Прыжок в устье Леты

ПРИЗРАК – ФАНТОМУ. ПОЛУЧЕНА ИНФОРМАЦИЯ ОТ НАСТАВНИКА ХИМЕРЫ. ПЕРЕД ОТБЫТИЕМ НА НАДЕЖДУ ХИМЕРА СООБЩИЛА, ЧТО ЕЙ ИЗВЕСТНА ИСТОРИЯ ПРОИСХОЖДЕНИЯ ПРИЕМЫШЕЙ, НЕСМОТРЯ НА ПРОВЕДЕННОЕ РЕКОНДИЦИОНИРОВАНИЕ. ТАЙНУ ЛИЧНОСТИ РАСКРЫВАТЬ НЕ НАМЕРЕНА. ПОДТВЕРЖДЕНО АРХИВАРИУСОМ.

…Нет, ребята, краплеными картами со мной лучше не играть. Шулеров я на дух не перевариваю. Игрище, в которое меня втравили, и раньше пахло дурно, а теперь и вовсе смердит. Тройным одеколоном облейся, а зловония не перебить. Я, конечно, тоже хорош! Боевик! Отряд аборигенов уложил, а сам без царапинки, хоть в учебник вписывай, да диверсантов по нему учи. На Гиганде такое чтиво точно устроило бы фурор. А подайте-ка, благородие, за ратный труд нашему бравому групп-егерю медальку, да плесните крепкого, чтоб в жар бросило и румянец вернуло!

Иной алаец может и гордился бы успехом, случись подобное в устье Тары, а по ту сторону бруствера выплясывали крысоеды. Имперцы бесстрашным сынам герцогства, конечно, не чета, но не больные и чем попало вооруженные мальчишки. За что их, и меня – за что? Последнее человеческое вытравить хотят. Так не логичней ли сменить живого снайпера на послушный автомат? Машина вопросами задаваться не будет, если, конечно, не запрограммирована. Почему роботам убивать людей запрещено, а нам – хоть и в порядке исключения – можно?

Дураку понятно, пядей на лбу не считай, сбой дрона вызван искусственно. Вопрос только, кем. Угадайте, детки, кому понадобилась показательная бойня? Ольге? Совсем не исключено. С высокой, сказал бы, долей вероятности. Барышня на поверку цинична, по жесткости за пояс заткнет весь персонал убогой миссии, и ради успеха операции готова зайти беспримерно далеко. Кому, если не ей, сейчас претендовать на дивиденды? Сектор, заметьте, успешно зачищен, у аборигенов в обозримом будущем вряд ли появится возможность собрать еще один поисково-карательный отряд, если вообще появится желание сунуться к площади. Разве не так? А история нас потом оправдает, как апологетов правильной и единственной верной стороны. Ведь мы и только мы олицетворяем добро, и оно у нас всегда лучшее, исключительное, с мощными кулаками, чтобы отбить у зла любое желание высунуться. Коль взялись творить благое и светлое, то, считай, наверняка, наотмашь, с оттяжкой, с размахом, до победного конца. Потому, видимо, мы издавна любим совмещать и складывать вместе удивительно разные понятия: гуманитарная операция, принуждение к миру, несокрушимая свобода, активная оборона.

Но если не Ольга? Если торчат за инцидентом чужие ушки? Всеволод наш Маркович – чем не кандидат? Он сотоварищи спят и видят, как избавиться от нелюбого гостя, но так, чтобы вроде сам вляпался. Не хочется баюну потом перед мировым советом крупом ерзать, да девицей краснеть. Оно и понятно. Ольга, опять же, ему чем-то дорога. Будто не координатор вовсе, а дочь приемная. А я – что? Меня не жалко. Был прогрессор и нет его. Подавай следующего, авось лучше будет. Старый ханжа!

Есть, братцы, и третий вариант. Не самый, возможно, очевидный, но зато интригующий. Я этим вариантом, между прочим, могу на диссертацию по теории заговоров претендовать и почетное место на ярмарке тщеславия. Что если и Ольга, и Всеволод Маркович – не игроки, а фигуры на доске? Что если вся эта операция – фикция, чудовищный обман, и не аборигены, а я – главный объект в немыслимом по жестокости эксперименте? Что если кто-то там, наверху, усомнился в том, что мы, земляне, достигли наивысшей точки развития и достойны жить в светлом, уютном, добром мире без войн и страдания? Каково? Имеет версия право на существование? Вполне. С высокой, опять же, долей вероятности.

Ну ничего, я выведу кого бы то ни было на чистую воду. Пусть сам вымазан по уши, и совесть все чаще стыдливо молчит, но истина – вот моя индульгенция. Ключик к заветной дверце, за которую упрятано это сокровище, у меня практически в кармане. Ох, знали бы мои кураторы, что было в следопытовом планшете, забегали бы, заметались как тараканы под ярким светом. Но я приберег сюрприз на потом, а пока всячески демонстрирую обитателям бункера маску безоговорочной лояльности и в доказательство преданности общему делу трофей с застежкой сдал. При свидетелях и едва ли не с порога. Всеволод Маркович, разглядев в планшете листки с местными закорючками, просто запрыгал от восторга на своих коротких ножках. Невдомек ему, что самое ценное я оставил себе. Ольга, разве что, заговорщицки улыбнулась, однако открыто скепсиса не выказала. И на том спасибо. Глупо верить в мою честность после того, что со мной сделали. Непредусмотрительно…

…Все больше уклоняясь от согласованного с координатором маршрута, где дворами, а где прямиком сквозь здания, через выбитые мародерами окна и выломанные ими же двери, Никифор держал путь к известной только ему цели – двухэтажному особняку на городской окраине. После спонтанной зачистки, уничтожившей наиболее боеспособных аборигенов округи, Еловский не искал встречи с теми, кто жаждал бы отмщения. И хотя координатор уверяла, что контакт с группой следопыта был случайным, он подозревал, что дозорный автомат не мог проморгать движение целого отряда.

Здание отмечалось на карте следопыта, о которой Еловский умолчал, чтобы оставить себе, и оно же – вот ведь какое изумительное совпадение! – обозначалось в базе данных миссии. Под ним скрывался вход в шестой бункер, который по неясной причине предпочитали не поминать всуе Ольга и Всеволод Маркович. Еловский мысленно пожал плечами. На их месте он бы давно подчистил старые архивы. Наивно полагать, что прогрессор с его стажем, навыками и любопытством не способен обойти защиту локального информатория и получить доступ к нужным сведениям. Дилетанты!

Район, в котором он вскоре очутился, разительно отличался от центральных. Предместье избежало тотального, варварского разграбления и вандализма, хотя и казалось таким же брошенным и необитаемым, как и весь остальной город. Причину Еловский обнаружил довольно скоро. Пригород находился под властью одичавших псов, сбившихся в стаи. Никифор не питал иллюзий: четырехлапые вряд ли довольствовались крысами или змеями, которых в городе расплодилось великое множество, если представлялась возможность загнать добычу крупнее.

На одну из свор Еловский чудом не напоролся в паре кварталов от искомого объекта. Хаотичная россыпь приземистых строений, между которых теснились кривые улочки, зажатые ветхими заборами, скрадывали звуки, иначе бы он услышал приближение зверья издали – гипнотический, приглушенный топот множества лап, разноголосое тявканье, рычание и поскуливание истекающих слюной глоток. Никифор прижался к стене дома, мимо которого проходил, и, не шевелясь, наблюдал, как в паре десятков шагов от него текла неспешным потоком хищная стая, распространяя вокруг ауру голодной злобы и нестерпимую вонь. Многократно умноженный, тяжелый и тягучий запах псины буквально просачивался сквозь фильтры плотной маски, заставляя человека брезгливо морщиться.

Течение живой массы неожиданно исторгло из себя крупного лохматого пса с желтыми подпалинами. Зверь замедлил бег и озабоченно поводил блестящим носом, принюхиваясь к воздуху. Потом он остановился и повернул морду в сторону стены, с которой слился человек. Никифор почувствовал, как стекает по спине холодный пот, и приготовился выхватить скорчер, но пес сел, и, высунув язык, принялся чесать за потрепанным ухом, став похожим на обычного дворового барбоса. Закончив с неотложной процедурой, лохматый потрусил параллельно движению сородичей, а затем слился с общим потоком.

Стая растворилась в глубинах квартала, но Еловский выждал несколько минут. На Земле, думалось ему, нужно обязательно отыскать создателей камуфляжа и пожать руки. Костюм не просто превращал в невидимку, но и блокировал запахи владельца, а если б флюиды страха разнесло по округе, ему не помог бы и верный скорчер. Тут, наверняка, потребовался бы огнемет, надежный ранцевый огнемет. Сухопутные зверюги с известных ему землеподобных планет как правило боятся пламени, и туземные собаки, пожалуй, вряд ли служили исключением.

Особняк, к которому вскоре вышел Никифор, выглядел на фоне соседних строений чем-то инородным. Сложенный из камня, скрепленного известковым раствором, этот двухэтажный дом казался слишком большим, слишком высоким и слишком хорошо сохранившимся. Территория вокруг была обнесена прекрасно сохранившейся высокой каменной оградой с гребнем изъеденных коррозией чугунных пик и кованными ажурными воротами, покрытыми струпьями ржавчины.

Улица, на которой стоял объект, была запружена остовами грузовиков и автобусов. Здесь, в узком ущелье частной застройки, застрял, да так и остался стоять навечно, большой конвой. В голове и хвосте колонны темнели узнаваемые силуэты броневиков, поставленных так, чтобы блокировать любое движение извне. Пространство еще хранило следы панического бегства: лоскуты линялого тряпья, ошметки растерзанных дорожных сумок из пластика, выползки полимерной пленки, огрызки фольги и осколки стекла, рассыпающиеся в прах гильзы. Все это было втоптано множеством ног в мостовой камень и плитку самого двора, ступени особняка, ведущие к сумеречному холлу.

Искусственный «ковер» неприятно пружинил под ногами, вызывая у Никифора чувство, будто он шел по чему-то живому. От кого спасались бегущие люди, в кого стреляли? Колонну преследовали метаморфы, либо сами чужаки? Или же огонь – злой, кинжальный, в упор – велся по тем, кто тоже стремился попасть в бункер, но по каким-то причинам был лишен права на место в убежище? После недель, проведенных на Надежде Еловский мог принять за объяснение любое безумие.

На колонне у врат зеленела покосившаяся табличка с угловатой вязью. Окисление сделало некоторые символы практически нечитаемыми, но общий смысл был понятен.

– Департамент бережного развития, – произнес Никифор вслух и, оглядевшись, добавил уже от себя: – Злая ирония.

Кто-то очень давно, настолько, что петли успели схватиться намертво, оставил между ажурными половинками щель, сквозь которую мог бочком пройти человек. Но когда-то, очевидно, ворота были распахнуты настежь. Еловский остановился и задумчиво поднял с земли голову пластмассового пупса. Один глаз куклы приоткрылся, позволяя рассмотреть край стеклянной радужки ярко-зеленого цвета. Никифор осторожно положил игрушку на место и быстрым шагом направился в особняк. Следы бегства вели его к широкой лестнице, ведущей к тяжелым створам, перекрывающим проход.

Гермозатвор с честью выдержал натиск пуль и попытки подрыва, покрывшись оспинами и окалиной, но перед тяжелым лазерным резаком землян оказался бессилен. Луч когерентного света пробил врата насквозь и перерезал запоры. С тех пор прошло много лет, и теперь, чтобы приоткрыть створу, Еловскому пришлось навалиться плечом и крякнуть от натуги. Люк подался нехотя, со скрежетом, пропуская человека в жерло тоннеля, населенного призраками прошлого.

В бункере, значительно большем чем тот, что занимала миссия, царствовали мрак и ватная тишина. Еловский нашел распределительный щиток и пощелкал рубильниками. Энергии в сетях не было. Источник, их питавший, либо блокировали, либо он просто иссяк, и чем дальше Никифор углублялся в убежище, тем больше склонялся ко второму варианту. Подземелье было мертво, как и его обитатели.

Первый уровень, судя по надписям на стенах, некогда отводился под жилые отсеки. Теперь его коридоры были пусты, а металлические двери в кубрики плотно закрыты. За теми, что Никифору удавалось вскрыть, фонарь выхватывал из темноты мумифицированные останки аборигенов – в военной форме и гражданской одежде, разного роста, сложения и пола. Эвакуация с поверхности, видимо, никого не спасла. Болезнь косила людей, несмотря на отфильтрованный воздух и, возможно, замкнутый цикл жизнеобеспечения. Население бункера, скорее всего, сокращалось довольно быстро, но исчезло не одномоментно, поскольку кто-то, чудом сохраняя рассудок и силы, все же укладывал тела умерших и запечатывал помещения.

Осмотрев галереи первого уровня, Еловский спустился на второй, где его ждала та же картина. Почему следопыт нанес бункер на карту, оставалось догадываться. Возможно, где-то ниже сохранились арсеналы или запасы продовольствия, но желание продолжать осмотр у Никифора давно улетучилось. Он понял, что пора поворачивать назад, и мысленно ругал себя последними словами за бесплодную авантюру, когда луч нашарил отсек, створа в который была чуть приоткрыта. Сердце застучало быстрее.

Помещение оказалось просторнее осмотренных ранее и, видимо, служило подобием детского сада. Стены отсека украшали узнаваемые картинки: улыбчивое желтое солнышко, плачущие тучки, зеленые холмы, уютные домики, причудливые зверушки и человеческие фигурки, держащиеся за руки. В дальнем углу, за куцым рядком пустых двуярусных кроватей со свернутыми матрацами, покрытыми ворсом пыли, возвышалась горка пустых консервных банок, рядом с которыми лежали цветные кубики. В противоположном краю стоял открытый стеллаж, полки которого занимали несколько книг и игрушки. Совсем не такие, что Никифор видел на витрине павильона метаморфов. Те были яркими, ладными, блестящими, словно только сошедшими с фабричного конвейера. Игрушки, которые развлекали детей бункера, передавались из рук в руки, все чаще ломались, но тут же заботливо чинились, и, конечно, давно не имели привлекательного вида.

Еловский взял с полки первую попавшуюся книжку и, открыв первую же страницу, обнаружил, что держит фотоальбом. На снимках – пожелтевших и мутных – были запечатлены дети. Целая группа – от совсем еще малышей на руках у матерей до вполне самостоятельных сорванцов. С каждым листом число ребятишек таяло, а лица воспитателей старели, а потом исчезли вовсе. На последней карточке стояли, тесно прижавшись друг к дружке, несколько неулыбчивых мальчишек от ясельного до предшкольного возраста и девочка лет четырех. Несладко им было в подземелье.

Никифор, сам не понимая для чего, бережно убрал фотографию во внутренний карман. Мысли путались, и на душе скребли кошки. Постояв немного, Еловский привел дыхание в норму и отправился обратно. Он вышел в галерею, все еще удивляясь тому, как легко ориентируется в заброшенном бункере, уверенно миновал несколько разветвлений, не сбившись с намеченного курса, а потом каким-то звериным чутьем почуял, что находится в убежище не один. Никифор перешел на мягкий, неслышный шаг и вытащил из кобуры скорчер.

У выхода, опершись рукой о тяжелое полотно гермозатвора, стоял Всеволод Маркович с белым как мел лицом, словно увидел не Никифора, а приведение.

– Что-то нашел? – спросил он тоном, чуть выше обычного.

– Нет, – соврал Еловский, стараясь говорить обыденно, словно увидел знакомого, с которым встречался на том же месте по десять раз на дню. – Пусто здесь. Безжизненно.

– Пусто, – сдавленно повторил Всеволод Маркович. – Безжизненно.

– А вы что здесь делаете? – поинтересовался Никифор.

– Молодость вспомнил, – замялся глава миссии, избегая смотреть Еловскому в глаза. – Я ведь этот бункер лично открывал.

– Вот как, – сказал Никифор, пряча сарказм и усмешку.

– Давно это было, – ответил Всеволод Маркович и голос его был подобен бункеру – пустым и безжизненным. – Думал, забылось все. Оказалось, нет…

…Струхнул Всеволод Маркович, как есть, да так, что маска отеческая набок сползла. Он внешне постарел даже, будто сам прогерию подхватил. И больше всего, чую, пугает его мысль, что в становище наше я не вернусь. Будто у меня альтернатива имеется в запасе. Куда тут податься? К аборигенам, разве что. Но я для них нелюдь, не иначе. Знамо, проходили.

Что ж я в заброшенном бункере эдакого разузнать мог? Интрига! И самому теперь дюже интересно. Но беспокоить старика расспросами тревожно. Вижу, не в себе патрон, вот-вот резьбу сорвет. Как я потом отцу в глаза смотреть буду? Извини, батя, угробил твоего давнишнего товарища, довел грешным делом до инфаркта. Сердечко у него было большое, но слабое. Так что больше весточек с Надежды не жди. Бр-р-р!

Всеволод Маркович, конечно, пытается держаться бодрячком. Но скрыть, что сопровождение отбившегося от рук сопляка отнимает у него последние силы, не может, и сам это прекрасно понимает. Кажется, рухнет вот-вот, да только страх на ногах держит. Поэтому тараторит Всеволод Маркович всю дорогу без умолку: про то, как они с моим отцом бункера нашли, как гермозатворы вскрывали, как полудохлые реакторы гасили и затем утилизировали. Плохонькие реакторы были, беда одна. В шестом он вообще почти сдох, энергии только на аварийное освещение хватало. Но разве что-то другое на Надежде было долговечнее? Здесь все на последнем издыхании: аборигены, их убогая цивилизация, сама разоренная планета. Консервы, разве что, тут выпускались едва ли не бессрочные, поскольку наполовину из синтетики. На запах и вкус что резина вяленая, но когда есть нечего и такому до слюнок рад.

Вскоре Всеволод Маркович монотонным бубнежом меня вконец утомил, и я сам не заметил, как перестал на словесный поток внимание обращать. Общий фон: о таком вспоминаешь, только если исчезает. Погрузился в себя, а внутри бессловесная тоска. Мыслей путных нет, душа ноет, хоть в петлю лезь, и старый снимок из бункера грудь огнем жжет.

По возвращению сдал Всеволода Марковича на руки медику, послонялся немного рядом, чтобы убедиться, что беспокоюсь напрасно. Мужик он еще крепкий, многих переживет, если близко к сердцу чужие выходки принимать перестанет. Потом заглянул на камбуз, выпросил у деда Клауса кружку крепкого чая, и заперся в своем отсеке от чужих глаз. Выудил из-за пазухи фото, приглядываюсь, и осознать не могу, чем он трепет вызывает.

Снимок сделан в том же отсеке, где я его и нашел. На заднем фоне стена с картинками, но горки вылизанных консервных банок еще нет. Мордахи малышей назвал бы совсем обычными – на каждой человеческой планете таких пруд пруди. Крайний, самый маленький, даже на меня чем-то чутка похож. Я на снимках таким же выходил – насупившимся, неулыбчивым. Однако отличить детей подземелья от карапузов с других миров все же можно, хоть и не сразу поймешь, в чем. Печать обреченности на лицах. Такое, скорее, присуще взрослым, осознающим перспективы. Странно чувствовать подобное в нежном возрасте, но фото – немой свидетель. Видимо, понимали бедняжки, что кроме них и не осталось больше в бункере почти никого. А судя по тому, что снимок в альбоме был последним, вскоре, очевидно, и фотограф их покинул.

Господи, я ж своими глазами видел горку консервных банок, а только сейчас задним умом понял, что в один жуткий момент осталась малышня в бетонном склепе одна! Думать об этом просто страшно, но представляется живо, как наваждение. Те, что постарше, какое-то время бродили по сумрачным коридорам в поисках консервов, чтобы самим поесть и младших накормить. Но потом? Выбрались наружу? Или остались лежать за герметичными дверями безымянного кубрика? Если так, хуже всего, наверняка, было самым маленьким. Мука видеть, как исчезают те, кто был рядом, и пытка – остаться в склепе в одиночестве.

Раздумья так тягостны, что готов, братцы, на стенку лезть и волком сирым взвыть. Так бы и сделал, змеиное молоко, но кругом люди, а я пока не готов душу выворачивать. Мне до исповедей как безбожнику до Иордана. Не дождетесь! Я еще торжественным маршем в алайском строе по имперской столице пройду! Поэтому сижу тихонько и зубами поскрипываю, как слышу вдруг, в дверь скребут – тихонько, осторожно, проверяют, словно, не спекся ли. Открываю, а в коридоре Клаус Юрген, добрый наш Санта, с термосом мнется, и мягко выговаривает. Долго, дескать, юноша на пороге немолодого человека держать будешь? Не ровен час, расплескаю горячего. Не найдется ли пустого стаканчика?

От термоса Юргена распространяется аромат диковинных трав и мяты, и страсть как хочется к содержимому приобщиться. Да и Санта, полагаю, не просто так зашел, но дед Клаус отмахивается. Слышу, мол, не спишь. Сам, говорит, издавна бессонницей страдаю, отварами только и спасаюсь. Товарищи старые с Алтая гербарии присылают. Дай, дескать, тебя угощу, чтобы морфей не задерживался.

Я со столика карточку убрал, но, полагаю, гость полуночный ее с устатку не заметил, и стаканчик выставил. Даже подышал в него, чтобы на чистоту проверить. Старый Юрген плеснул мне с горкой, подождал, пока выпью, подлил еще. Не знаю, что он туда подмешивает, на каких снадобьях настаивает, но, чувствую, на душе легче становится, будто вместе с теплом по телу свет разливается. Не Санта, а кудесник, одним словом. Потом святой угодник удалился в свою келью, забрав пустой термос и тяжесть уходящего дня, а я сам не заметил, как прикорнул.

Мысли, мрачные, тягостные и беспросветные, перекочевали в дурной сон, который вернул меня в заброшенный бункер. Я плаксивым мальцом бродил по коридорам в поисках нужного мне отсека, обозначенного мудреным значком, распугивая шлепаньем босых ног красноглазых демонов, шушукающихся в темных углах. Смысл нужного мне символа был непонятен, но я знал, что только этот символ имеет для меня огромное, жизненно важное значение. Но когда наконец его отыскал, меня ждало отчаяние.

Я долго пытался открыть запечатанный отсек, но не получалось. Ручки, разводящие створы, были очень большими и располагались высоко, так что ни сил, ни роста не хватало, а внутри расползался липкий страх и лила горькие слезы обида, словно за жуткими дверями спрятались от меня близкие, родные, любящие меня люди. Поэтому чувствовал себя преданным и брошенным, и оттого глубоко несчастным. В конце концов, отчаявшись попасть внутрь, я сел прямо на бетонный пол, и, прислонившись к ледяным створам спиной, сидел бесконечно долго, пока не услышал жалобный девчачий крик из темноты: Ипотан! Где ты? Отзовись! Пожалуйста! Ипотан!

Проснувшись в холодном поту, я с удивлением совершил два открытия. Во-первых меня сморило в одежде – даже ботинки не стащил. Во-вторых, похоже, я видел девочку с фотографии воочию. И имя, которым она меня во сне назвала, тоже вспомнилось. Я его уже слышал однажды, давным-давно, в далеком детстве.