Грехопадение: Крылья нового Эдема

— Принеси, — повторил Задкииль. Тихо. Требовательно.

Малхиор исчез, растворился в тенях.

Задкииль снова повернулся к окну. Внизу, в Зоне Покоя, зажигались огни — люди возвращались с работы, садились ужинать, молилисьему перед сном. Они не знали его имени; они называли его «Великий Отец» и верили, что он их защищает.

Он и защищал. От хаоса. От свободы. От них самих.

Но где-то глубоко, под Храмом, в каменных недрах, которые никто из живых не видел, кто-то снова зашевелил цепями. Звук был таким слабым, что его мог услышать только тот, кто ждал. Кто боялся. Кто знал, что однажды эти цепи не выдержат.

Задкииль услышал.

— Ещё не время, — прошептал он в пустоту. — Не сейчас.

Но эхо подземелья не ответило. Только шёпот, древний, усталый, полный скорби, которую невозможно утешить, продолжал струиться сквозь камень, как вода сквозь трещину в плотине.

Лицо Иерарха было непроницаемо.

Он ждал. Он всегда ждал.

И он был готов.

Стена из белого камня поднималась из земли, как хребет исполинского зверя, уснувшего в начале времён и так и не проснувшегося. Наверху, на такой высоте, что шея затекала, если смотреть слишком долго, мерцали древние знаки, которые горели тусклым серебряным светом. Их нанёс сам Иерарх Задкииль в первый цикл после Сошествия.

Стена опоясывала весь Небесный Доминион, отделяя земли Иерарха от Пустоши, от Зоны Отверженных, где ещё теплилась воля.

Ева стояла в тени огромного обломка колонны — здесь, недалеко от Главных Врат, древних построек было больше, чем в любом другом месте. Когда-то, ещё до ангелов, здесь находился город. Теперь от него остались только фундаменты, груды битого мрамора и эта стена, которая не пускала ни туда, ни обратно.

Здесь, в южной части Зоны Возделывания, за которой ничего не было — только развалины, пепелища и те, кто сбежал, — стена достигала невероятной высоты.

— Ну и что ты там высматриваешь? — голос Ноя вырвал её из задумчивости. — Трещину, через которую можно сбежать?

Он сидел на обломке колонны, закинув ногу на ногу, и лениво вертел в пальцах заточку Евы, изучая царапины на рукояти. Ева ценила его за острый язык и умение найти выход там, где другие видели только глухую стену.

— У тебя кровь на лезвии, — заметил он, не глядя на неё. — Не твоя, думаю. Чья?

— Дориона.

Яннис, стоявший чуть поодаль, прислонившись плечом к Стене, хмыкнул. Он был старше остальных — под сорок циклов, с глубокими морщинами, прорезавшими его лицо, как русла пересохших рек, и с сединой в чёрных волосах. Короткая щетина, шрамы на предплечьях — старые, белые, полученные за попытки сбежать отсюда.

— Тот огромный мужик, который вечно пытается подлизаться к крылатым? — уточнил он.

— Он самый.

— И как он? — спросил Яннис.

— Живой, — ответила Ева, приглаживая чёрную косу на плече.

Бри сидела на корточках у Стены, обхватив колени руками, и смотрела на Еву удивлёнными глазами. Бри была пухленькой, с круглым лицом и вечно растрёпанными светлыми кудрями, которые она постоянно нервно заправляла за уши. Ей было около двадцати циклов, но выглядела она младше — из-за этой своей манеры сжиматься в комок при малейшей опасности. Бри работала на соседней борозде и дружила с Евой ещё с детства, когда их вместе определили в работные дома. Она была единственной, кто знал, что Ева иногда плачет по ночам — не от боли, от тоски. Но ничего не говорила.

— На тебя напали? — голос Бри был непривычно тихий. — Трое? А ты ты одна?

— Четверо, — поправила Ева, скривив губы. — Вместе с моей собственной глупостью.

Она провела рукой по лбу — так, как делает с самого детства, когда начинает нервничать.

— Рассказывай, — Яннис скрестил руки на груди. — По порядку.

Она пересказала вчерашний вечер ровным, почти безжизненным голосом, будто пересказала сцену из чужой жизни. Но внутри, глубоко в груди, всё ещё пульсировала тошнота. Воспоминание о том, как грубые пальцы скользят по завязкам, как чужое дыхание обжигает ухо, как мир сужается до точки...

— А потом? — спросил Ной. Его голос стал ниже, жёстче.

— А потом они вдруг испугались. — Ева сделала паузу, подбирая слова. — Не знаю, что на них нашло. Может, показалось, что идут ангелы. Дорион отпустил меня, и они убежали.

Тишина. Ветер шевельнул пряди, выбившиеся из её косы.

— Ты врёшь, — сказал Ной, не зло, скорее утверждая. — Про то, что не знаешь. Что-то было. Ты видела что-то.

Ева встретила его взгляд. Сероглазый, цепкий, читающий её как открытую книгу — книгу, написанную на языке, которого он не знал.

— Может быть, — ответила она. — Но это не важно. Важно, что я жива.

Яннис одобрительно хмыкнул.

— Дай я посмотрю плечо, — сказал он, подходя ближе. Жёсткими, но осторожными пальцами ощупал ушиб. — Кость цела. Синяк сойдёт через неделю.

— В следующий раз бей не в живот, — посоветовал Ной, протягивая ей заточку. — Иначе крылатые тебя уничтожат.

— Как думаете... он сообщит им? — спросила Ева, беря лезвие и пряча за пояс.

— Попробует. В любом случае, — холодно произнёс Яннис.

Эти тяжёлые слова повисли в воздухе. Никто не торопился их развеивать. Ной задумчиво вертел в пальцах мелкий камешек, Яннис отошёл и снова прислонился к Стене. Бри молчала.

Ева посмотрела на подругу. Что-то было не так. Бри не переспрашивала, не ахала, не задавала вопросов — просто сидела, вжав голову в плечи, и глядела в одну точку. Её пальцы теребили край хитона — нервно, мелко, будто она пыталась оторвать нитку от ткани. Это было непохоже на неё. Бри всегда переживала громко — со всхлипами, с причитаниями, с объятиями. А сейчас она молчала. И это молчание было громче любых слов.

— Бри, — тихо позвала Ева.

Та вздрогнула, будто её укололи. Подняла глаза — мутные, расфокусированные — и снова опустила.

— Я тут слышала один разговор, — сказала Бри, не глядя на неё. — Недавно.

— Какой разговор? — Ной поднял бровь, но Ева жестом остановила его.

— Пусть говорит.

Бри глубоко вздохнула, будто набиралась смелости. Её грудь поднялась и опустилась, и в этом движении было что-то испуганное, загнанное.

— Я была на площади, — начала она. Голос её был тихим, почти шёпотом — таким, каким говорят о вещах, которые не предназначены для чужих ушей. — Рядом две женщины говорили. Судя по одежде они были из Зоны Покоя.

Ева почувствовала, как внутри неё, в той странной тишине, что жила за грудиной, что-то шевельнулось. Настороженность. Зона Покоя была закрыта для жителей Зоны Возделывания. Как и наоборот. На ту сторону — как и за эту — не пускали никого, кроме ангелов и тех, кто прислуживал им напрямую. Случайная встреча на площади казалась неправдоподобной.

— И что они говорили? — спросила Ева как можно спокойнее.

Бри бросила быстрый взгляд на Ноя и Янниса, потом на Еву — короткий, испуганный взгляд зверька, который замечает тень хищника на краю поля. Ева увидела этот взгляд и запомнила его.

— Говорили, что Иерарх Задкииль готовит для людей новую Печать. Не такую, как у нас, — особенную. Говорят, она полностью убьёт в человеке всё живое. Не только волю даже желания. Даже способность бояться или радоваться. Люди станут как да как глиняные горшки!

Слова падали в тишину, как капли холодной воды на раскалённый камень. Шипели, испарялись, оставляя после себя только отвращение.

— Бред, — отрезал Ной. — Такого даже Задкииль не посмеет совершить.

— Посмеет, если захочет, — возразил Яннис. — Ты видел Сад Сломленных? Задкииль может превратить человека в камень. А камень — это уже пустота. Новая Печать — просто другой способ.

Ева молчала. Она смотрела на Бри, и в голове у неё крутилась одна мысль — холодная, колючая, как льдинка, застрявшая в горле. Откуда? Откуда Бри, простая работница, которая никогда не была дальше их Зоны, могла узнать такие подробности? Зона Покоя закрыта. Женщины, которых она описала, — если они вообще существовали — не стали бы обсуждать секреты Иерарха на виду у десятка работников. Это слишком опасно. Слишком глупо. Слишком неправдоподобно.

Значит, Бри не была на площади. Или была, но услышала не от женщин.

От кого же?

Ева вспомнила, как Бри в последние дни стала задумчивее, рассеяннее. Как иногда вздрагивала, когда Ева подходила сзади. Как прятала глаза, когда речь заходила о Стене и о том, что за ней. Как теребила край хитона — вот так, как сейчас.

И ещё — этот холодок, который пробежал по спине Евы, когда Бри рассказала о новой Печати. Слишком уверенно. Слишком подробно. Будто она не пересказывала чужой разговор, а повторяла выученный урок.

— Бри, — тихо сказала Ева, стараясь, чтобы в голосе не прозвучало подозрения. — Ты уверена, что те женщины говорили именно об этом? Может, ты что-то напутала?

— Я не напутала, — ответила Бри слишком быстро и резко. — Я всё запомнила слово в слово.

— Странно, — протянул Ной. — Чтобы в Зоне Покоя обсуждали такое Они же там молятся на Задкииля. Да и как их пустили в нашу Зону?

— Кто знает, что творится там у них, — пожал плечами Яннис.

Ева кивнула, но внутри неё пульсировала тревога — ровно, как второй пульс. Она знала Бри. Знала, что подруга не умеет врать. Но сейчас Бри не врала. Она просто не договаривала. Умолчала о чём-то важном. О ком-то, кто рассказал ей эту историю в другом месте, при других обстоятельствах.

— Ладно, — сказал Ной, поднимаясь с обломка колонны. — Пора расходиться. Скоро Силы начнут обход. Не хочу, чтобы нас застукали здесь.

Бри встала, отряхнула хитон. Ева заметила, как она украдкой вытерла вспотевшие ладони о ткань — жест быстрый, почти незаметный. Но Ева всё видела. Она всегда всё видела.

— До завтра, — сказал Яннис, кивнув Еве.

— До завтра, — ответила она.

Ной и Яннис двинулись на запад — к ремесленным кварталам, где в низких каменных зданиях пахло смолой, деревом и окалиной. Ева и Бри пошли на восток, к своему небольшому жилищу среди развалин.

Сначала они шли молча. Тропа петляла между обломками колонн, битого мрамора, зарослями шиповника, который цеплялся за одежду мелкими, острыми шипами. Сумерки сгущались, превращаясь в ночь. Небо над головой было черным, беззвёздным. Где-то далеко хлопнули крылья — ангелы сменяли друг друга.

Ева чувствовала напряжение Бри — оно исходило от неё, как жар от остывающей печи. Каждый шаг, каждый вздох, каждое движение подруги говорило о том, что она несёт в себе тяжесть, которую не может разделить.

— Бри, — позвала Ева, когда они отошли достаточно далеко, чтобы их не могли услышать с той стороны.

— М? — голос Бри был глухим.

— Тот разговор. Ты уверена, что это были женщины из Зоны Покоя?

Бри не ответила. Шла, глядя себе под ноги, и её лицо в сумерках казалось бледным, почти белым — как молоко, как известка, как кости, выбеленные солнцем, которого почти не было.

— Бри.

— Я всё сказала, — отозвалась она наконец. — Не хочу больше об этом говорить.

— Хорошо, — кивнула Ева. — Не будем.

Но в голове у неё продолжало крутиться: Откуда? Кто рассказал тебе о новой Печати с такими подробностями? И зачем тебе понадобилось врать про женщин из Зоны Покоя?

Ответов не было. Только холодная, липкая тревога, которая поселилась внутри и не желала уходить.

Они дошли до дома — низкого, сложенного из древних камней строения, крытого грубой черепицей. Стены помнили ветра, дожди и, возможно, времена до ангелов. Внутри пахло сушёными травами — Бри собирала их возле Стены, когда выдавалась свободная минута, — и старой шерстью, которая лежала на кроватях вместо одеял.

Ева отодвинула засов, пропустила Бри внутрь, заперла дверь. В темноте она нащупала лампу — глиняную плошку с фитилём — и зажгла её от кремня. Маленький огонёк осветил глиняные стены, грубый стол, две кровати, заваленные тряпьём. Тени прыгали по углам, как встревоженные звери.

Бри сразу легла, отвернулась к стене. Её плечи были напряжены — она не спала, просто лежала, глядя в глиняную стену, и молчала.

Ева постояла немного, глядя на её спину, потом села на кровать, обхватила колени руками и уставилась на пламя.

Огонь был живым. Он дышал, колебался, менял форму — то вытягивался вверх острой иглой, то сжимался в маленькую, пульсирующую точку. Ева смотрела на него, и постепенно тревога отпускала — не уходила, но становилась тише, как вода, которая нашла себе русло.

Новая Печать. Пустые оболочки. Люди без чувств, без мыслей, без свободы.

Она провела рукой по лбу. Никто не знал, что у неё нет Печати. Ни Ной, ни Яннис, даже Бри. Это была её тайна, её груз, её оружие. И если Задкииль узнает

Она не закончила мысль. Не нужно было. И так всё было ясно.

Ева вздохнула и погасила лампу. Фитиль зашипел, и последний дымок потянулся к потолку, растворился в темноте.

В доме стало совсем черно. Только из щелей в стенах пробивался слабый, мутный свет — луна, которой не было видно, но которая всё же существовала где-то за облаками.

— Бри, — прошептала Ева в потолок.

— Что?

— Если ты когда-нибудь захочешь рассказать мне правду — не бойся. Я не буду судить.

Долгое молчание. Ева слышала, как Бри сглатывает, как её дыхание становится неровным, прерывистым.

— Спасибо, — ответила Бри.

Она проснулась от того, что воздух исчез.

Всё случилось в одно мгновение: чья-то огромная, каменная ладонь сдавила её лицо, зажимая рот, отрезая крик ещё в горле. Другая рука — такая же тяжёлая, безжалостная — прижала её тело к кровати, не давая дёрнуться.

Сердце пропустило удар. Потом забилось где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев, которые вдруг стали ледяными и чужими.

Ева открыла глаза.

Над ней склонилось лицо в чёрном шлеме без прорезей для глаз и рта.

Ангел Власти.

Она узнала его по доспехам, по матовому металлу, не отражающему свету. По крыльям, сложенным за спиной — коротким, серым.

В комнате было ещё двое. Такие же. Они стояли у двери, перекрывая выход, и их головы были направлены на Бри, которая сидела на своей кровати, вжавшись в стену.

Бри не кричала. Она замерла, как замерла бы мышь, почуявшая кота. Её лицо было белым, как мел, губы дрожали, глаза — огромные, полные ужаса — метались от ангелов к Еве и обратно. Она обхватила себя руками, но её пальцы впивались в плечи с такой силой, что, казалось, вот-вот прорвут кожу. Из горла вырывался только тонкий, почти неслышный свист — дыхание, запертое в тесной клетке страха.

Ева рванулась.

Это был не продуманный удар — чистый инстинкт, животное желание вырваться, вдохнуть, закричать. Она изогнулась, пытаясь сбросить тяжёлую руку с лица, дёрнула коленом, целясь в живот ангела. Локоть — в рёбра. Пальцы — к голове.

Всё бесполезно.

Ангел даже не шелохнулся. Его рука — холодная, негнущаяся — продолжала сжимать её челюсти с такой силой, что зубы заскрипели. Вторая рука придавила грудь, и Ева почувствовала, как рёбра прогнулись, как воздух с шумом вырвался из лёгких. В ушах зашумело, перед глазами поплыли чёрные точки.

Он меня задушит, — мелькнула паническая мысль. — Прямо здесь, прямо сейчас!

Но не задушил. Через секунду — или через вечность, она не могла сказать — давление чуть ослабло.

Ева хрипела, пытаясь втянуть воздух через зажатый нос. Голова кружилась. Комната плыла.

— Ева, дочь неизвестных, жительница и работница Зоны Возделывания, — произнёс ангел, сжимающий её лицо. Голос был низким, ровным, без единой интонации. — Ты обвиняешься в нападении на жителя и работника Зоны Возделывания Дориона с намерением убийства. Свидетели: Ликон и Филон, жители и работники Зоны Возделывания. Ты будешь доставлена в Дом Праведного Суда для допроса и вынесения приговора.

Ни одного лишнего слова. Ни капли эмоций. Он не спросил, виновна ли она. Просто констатировал факт, который кто-то там, наверху, уже записал в непреложную истину.

— Это ложь, — прохрипела Ева сквозь пальцы. Голос получился придушенным, слабым, почти жалким. — Он пытался меня он напал на меня. Ликон и Филон были с ним. Они хотели

Ангел не слушал. Он дёрнул её вверх, поставил на ноги, и Ева почувствовала, как холодная гибкая цепь со звоном обвила локти, стянула плечи назад, выворачивая суставы рук. Боль была резкой, короткой — и тут же перешла в тупое, ноющее напряжение.

— Не трогайте её! — закричала Бри.

Крик был тонким, почти истерическим. Бри соскочила с кровати, но тут же наткнулась на второго ангела — тот молча выставил руку, и она врезалась в неё, как в стену. Её лицо было мокрым от слёз.

— Она ничего не делала! Это Дорион! Это он! Он хотел её ограбить и обесчестить! Спросите у у кого угодно! Ной! Яннис! Они знают!

— Бри, молчи! — крикнула Ева, но третий ангел уже зажал рот подруги. Так же грубо, так же безжалостно, как ей самой минуту назад. Бри захрипела, забилась в железных руках, но ничего не могла сделать — только смотреть, и её глаза были огромными, как два блюдца.

Ева рванулась снова. Она выгнулась, ударила ногой по голени ближайшего ангела, попала — он даже не поморщился. Ударила второй раз, в колено — тот же эффект. Как бить в бетонную стену.

— Не сопротивляйся, — сказал первый ангел. Всё так же ровно. — Это увеличит твоё наказание.

— Какое наказание?! — закричала Ева. — Я ни в чём не виновата! Это он! Дорион! Опрашивайте его! Спросите, зачем он пришёл с двумя сообщниками!

Ангелы молчали.

Внутри неё, в том месте, где жила тишина, рождалась она. Ненависть. Холодная, чёрная, липкая.

— Отпустите меня! — Ева дёрнулась так сильно, что кожа на запястьях затрещала, готовая порваться. — У меня есть право...

— У тебя нет прав, — перебил ангел. — Ты — человек.

Он развернул её к двери и толкнул. Ева споткнулась о порог, упала на колени, ободрав кожу о каменный пол. Сразу же сильные руки подхватили её под локти, поставили на ноги. Боль в плечах отозвалась в позвоночнике, и она закусила губу, чтобы не закричать.

Бри что-то кричала за спиной. Ева слышала только обрывки: «ангелы ложь Дорион пожалуйста» — а потом голос подруги оборвался.

Свежий утренний воздух ударил в лицо — холодный, сырой, с примесью тумана. Небо было серым, как всегда. Ангелы понесли её к северу, в Зону Покоя, в Дом Праведного Суда, — туда, где ангелы вершили свой суд над теми, кто осмелился поднять руку на себе подобных. Ева не знала, что её ждёт.

Она перестала сопротивляться, потому что поняла: сейчас каждое движение только ухудшит её положение. Нужно беречь силы. Нужно думать. Нужно найти способ выжить.