктивно поджал крылья солнечных батарей.

Благорасположенность Надежды оказалась обманчивой, что только подтверждало известный тезис о правилах, которые пишутся кровью. Колонизация планет земного типа разрешалась только в том случае, если прежняя биота зачищалась вплоть до последнего вируса. Но в нашем случае выбирать было не из чего, а выжигать – не чем.

Аккурат перед высадкой следующей партии, в поселке начался мор. Эпидемию вызвал земной патоген, видоизмененный контактом с автохтонной биотой. Возможно, будь у поселенцев больше времени, знаний и ресурсов, на мутанта нашлась бы достойная управа, но ни того, ни другого, ни третьего в распоряжении молодой колонии не было. Зараза оказалась респираторной и высоко вирулентной. К моменту старта шаттла с поверхности, выживших в поселке насчитывалось чуть более десятка.

– Харон, начинаю сближение, – хрипит «Гермес». – Стыковка – по готовности.

– «Гермес», в стыковке отказано, – я испытываю искреннюю горечь, что вынужден произносить страшные слова. – Ты ставишь под угрозу людей, оставшихся на «Олимпе».

– Харон, очнись, – взрывается негодованием пилот шаттла. – Нам требуется срочная эвакуация на «Олимп»! Нам нужно его медоборудование!

– Прости, «Гермес», я не могу рисковать жизнями людей.

– Будь ты проклят, бездушный приемник, – голос на несколько мгновений прерывается надсадным кашлем, а затем продолжает. – Я иду на таран.

Осуществить задуманное он, впрочем, не уже не может. Патоген добивает пилота «Гермеса» прежде, чем шаттл ложится на нужную траекторию. Челнок, лишившийся управления, клюет носом и срывается вниз – к голубовато-зеленому полумесяцу Надежды. Вспомогательная система уговаривает меня успокоиться и уснуть, но я не могу оторвать взгляда от крылатой машины, пока ее грациозный силуэт не охватывает пламя. Чуть позже шаттл рассыпается яркими искрами в плотных слоях атмосферы. В этом погребальном костре сгорает надежда «олимпийцев». Получив известие о печальной судьбе колонии, экипаж принимает решение лечь в анабиоз. Бодрствовать на борту остается всего три человека – старший офицер, его помощник и один из несостоявшихся колонистов второй партии. Они клянутся следить за тем, чтобы в криокапсулы товарищей бесперебойно подавалась энергия. Уходящие в сон видят в них героев. Мне же кажется, что они просто боятся гибернации.

День Е

– Харон? Ты слышишь меня?

Вспомогательная система растолкала меня настойчивыми сообщениями с поверхности планеты, которую я давно отказался называть Надеждой. Откликаться не хотелось. В первый год после мора ко мне часто взывали роботизированные системы, уставшие от одиночества и ищущие в далеком собрате призрачное утешение. Я не мог подарить им цель или смысл. Сигналы стали поступать все реже, пока однажды просто не умолкли. Однако на сей раз вспомогательная система уверяет, что снизу пытаются достучаться вовсе не автоматы.

Голос, едва различимый за пеленой помех, вполне человеческий и кажется знакомым. Кто-то выжил? Но разве это возможно? Ксеноки? Ну нет! Это просто невероятно.

– На связи, – отзываюсь я.

– Он здесь, – радостно восклицает голос, и я узнаю его по обертонам. Он принадлежит той самой рыжеволосой девушке, что много лет назад кричала мне «До свидания».

– Прием! Харон, родненький, как я рада тебя слышать! Было тяжело, но… Мы выжили!

– Ты не одна? – задаюсь уточняющим вопросом, попутно знакомясь с данными сканеров. Они отмечают на поверхности три активные метки. Из двух с половиной сотен спустившихся на дно гравитационного колодца…

– Нас трое, – честно признается она.

– Поселок многие годы пустовал, – уточняю я, сверившись с архивными данными вспомогательной системы. – Где вы были все это время?

– Очень-очень далеко от поселка, – туманно отвечает собеседница. – До эпидемии в разные уголки Надежды отправили несколько разведгрупп. Мы должны были провести изыскательские работы. Потом, когда это случилось… Очнулась через несколько дней, а вокруг… Господи, я думала, что осталась здесь совсем одна. Чуть с ума не сошла. Каждый из нас добирался обратно по одиночке, а тут уже все мхом поросло. Знал бы ты, сколько усилий пришлось приложить, чтобы заставить работать этот проклятый передатчик. Где шаттл? Остальных эвакуировали? Их удалось спасти?

– Никого, – с грустью сообщаю я, осторожно прощупывая частоту «Олимпа». Корабль подозрительно молчит. – Шаттл потерпел аварию при взлете.

– Боже, – голос по ту сторону дрожит, а потом в нем просыпается тревога. – Что с «Олимпом»?

– Большей частью законсервирован, – уклончиво отвечаю я. – Люди на корабле погружены в анабиоз.

– Нам нужна помощь. Требуются рабочие руки, специалисты, оборудование, ресурсы. Сообщи на «Олимп». Патоген взят под контроль! Похоже, мы приобрели иммунитет.

Я благоразумно молчу.

– Харон?

– Мне кажется, это не лучшая идея.

– Харон, о чем ты?

– Я не имею права рисковать жизнями тех, у кого нет иммунитета.

– Если ничего не делать, они умрут в криокамерах, – ужасается она.

– В гибернации они все же имеют небольшой шанс выжить и дождаться помощи, – сухо возражаю в ответ.

– Шанс есть только здесь, на планете! До ближайшей обитаемой системы зов о помощи будет идти еще много лет!

– Прости меня, – я блокирую сигнал и ставлю помехи на частоте вещания с поверхности, чтобы сигнал не пробился к «Олимпу». Не стоиит искушать людей новой надеждой. Ее попросту нет. Если бы я имел слезные железы, то сейчас бы заплакал. Люди сделали меня несчастным и сентиментальным.

День Ж

– Харон! Проклятый лгун!

Никогда досель меня не будили грубостью, но все когда-нибудь случается впервые. Голос выразительно пылает гневом, и я мысленно окрестил его хозяина Прометеем.

– Ты меня, наверное, не помнишь, а я с тобой однажды знакомился, – распаляется собеседник. – Давно, очень давно я посещал тебя со своей девушкой. Потом она отправилась на Надежду. Я должен был воссоединиться с ней со следующей партией, но ты убедил всех, что планета враждебна! Ты солгал! И утаил сообщение от выживших!

– Я спас выживших на «Олимпе», – напоминаю я, подавляя негодование. Он несправедлив ко мне. Я руководствовался общими интересами. Что же до частностей… В его словах присутствует доля горькой правды. Угрызения совести заставили меня время от времени просыпаться и наблюдать за тем, что происходило в поселке, пока это позволяют камеры роботов, которые сохраняли функциональность. К сожалению, надолго их не хватит. Туземный мох стал агрессивней, и стремится не только покрыть, но и переварить все, до чего может дотянуться, включая человеческие тела.

Пережившие эпидемию еще напоминают знакомых мне людей, но с каждым днем сходство тает. Колонисты постепенно превращаются в подобие леших из земных сказок. Попытки отодрать мох, попавший на кожу, неизменно заканчивается сильным кровотечением и жуткими, глубокими шрамами. Так что, боюсь, Прометей весьма разочаруется, когда увидит, во что превратилась за время разлуки его возлюбленная. Впрочем, предупреждать я его не стану, тем более, что это уже ни на что не повлияет. Ставки сделаны и герой несется к планете, выжимая из антигравов шаттла, угнанного с «Олимпа», максимум.

Прометей умыкнул последний действующий челнок, которым располагал корабль, и теперь безрассудно тратит скудные запасы энергии на то, чтобы крыть меня последними словами. Что ж, если ему станет легче… В конце концов, Прометею предстоит лететь к Надежде еще несколько недель, и, возможно, он вспомнит о манерах.

Украдкой усилив мощность канала связи, я взламываю систему управления челнока и подключаюсь к внутренним камерам. Прометей, как ни удивительно, отчасти действительно напоминает героев древних человеческих мифов – как их изображали поздние художники. Этот человек зарос густой бородой и украшен длинной пепельной шевелюрой. В глазах горит огонь фанатичной ненависти, которую беглец с «Олимпа» сейчас выплескивает в эфир. Однако он не был безумцем и основательно подготовился к высадке. Шаттл забит инструментами и полезным оборудованием, заимствованными из запасов «Олимпа». Как ему удалось провернуть все это под носом старшего офицера и подручного из бодрствующей смены, остается догадываться.

В глубине трюма замечаю кое-что любопытное. Это резервный контейнер с универсальным топливом! Где он его нашел?! В доступных мне грузовых списках «Олимпа» ничего подобного не упоминалось. Пока Прометей продолжает плеваться огнем, я знакомлюсь с проведенными им расчетами курса. Хитрец, похоже, пытается спровоцировать меня на сближение. Неужели перед покорением Надежды он собрался взять паромщика на абордаж? Смельчак! Мысленно улыбаясь, я вношу несколько корректив: меняю курс, траекторию и угол входа шаттла в атмосферу. Последним штрихом блокирую ручное управление и, чтобы Прометей не догадался о произошедшем раньше времени, вписываю в систему управления челнока правдоподобную программу симуляции полета. В свое время, конечно, это окажется для пилота неприятным сюрпризом, но сохранит ему жизнь, а челноку – относительную целостность. Мы разминемся на безопасном расстоянии, а взлететь с Надежды шаттл уже не сможет. Прометей сделал свой выбор – не мальчика, но мужа.

День И

– Харон – растяпа!

Главный «олимпиец» мечет молнии, уподобившись Зевсу. Его ярость пробудила меня, едва я заснул, устав выслушивать обвинения Прометея. Старший офицер визуально сильно постарел, но одновременно обрел в изрезанном морщинами лице печать властности. Удивительно, поскольку в подчинении у него теперь числился всего один бодрствующий человек, тогда как остальные по-прежнему заточены в криогенные капсулы.

– Как ты мог пропустить предателя к Надежде? – грохочет «Зевс». – Он обрек нас на заточение! Ни один из нас отныне не сможет покинуть «Олимп»!

«А как вообще допустили его побег?», – думается мне, но в ответ дипломатично замечаю иное: – Что я мог сделать, капитан?

– Сбить предателя, – рявкает он, будто это помогло бы вернуть шаттл на «Олимп». Похоже, старший офицер просто ищет оправдание собственной близорукости.

– У меня нет оружия, – заверяю я.

– Мог состыковаться, чтоб тебя! Он же шел на сближение!

Последнее замечание «Зевса» зароняет во мне сомнения в его искренности. Выходит, либо с «Олимпа» внимательно следили за беглецом, но по неизвестной причине сохраняли радиомолчание, либо старший офицер был заранее знаком с расчетами Прометея. Не был ли план абордажа их общим детищем? Но почему? Разве я не хранил лояльность «Олимпу»? Разве не доказал преданность экипажу и пассажирам? Разве не я блокировал распространение патогена? Или с их точки зрения, мои поступки можно трактовать иначе?

– У меня нет склонности к суициду, – устало сообщаю я, отгоняя параноидальные мысли.

– Вот как, – усмехается «Зевс». – Знай же, Харон, это твое проклятье! Ты обречен вечно болтаться между Надеждой и «Олимпом», без права пристать где-то надолго.

– Я с гордостью несу эту тяжкую ношу, – смиренно соглашаюсь я.

Он завершает сеанс, бормоча под нос обидные упреки.

День П

– Харон – цербер!

– Харон – предатель!