- -
- 100%
- +
— Ты серьёзно? — голос в телефоне звучал сонно, с норвежской ленцой. — Кай, у нас тут три часа ночи.
— Я тебе фото скинул. Посмотри.
— Я посмотрел. Это тень, Кай. Обычная тень.
— Нет. — Кай зажал телефон плечом и разложил на столе четыре снимка. — Ты не понял. Она повторяется.
— Кто?
— Тень. Одна и та же!
Друг на том конце мира вздохнул. Кай слышал, как тот заворочался в постели, сел, зашуршал одеялом.
Они были знакомы с тех пор, как обоим исполнилось по семь. Переписывались каждый день, когда Кай улетел в Токио. Хокон был единственным, кто брал трубку в три часа ночи.
— Может, не одна и та же? — с тоской спросил Хокон.
— Высокая причёска. Две пряди торчат вверх, как ушки. Подол широкий, разлетается в стороны… Одна и та же!
— Ну… тогда просто чья-то тень? Разных людей? Они в Японии все… Я имею в виду, в кимоно их разве различишь?
— Ничья. Это. Тень, — отчеканил Кай. — Ни одного похожего человека в кадре. На пятерых — шесть теней. Это нормально?
— Э-э-э… тогда ты просто переработал. Совсем спёкся один. Чужая страна, нервы…
— Я не переработал. — Кай провёл пальцем по краю снимка. — Эта тень была в Мэгуро. Потом в Уэно. Потом на мосту через Сумиду. Я проверил геотеги. Три разных района. Одна и та же тень.
— Ты говоришь как сумасшедший.
Кай промолчал. Потому что, кажется, это была правда.
Хокон продолжал что-то бормотать в трубку, но слова уже не доходили. Кай отпил давно остывший кофе из кружки с треснувшим краем — подарок невесты, который не мыл целую вечность — и поднёс очередной снимок к лампе. Свет отразился от глянца, и тень на мгновение стала объёмной, почти живой.
Женский силуэт, который не принадлежал ни одному из тел, попавших в кадр.
— Может, глюк камеры? — спросил, отчаянно зевая, Хокон.
— На разных камерах? Я снимал на две.
— Тогда… не знаю. — Пауза. — Ты уверен, что это вообще девушка? Может, просто узор на асфальте, игра света?
— Уверен. — Кай отложил снимок, взял следующий. — Смотри, вот здесь тень на стене. Видишь профиль? Нос, подбородок, ресницы. Ресницы, Хоук. Ты понимаешь?
— Это плёнка, — Хокон чуть не плакал. — Зернистость, артефакты…
— Я знаю, что я вижу.
Кай отодвинул стул и встал.
Комната была маленькой — арендованная каморка с тёмной кладовкой, куда он ходил проявлять плёнку. На столе разбросаны фотографии, на стенах — распечатки, на полу — пустые стаканчики из-под кофе. Здесь явно не убирали уже несколько дней. Не потому, что некому. Просто некогда было.
Каждое утро Кай выходил из дома с двумя камерами и возвращался, когда плёнка заканчивалась. Снимал тени везде: на пешеходных переходах, в храмах, в метро, в парках, на задворках рынков. Снимал до онемения пальцев, до рези в глазах — до той минуты, когда переставал различать, где кончается свет и начинается тьма.
А потом бежал в лабораторию, проявлял плёнку — и снова видел её.
Ту, которую не мог поймать.
— Послушай меня, — сказал Хокон, зевая. — Ты там один, без общения, без нормальной еды, невеста пилит, конкурс на носу... Твой мозг просто ищет, за что зацепиться.
— За что зацепиться? — Кай усмехнулся. — Ты думаешь, я выдумал её, потому что мне скучно?
— Я думаю, ты выдумал её, потому что боишься возвращаться.
Кай помолчал.
— Я не выдумал её, — ответил тихо.
— Я не говорю, что выдумал. Я говорю: зачем тебе это? Зачем искать какую-то тень, если у тебя есть невеста, конкурс, дом?
На столе перед ним лежало четырнадцать снимков. Четырнадцать теней одной и той же девушки. Первая — из Мэгуро, где она легла поперёк асфальта, как чужое тело. Вторая — из Уэно, где пряталась за спинами школьниц. Третья — у храма, где растворилась в полуденном свете... Четырнадцатая — с моста, где ветер будто распустил её подол.
Кай помнил момент каждой съёмки. Не потому, что запоминал намеренно. Просто в тот миг, когда нажимал на спуск, внутри что-то щёлкало. Сначала не видел тень в видоискателе, но уже знал: сейчас она появится.
Это было похоже на лихорадку.
— Хоук, — голос стал тише, — я её не выдумал.
— Тогда что это? Демон? Призрак?
— Не знаю. — Палец скользнул по самой первой фотографии. — Но я должен её найти.
— Зачем?
— Потому что иначе я никогда не узнаю, не сошёл ли я с ума.
Хокон замолчал. В трубке было слышно дыхание и шум норвежского ветра за окном — оттуда, из другой жизни, где всё было понятным. Где тени принадлежали телам, а люди спали по ночам.
— Ты сам-то себя слышишь? — наконец спросил он.
— Слышу.
— И что думаешь?
Кай поднял снимок к лампе. Тень с высокой причёской смотрела на него из прошлой недели, из другого района, из чужой жизни.
— Думаю, что не успокоюсь, пока не увижу её вживую.
Звонок оборвался. Телефон лёг на стол. Комната звенела тишиной.
Кай сидел перед четырнадцатью снимками и всматривался в их общую тайну. За окном давно рассвело — он этого даже не заметил. Вообще перестал замечать смену дня и ночи. Как мало спит. Как часто забывает поесть. Как телефон разрывается от сообщений невесты, на которые не отвечает.
Только снимки. Только тени. Только та, которую он никогда не видел, но узнал бы с первого взгляда.
Он существовал только здесь — на этих четырнадцати кадрах, в тени девушки, которую никогда не видел.
Кай закрыл глаза и сразу увидел её силуэт на асфальте. Вытянутый, невесомый, чёрный на сером. Волосы собраны наверх, две пряди торчат в стороны. Подол разлетается, будто на ветру. Руки опущены, пальцы расслаблены.
В его воображении она была красивой. Такой красивой, что у него перехватывало дыхание.
Кай открыл глаза и взял камеру.
В комнате нечего было снимать, но он всё равно поднёс её к лицу, навёл на стену — пустую, белую, без единой тени. Долго смотрел в видоискатель. Потом прошептал:
— Где ты?
Ни звука. Ни тени.
Только тишина токийской квартиры, в которой один человек медленно сходил с ума по девушке, которой не было.
Глава 2
Утро в Токио пахло рисом и выхлопными газами. Где-то за углом шипели паровые жаровни — старик в белом колпаке сворачивал рис для онигири, не глядя на очередь. Из открытой двери конбини тянуло холодом и варёными яйцами. Девушка на велосипеде объехала лужу, и её юбка на секунду взметнулась, обнажив колено.
Кай ничего этого не замечал. Брёл по городу, сам не зная куда. Так оказался в Сибуе. Потом — в каком-то переулке.
Он смотрел под ноги. Асфальт был мокрым после ночного дождя. Тени лежали чёткие, угловатые — от фонарных столбов, от рекламных щитов, от велосипедов, прислонённых к стенам. Люди шли мимо, и их тени скользили по тротуару, переплетались, расходились, приковывали взгляд.
Высокая причёска? Широкий подол?
Нет. Пусто.
Ещё пара шагов – и главная улица навалилась со всех сторон. Здесь было людно — поток деловых людей в чёрных пальто, школьниц в одинаковых юбках, матерей с колясками. Они говорили по телефону, жевали онигири на ходу, стояли перед автоматом с горячим кофе и смотрели в одну точку. Над головами висели провода — чёрные, густые, как паутина. Между ними мелькали большие наглые вороны.
Впереди показалась набережная Сумиды.
Две недели назад Кай вышел из поезда Нарита и остолбенел. После норвежской серости — низкого неба, бесконечных дождей, берёз, облепленных мхом — Токио ударил в голову. Световая реклама на километры вверх, запах раменных бульонов, жжёной резины, толпы, которые двигались как единый организм. Сакура тогда только начинала цвести — розовые облака висели над парками, ветер сбивал лепестки в воздушные реки. Тогда Кай стоял на мосту, сжимал камеру и не знал, куда смотреть. Хотел всё запечатлеть, всё удержать, всё забрать с собой. Остановить время, выдирать куски этого прекрасного безумия на плёнку.
Теперь набережная была та же — и совсем другая. Словно кто-то стёр все краски.
Под ногами хрустела розовая каша — вчерашние цветы уже почернели, прилипали к подошвам. Лепестки падали на плечи, он стряхивал их, не глядя. Откуда-то пахло жареным тестом и зелёным чаем. Студентка в кимоно позировала парню с дорогой камерой. Пожилая пара держалась за руки.
Взгляд скользнул мимо — всё это было не то.
В кармане завибрировал телефон. Кай достал его, не глядя на экран — просто чтобы заглушить — догадывался, кто это.
Мари. Уже в четвёртый раз за утро. Последнее сообщение висело непрочитанным: «Ты вернёшься? Просто скажи да или нет».
Телефон скользнул обратно в карман. Кай ускорил шаг.
Мари была хорошей. Красивой, удобной, правильной.
Они жили в светлой квартире с видом на фьорд. На холодильнике висело расписание встреч, написанное её аккуратным почерком. По утрам она заваривала ему кофе — так, как он любил. Её духи пахли цветами и снегом, и этот запах въелся в подушки, в шторы, в его свитера. Она же выбирала ему рубашки к важным дням и поправляла воротник перед выходом. Напоминала о встречах, смеялась над его шутками — даже не смешными. Её отец владел галереей, и их брак должен был открыть двери, о которых другие фотографы могли только мечтать.
Кай не замечал, что ему не оставили права выбора. В двадцать один год жизнь была полностью передана в заботливые руки невесты — и он принял её понимание счастья как своё.
Может быть, поэтому при первой же возможности он сорвался перед самой свадьбой и полетел на короткие курсы молодых фотографов в Токио в надежде выиграть конкурс. Четыре недели свободы.
Он не планировал исчезать. Хотел просто отвлечься. От свадебного переполоха. От необходимости подстраиваться под вкусы будущего тестя ради собственной выставки.
У него была жизнь. Пусть паршивая, с кучей компромиссов, но своя.
А потом появилась тень — и вытеснила всё остальное. Вкус кофе, запах цветов, шум перекрёстков — всё померкло перед чёрным силуэтом на глянцевой бумаге. Он просыпался с мыслью о ней и засыпал с ней же. Перестал отвечать на сообщения, готовиться к конкурсу, есть, спать, разговаривать.
Пешеходный переход Сибуи накрыл врасплох, вырвав из воспоминаний. Сотни людей пересекались в безумном танце, их тени мельтешили под ногами, наматывались одна на другую, распадались. Кай едва успевал вертеть головой, ловя каждый силуэт.
Зелёный сменился красным. Поток остановился. Кай стоял посреди перехода, и люди обтекали его, как воду. Кто-то толкнул плечом, бросил раздражённое «сумимасен».
Кай даже не заметил.
Свернул в переулок — узкий, грязный, с ржавыми кондиционерами на стенах. Накануне здесь, у одинокого фонаря, он нашёл её. Ту самую. Чужую тень на мокром асфальте.
Теперь переулок пустовал. Солнце стояло высоко, бетонные стены отбрасывали ровные прямоугольники. Игры теней закончились.
Кай присел, провёл ладонью по шершавой поверхности тротуара. Ничего.
В животе ныло — он не ел со вчерашнего дня: кофе утром и онигири на бегу. Позавчера — банан и две сигареты.
Аппетита не было. Была пустота, которую нужно было заполнить.
Одной фотографией.
Над головой каркнула ворона — чёрная, с маслянистой спиной. Сидела на проводе и смотрела на Кая. Потом сорвалась и полетела вдоль реки, растворяясь в розовом мареве.
Сотни теней скользили по асфальту, переплетались, расходились.
Ни одной — её.
Глава 3
Телефон завибрировал на тумбочке, и Кай подскочил, как от удара.
В комнате было темно. За окном — ни огня, ни звука, только редкие машины шуршали по мокрому асфальту где-то далеко внизу. Он не помнил, как лёг. Не помнил, как вернулся в эту крошечную каморку с обоями в цветочек и продавленной кроватью. Помнил только сакэ — горячее, обжигающее горло, которое пил в маленьком баре за углом, надеясь забыться.
Не получилось.
Голова раскалывалась. Кай потянулся к телефону, щурясь от яркого экрана. Принял вызов и откинулся на подушку.
Мари. Четырнадцатый пропущенный за сегодня.
— Привет, — голос её был звонким, чуть растянутым — она была навеселе. Где-то за её спиной играла музыка, кто-то смеялся, звякали бокалы. — Ты спишь, что ли?
— Уже нет, — прохрипел Кай.
— У тебя там ночь?
— Ночь.
— А у нас вечер, — Мари хихикнула. — Мы у папы в доме, отмечаем сделку. Ты не поверишь! — она сделала паузу, явно наслаждаясь моментом. — Папа согласился.
— На что? — Кай потёр переносицу.
— На твою выставку! В его галерее! Ты представляешь? Я ему говорила, говорила, а он всё тянул. А сегодня — раз, и сказал: «Ладно, пусть делает. Но фото должны быть достойными».
Мари снова хихикнула, и в трубке звякнули бокалы. Слово «достойными» прозвучало так, будто она пробовала дорогое вино.
— Эй, ты меня слышишь? Это твой шанс!
Кай сел на кровати. Голова закружилась, и он зажмурился.
— Какие фото?
— Классические, конечно. Сакура, храмы, обычаи — ну что там у них в Японии красивое. Чтобы было понятно всем, а не только сумасшедшим фотографам. — Мари запнулась, будто испугалась, что сказала лишнее. — Ну ты понял. Классика. Но с изюминкой. Папа сказал: «Взгляд изнутри». Чтобы чувствовалось, что это не турист снимал, а человек, который понял Японию.
Кай молчал. Смотрел на стену напротив, где висели четырнадцать снимков.
— Ты меня слушаешь? — спросила Мари.
— Слушаю.
— Кай, ты какой-то странный. Не рад, что ли?
— Рад, — сказал он и сам не узнал свой голос — плоский, бесцветный.
— И не надо твоих игр с тенями, — добавила Мари мягче, почти ласково. — Сделай нормальные фото, и папа будет твоим навсегда. А там и свадьба, и галерея, и всё, о чём мы мечтали.
Она сказала «мы мечтали», но Кай не помнил, чтобы сам мечтал об этом. Зато помнил другое — как стоял на мосту через Сумиду, смотрел на сакуру и думал: «Боже, как здесь красиво. Я хочу это запомнить навсегда».
Он не думал тогда о галереях. О тестях. О правильных фото.
— Кай!
— Что?
— Ты опять молчишь. Вечно ты молчишь, когда я говорю о важном. — в голосе послышалась обида, и он вдруг ясно представил её — красивую, ухоженную, с безупречным маникюром и сияющей улыбкой, которая стоила ей столько усилий. — Ты вообще меня любишь?
Четыре слова. Такой простой вопрос.
Кай замер и молчал, пока его прекрасная невеста ждала ответа.
— Люблю. — выдохнул он.
— И я тебя люблю, — голос Мари потеплел. — Поэтому сделай это для нас. Хорошо?
— Хорошо.
— Ну вот и славно. Я позвоню завтра, ты мне расскажешь, как у тебя дела. И Кай...
— Да?
— Не вздумай провалить. Папа не прощает ошибок.
Она повесила трубку.
Но в ушах ещё звучали её слова — звонкие, весёлые, пьяные. У неё вечер только начинался — смеялись гости, звенели бокалы с шампанским.
А он сидел в темноте, в чужой стране, и думал: что я тут делаю?
Его жизнь была в Норвегии. В светлой квартире с видом на фьорд. В галерее будущего тестя, где, наконец, его работы получат признание. В правильных фото, которые оценят правильные люди.
Кай лёг, укрылся тонким одеялом и закрыл глаза. За окном всё так же гудел Токио, а где-то на другом конце мира Мари пила шампанское за их будущее.
Он сделает это. Сделает нормальные фото. Сакуру, храмы, традиции. Взгляд изнутри, как просил тесть.
Он почти поверил, что сможет.
Тень осталась за дверью, в темноте токийской ночи.
Глава 4
В аудитории пахло кофе и фотобумагой.
Свет погасили, и в полумраке лица казались бледными, почти бесплотными. Десять студентов сидели, развалившись в креслах, а преподаватель — пожилой японец с редкой седой бородкой — выводил на экран очередную работу.
Кай не спал уже вторую ночь. Или третью — он сбился со счёта. Голова была тяжёлой, веки — свинцовыми, а в висках пульсировала тупая боль, напоминавшая о выпитом накануне сакэ.
Он помнил звонок Мари. Помнил, как согласился сделать правильные фото. Помнил, как уснул с мыслью, что его жизнь — там, в Норвегии.
А потом проснулся и понял, что не может поднять камеру.
Не потому, что разучился. Просто боялся.
Боялся поднести видоискатель к глазу, навести на тень и увидеть её — чёрную, длинную, с высокой причёской и широким подолом.
А вдруг он снова увидит её тень — но никогда так и не увидит её саму? Вдруг она останется только на плёнке, а в реальности исчезнет навсегда?
Или хуже — вдруг он больше никогда не увидит ни тени, ни девушки, и все две недели поисков окажутся сном, галлюцинацией, бредом уставшего мозга?
Он боялся остаться один со своей одержимостью. И боялся от неё избавиться.
Поэтому пришёл на лекцию. Сел на последнюю парту. Достал ноутбук, который даже не включил. И теперь смотрел на стену, где в сером прямоугольнике экрана сменяли друг друга чужие фотографии.
— Следующий, — голос преподавателя вывел его из оцепенения. — Кай.
Он вздрогнул.
На экране появились его снимки — те, которые он сделал в первую неделю, до того, как тень завладела его мыслями. Храм Сэнсодзи на рассвете, солнце только касается крыш. Старуха, кормящая голубей на ступенях. Школьницы в одинаковых юбках, переходящие дорогу. Ветка сакуры на фоне небоскрёба.
Классика. Традиция. Правильные фото.
Именно такие хотел видеть будущий тесть.
Преподаватель долго молчал, разглядывая снимки. Потом перевёл взгляд на Кая.
— Это всё?
— Да, — сказал Кай.
В аудитории повисла тишина. Студенты заёрзали. Кто-то кашлянул. Преподаватель — его звали Сато-сан, и Кай почти ничего о нём не знал, кроме того, что он тридцать лет проработал в токийском метро, фотографируя тени пассажиров — медленно перелистнул несколько снимков, остановился на последнем.
Ветка сакуры на фоне небоскрёба.
— А где твои тени? — спросил учитель наконец.
Кай пожал плечами.
— Решил сменить стиль.
— Сменить стиль, — повторил Сато-сан без интонации. — Твои тени были уникальны. Я показывал их другим группам как пример. Ты мог выиграть конкурс с этими снимками.
Кай молчал.
— А эти, — преподаватель кивнул на экран, — эти есть у всех. Их снимает каждый турист, без камеры, на телефон. Они ничем не отличаются от тысяч других фотографий Японии.
— Мне нужны… правильные фото, — выдавил Кай и сам не узнал свой голос — плоский, чужой.
— Для чего? Или для кого?
Кай не ответил.
Сато-сан ещё какое-то время смотрел на него, потом медленно кивнул, будто понял что-то невысказанное вслух.
— Ладно, — переключился на следующего студента. — Араи, твоя очередь.
Кай откинулся на спинку стула и уставился в потолок.
Лекция тянулась бесконечно.
Студенты показывали свои работы — портреты, пейзажи, уличные зарисовки. Кто-то снимал рыбаков на закате, кто-то — кошек в переулках Синдзюку, кто-то — отражения небоскрёбов в витринах магазинов.
Скукотища!
Когда свет включили, студенты зашуршали вещами, заговорили, засмеялись. Кай сунул ноутбук в рюкзак и двинулся к выходу.
— Кай, — голос Сато-сана остановил его у двери. — Останься.
Кай замер. Студенты вышли, и дверь закрылась с мягким щелчком.
В аудитории стало тихо — только вентиляция гудела под потолком, и где-то далеко за окном шумел город.
Преподаватель сидел за своим столом, сложив руки на груди. Смотрел на Кая из-под седых бровей.
— Что случилось? — спросил он.
— Ничего.
— Не ври. Я вижу твои глаза. Ты не спал несколько ночей. Ты принёс снимки, которые сам считаешь мусором. — он помолчал. — Почему ты перестал снимать тени?
Кай стоял у двери, сжимая лямку рюкзака. В голове было пусто.
Он хотел снова сказать что-то правильное — про смену стиля, про новые горизонты, про классику, которую требует рынок.
Но вместо этого выдохнул:
— Я боюсь.
Сато-сан не удивился. Только кивнул, будто ждал этого ответа.
— Чего?
Кай молчал. Слова застревали в горле.
Он не мог рассказать про тень — про то, как она преследовала его по всему Токио, как он просыпался с ней и засыпал с ней. Он не мог признаться, что боится снова поднять камеру, увидеть её тень и не увидеть её саму.
— Боюсь, что больше никогда не сниму ничего стоящего, — сказал он тихо и пожал плечами.
Сато-сан помолчал, потом медленно поднялся из-за стола и подошёл к окну.
За стеклом тянулись крыши Токио — бесконечные, серые, с вкраплениями зелени. Где-то далеко блестела река.
— Знаешь, — сказал он, не оборачиваясь, — я начал снимать тени, потому что не мог смотреть на лица. Лица врут. А тени — нет. — он повернулся к Каю. — Я снимал их сорок лет. И до сих пор боюсь, что однажды они исчезнут. Что я подниму камеру и увижу только… пустой асфальт.
Кай замер. Внутри что-то неприятно ворочалось — то ли голод, то ли предчувствие.
— И что вы делаете? — спросил он.
— Продолжаю снимать, — Сато-сан усмехнулся в усы. — А что мне ещё остаётся?
Он подошёл к Каю и положил руку ему на плечо — сухую, тёплую, с длинными пальцами фотографа.
— Твои тени были особенными. — он помолчал. — Не бросай то, что боишься потерять.
Кай кивнул и вышел в коридор.
Дверь за ним закрылась.
Он стоял в полумраке, прижимая к груди рюкзак с камерой, и прислушивался к этим странным ощущениям внутри.
Голод? Предчувствие? Страх?
И ещё кое-что.
Надежда.
Глава 5
Кай сидел на бетонных ступенях и ел лапшу, словно это последняя еда в его жизни — старался заполнить странную пустоту внутри.
Было уже за полдень, солнце стояло высоко, и тени под ногами стали короткими, почти невидимыми. Он смотрел на них без интереса.
После разговора с Сато-саном была пустота и в голове. Та, которая наступает, когда перестаёшь бороться с тем, что не можешь изменить.
Он решил, что сделает эти чёртовы классические фото. Для тестя. Для Мари. Для себя — того, который должен был стать успешным фотографом в Норвегии, а не сидеть на лестнице в Токио с остывшей лапшой.
Тени подождут.
— Лапша — плохой выбор в такую жару, — сказал кто-то по-японски.
Кай поднял голову.
Перед ним стоял парень — его ровесник, в белой рубашке и тёмных брюках. Простая одежда, но сидела она на нём странно — как будто он не привык к таким вещам. В руке — контейнер с рисом. Он улыбался, и в улыбке было что-то знакомое. Кай не мог объяснить, почему. Просто на секунду показалось, что он уже видел эту улыбку. На старых фотографиях. Или во сне.
—Сумимасэн, — сказал Кай на ломаном японском. — Вакаранай. Я не понимаю.
Парень тут же перешёл на английский — с лёгким акцентом, но почти безупречный.
— Я сказал: лапша в жару — плохой выбор. — он кивнул на ступеньку рядом. — Можно?
Не дожидаясь ответа, он сел, положил контейнер с рисом и рыбой на колени и открыл палочки.
— Юкио, — представился он. — Мы из одной группы.
— Кай.
— Я знаю, — сказал Юкио и ловко подхватил кусок рыбы, отправил в рот.
Кай заметил его пальцы — длинные, тонкие, с очень бледными подушечками. Такие пальцы бывают у пианистов.
— Ты тот самый парень, который снимает тени, — продолжил Юкио жуя. — Сато-сан говорит, ты гений.
Кай усмехнулся.