- -
- 100%
- +
Наступила тишина, нарушаемая лишь тихим, фоновым гулом голографического океана. Деклан смотрел на неё, и его лицо медленно застывало, превращаясь в бесстрастную маску корпоративного директора, каким он был когда-то.
– Элайра была больна, Алис. Не физически. Душевно. Её одолевала идея фикс. Она видела то, чего не было. Искала искупления там, где его не могло быть. Этот «рисунок» – либо плод её воображения, либо… мистификация. Возможно, эти Солеходы что-то подделали, чтобы выманить у тебя деньги или получить доступ.
– Это её почерк, её краски, – тихо сказала Алис. Она чувствовала, как нарастает знакомая ярость, холодная и бесплодная. – И она писала о тебе. О «Тетисе». О том, что вы сделали.
Деклан отпил ещё глоток, поставил стакан со лёгким стуком.
– Что мы сделали? – его голос стал ровным, лекционным. – Мы пытались спасти то, что ещё можно было спасти. Цивилизацию. Человечество. Когда термохалинная циркуляция рухнула, когда началось массовое закисление, стоял выбор: потерять всё или… локализовать ущерб. Стабилизировать процессы, чтобы сохранить хоть что-то. Да, были жертвы. Непредвиденные последствия.
– Непредвиденные последствия? – Алис услышала, как её голос повышается, срывается. Она сделала шаг вперёд. – Ты называешь гибель целой биосферы «непредвиденными последствиями»? Она пишет, что вы не стабилизировали, а ускоряли! Что вы травили океан, чтобы потом легче было добывать ресурсы!
– Молчи! – его окрик прозвучал резко, по-старчески слабым, но с отзвуком былой власти. Он поднялся с кресла, его фигура, в халате, казалась вдруг жалкой и величественной одновременно. – Ты ничего не понимаешь! Ты была ребёнком! Ты видела только то, что хотела видеть – сказки о китах и дельфинах! Мир не чёрно-белый, Алис! Он… он грязный. И сложный. Решения, которые мы принимали, принимались в условиях паники, коллапса, при полном отсутствии достоверных данных! Мы делали то, что считали наименее разрушительным в долгосрочной перспективе!
– Наименее разрушительным для кого? Для акционеров? Для ваших банковских счетов? – она не сдерживалась больше. Годы молчания, годы подавленной ярости и вины вырвались наружу. – Вы убили его! Вы убили море! И Элайра это знала! Она пыталась рассказать миру, и за это её убили!
– Никто не убивал Элайру! – закричал он в ответ, его лицо покраснело, жилка на виске задергалась. – Она сама ушла в эту проклятую пустыню, одержимая бредом! Она была самоубийцей с того дня, как впервые вышла на митинг с дурацким плакатом! И ты… ты хочешь последовать за ней? Ты нашла её дневник и теперь вообразила себя героиней какого-то старого фильма?
Они стояли друг напротив друга, разделённые пропастью не только лет, но и понимания мира. Воздух в комнате казался густым, тяжёлым, несмотря на систему фильтрации. Голограмма океана продолжала безмятежно плескаться, создавая сюрреалистичный, кошмарный контраст.
Алис смотрела на отца. На этого старика в шёлковом халате, который прятался от реальности в симуляции синего моря. В нём не было раскаяния. Не было даже настоящей боли. Была лишь усталость и глубокая, непробиваемая убеждённость в своей правоте. Он не был монстром. Он был чем-то худшим – человеком, который искренне верил, что творил благо, и теперь не мог, не хотел видеть масштабы катастрофы. Он построил вокруг себя крепость из рационализаций и комфорта, и эта крепость была неприступна.
Её ярость вдруг схлынула, оставив после себя леденящую, опустошающую пустоту. Она поняла, что пришла сюда напрасно. Она искала… чего? Признания? Извинений? Объяснений, которые всё расставят по местам? Но здесь не было ничего, кроме старого, испуганного человека, запертого в своей вине, как в этой комнате с голограммой.
– Ты ей не верил до конца, – тихо сказала Алис. – И не веришь теперь. Даже когда она оставила доказательства.
– Доказательства чего? – его голос снова стал усталым, бескровным. – Надежды? Надежды нет, Алис. Есть только адаптация. Мы адаптировались. Анклав выживает. Мы строим будущее на том, что осталось. А не на призраках прошлого.
– Будущее, – повторила она, и это слово прозвучало как проклятие. – Будущее из соли и страха. Ты можешь оставаться здесь, в своём аквариуме. Я – нет.
Она повернулась, чтобы уйти.
– Алис! – позвал он, и в его голосе впервые прозвучала не злость, а что-то вроде отчаянной мольбы. – Не делай этого. Не иди за её призраком. Это… это путь в никуда. Останься. Твоя работа важна. Сохраняй память. Но не пытайтесь воскресить мёртвых.
Она обернулась на пороге. Смотрела на его согбенную фигуру, освещённую призрачным светом голограммы.
– Она не мёртвая, пока я её помню, – сказала Алис. И добавила, уже почти шёпотом, больше для себя: – И пока есть что-то, за что она отдала жизнь.
Она вышла из солярия, прошла по коридору, мимо безмолвных картин с изображением несуществующих пейзажей. Дроид Джарвис ждал её у выхода, бесстрастный, как и всё в этом доме.
– Надеюсь, ваш визит был продуктивным, масте… – начал он, но Алис уже вышла за дверь, втянув в лёгкие полную грудь горького, настоящего воздуха Корпоративного сектора.
Калитка закрылась за ней с тихим щелчком, отсекая её от мира отца навсегда.
Она стояла на пустынном тротуаре, дрожа от внутренней дрожи. Солнце, бледное и безжалостное, светило с безоблачного медного неба. Где-то вдали, за искусственными холмами, лежали Равнины. Молчаливые. Ждущие.
Разговор ничего не дал. Ничего не изменил. Но он стал последней точкой. Последним подтверждением. Отец был жив, но он уже умер – похоронен в своём виртуальном океане. Элайра была мертва, но её голос звучал со страниц дневника яростнее и живее, чем всё, что Алис слышала за последние годы.
Она больше не могла быть хранителем мёртвых. Архив был мавзолеем. Её жизнь – ожиданием. Теперь у неё была цель. Страшная, почти самоубийственная, но *её* цель.
Она достала из кармана комбинезона маленький, складной планшет, активировала его. На экране замигал значок защищённого соединения. Она ввела код, который знала наизусть, – старый, ещё детский шифр, который они с Элайрой использовали для тайных сообщений.
На экране появилась карта Анклава. Не официальная, с красивыми районами и маршрутами трамваев, а другая. Подпольная. С прочерченными тоннелями, заброшенными секторами, неофициальными переходами. И в самом низу, на отметке «Уровень -3», пометка: «Рынок Теней. Вход через вентиляционную шахту 7-Б, сектор Дельты».
Рынок Теней. Место, где можно было найти всё, что было запрещено или забыто. Где можно было нанять проводника. Где, возможно, можно было найти человека по имени Кай, с глазами цвета тёмного янтаря, который знал песни об океане.
Алис выключила планшет, спрятала его. Сердце её колотилось. Страх никуда не делся. Он был здесь, холодным комком в животе, дрожью в коленях. Но теперь он был не парализующим, а… мобилизующим. Он был частью решения.
Она посмотрела на свой комбинезон, на грубую ткань, на пятна от пыли Архива. Это была её броня, её униформа служителя прошлого. Завтра она наденет что-то другое. Что-то, что позволит ей слиться с тенями, спуститься вниз.
Она сделала последний взгляд на дом отца, на его глухую, базальтовую стену. Прощание было безмолвным. Никаких больше слов. Только действие.
Повернувшись, она пошла прочь от аллеи, от искусственной зелени, от сладковатого запаха озона. Она шла к трамвайной платформе, но её мысли уже были далеко – в жёлтых, слепящих просторах, в глубине под слоями ядовитой соли, где, возможно, пульсировал слабый, упрямый свет жизни.
Она была наследницей. Наследницей вины, лжи и разрушения. Но также – наследницей ярости, надежды и долга своей сестры. И теперь ей предстояло выбрать, какое наследство понести дальше. Она уже сделала свой выбор.
Воздух, как всегда, был горьким. Но теперь он пах свободой. Страшной, смертельно опасной, но единственно возможной свободой. Свободой действовать.
Глава 4. Солеход
Спуск в преисподнюю начался с вентиляционной решётки.
Она располагалась в самом дальнем углу промзоны «Дельта», где здания-коробки, некогда кипевшие жизнью заводов по опреснению и переработке солевых отложений, теперь стояли пустые, с выбитыми стёклами и ржавеющими каркасами. Воздух здесь был гуще, более едким, пропитан запахом окислов, старой смазки и чего-то кислого – может, разлагающихся отходов, а может, просто отчаяния. Алис шла быстро, не оглядываясь, стараясь слиться с редкими тенями таких же, как она, одиноких фигур в поношенной, тёмной одежде. На ней не было комбинезона архивариуса. Вместо него – старые, крепкие штаны из плотной ткани, заправленные в высокие, потрёпанные ботинки с усиленным носком, тёмная водолазка, закрывавшая шею, и длинный, поношенный плащ с капюшоном, купленный накануне в одном из дешёвых секонд-хендов нижнего уровня. Внутренние карманы плаща и рюкзака за спиной были набиты самым необходимым: компактным фильтром для воды, энергетическими батончиками, аптечкой, мощным карманным фонарём, ножом с фиксированным клинком (её рука время от времени непроизвольно нащупывала его рукоять через ткань) и, самое главное, дневником Элайры, завёрнутым в водонепроницаемый пластик. Её лицо было скрыто в тени капюшона, волосы туго стянуты в простой хвост.
Вентиляционная шахта 7-Б представляла собой чёрный, зияющий квадрат в бетонной стене, от которого веяло затхлым, холодным ветром. Решётка, некогда намертво приваренная, была аккуратно срезана, и теперь её можно было отодвинуть в сторону с глухим скрежетом. За ней – непроглядная тьма и металлические скобы, вмонтированные в стену, уходящие вниз, в рокочущую, сырую глубь.
Алис замерла на секунду, слушая биение собственного сердца. Страх сжимал горло ледяными пальцами. Это было безумие. Сойти с ума. Она, Алис Макбрайд, архивариус, дочь Деклана Макбрайда, собиралась спуститься в канализацию Анклава, чтобы найти чёрный рынок и нанять проводника в смертельную пустыню. Каждая клетка её тела вопила против этого. Но под плащом, у груди, она чувствовала твёрдый угол дневника. И слышала в памяти голос сестры: «Если не я, то хотя бы это…»
Она вдохнула запах ржавчины и плесени, включила налобный фонарик (купленный там же, в секонд-хенде, и вызывавший сомнения в своей надёжности) и, ухватившись за первую скобу, шагнула в чёрную пасть.
Спуск казался бесконечным. Металл скоб был скользким от конденсата, холод проникал сквозь перчатки. Фонарь выхватывал из тьмы мокрые, покрытые чёрной слизью стены, паутину кабелей, кое-где – странные, фосфоресцирующие грибковые колонии, мерцающие жутковатым зеленоватым светом. Воздух становился всё гуще, насыщеннее – запах влаги смешивался с запахами человеческих отходов, гниющей органики, химикатов и дыма. Снизу доносился гул – не механический, а живой, гул голосов, перемешанный с музыкой, криками, лязгом металла. Чем дальше вниз, тем сильнее дрожали переборки от ритмов, доносящихся из невидимых источников.
Наконец, скобы закончились. Её ноги ступили на скользкий, неровный пол из какого-то композитного материала. Она оказалась в узком, низком туннеле, по стенам которого тянулись ржавые трубы, шипящие паром. Свет фонаря выхватил впереди поворот и слабое, разноцветное сияние. И запах – теперь явственный, сложный: жареной пищи (какой-то синтетической), дешёвого спирта, пота, крови, специй, грязи и подлинной, ничем не замаскированной жизни.
Алис двинулась вперёд, прижимаясь к стене. Через несколько метров туннель расширился, упёршись в импровизированный заслон из сваренных между собой стальных листов с прорезанной в них дверью, охраняемой двумя фигурами. Охранники были огромными, одетыми в самодельные доспехи из кусков пластика и кожи, лица скрыты масками с приваренными к ним респираторами. В руках у них были не огнестрельное оружие (оно было строжайше запрещено в Анклаве, даже здесь), а тяжелые дубинки с набалдашниками из свинца и длинные, зловещие электрошокеры.
Один из них выдвинулся вперёд, загородив ей путь. Респиратор исказил его голос, превратив в механическое рычание.
– Цель визита?
– Торговля, – выдохнула Алис, стараясь, чтобы голос не дрогнул.
– Входная плата. Двести кредитов или эквивалент в воде, медикаментах, энергии.
Алис достала из внутреннего кармана тонкую пластиковую карту – предоплаченную, анонимную, купленную за половину её месячной зарплаты. Охранник приложил её к сканеру у своего пояса. Раздался короткий писк. Он кивнул, отступил, махнув рукой к двери.
Дверь была просто дырой в металле, завешанной толстыми, грязными полосами пластика, похожими на ленты какого-то промышленного принтера. Алис раздвинула их и шагнула внутрь.
И попала в другой мир.
Рынок Теней занимал, судя по всему, несколько соединённых между собой гигантских резервуаров или очистных колодцев до-Соляной эпохи. Пространство было колоссальным, своды терялись в дымной мгле где-то на высоте тридцати метров. Всюду горел свет – но не ровный, электрический, а хаотичный, пляшущий: огни факелов, закреплённых на стенах; разноцветные неоновые трубки, оплетающие опорные колонны; мерцающие голограммы рекламы; тусклые лампы накаливания над лотками. Этот свет дрожал в клубах пара, поднимающегося от многочисленных жаровен и котлов, смешивался с дымом самокруток и ароматических палочек, создавая сюрреалистичную, почти инфернальную атмосферу.
Здесь была своя география, своя экосистема. Ближе к входу располагались ряды с едой: на грилях шипели неясные куски искусственного мяса, в огромных чанах варилась похлёбка из водорослей и синтетического протеина, продавались лепёшки из перемолотых насекомых и водяного мха. Дальше – торговцы одеждой и снаряжением: здесь висели поношенные, но крепкие комбинезоны, самодельные фильтры для воды и воздуха, инструменты, оружие ближнего боя, фонари, батареи. Были ряды с химикатами и медикаментами – как легальными, так и откровенно подпольными, от обезболивающих до мощных стимуляторов для тех, кто рисковал выходить на Равнины. Были лавки ремесленников, чинящих всё подряд, и лавки контрабандистов, предлагавших диковинки «с поверхности»: книги с рассыпающимися страницами, пластинки, детские игрушки, украшения, куски техники, назначение которой было уже непонятно.
И были люди. Их было сотни, может, тысячи. Они толкались в проходах, торговались у лотков, сидели на ящиках и бочках, курили, пили, спорили, смеялись хриплым, уставшим смехом. Это были лица, на которых жизнь оставила неизгладимые отметины: шрамы, ожоги, следы химических отравлений, отсутствующие глаза или пальцы. Одежда была практичной, грязной, многослойной. Здесь были все оттенки кожи, приглушённые слоями грязи и усталости. Здесь не было иллюзий, не было притворства. Это был низ Анклава, его кишечник, его подпольное сердце, бьющееся в такт не правилам корпораций, а инстинкту выживания.
Алис почувствовала, как её охватывает паника. Она была чужой здесь. Слишком чистой, слишком… непорченой. Её движения были скованными, взгляд метущимся. Она натянула капюшон ещё ниже, сжала руки в кулаки внутри карманов плаща и двинулась вглубь рынка, стараясь не смотреть никому в глаза.
Она искала определённый сектор. Согласно информации Логана и намёкам в дневнике Элайры, солеходы, если они появлялись в Анклаве, базировались у дальнего торца рынка, ближе к старым шлюзам, которые когда-то вели к морю, а теперь открывались в мертвую пустыню. Там была зона, где торговали не предметами, а услугами и информацией.
Проход углублялся в лабиринт из перегороженных тканью и пластиком проходов между штабелями ящиков и контейнеров. Воздух стал ещё хуже – здесь пахло озоном от сварки, маслом, потом и чем-то ещё, животным, диким. Людей стало меньше, но они выглядели ещё более опасными. Здесь сидели на корточках или стояли, прислонившись к стенам, фигуры в одежде, явно приспособленной для выживания в экстремальных условиях: плащи из прорезиненной ткани, маски с множеством фильтров, пояса, увешанные инструментами и флягами. Их глаза, видимые сквозь стёкла масок или из-под капюшонов, оценивали её с холодным, безразличным интересом хищника, рассматривающего потенциальную добычу или помеху.
Алис шла, чувствуя, как каждый её нерв натянут до предела. Она искала знаки, искала кого-то, кто соответствовал бы описанию из дневника. «Молчалив, как скала, и глаза у него цвета тёмного янтаря».
И тогда она его увидела.
Он сидел в нише, образованной двумя огромными, ржавыми шестернями, прислонёнными к стене. Это было нечто вроде импровизированного «офиса» или просто места, где можно было укрыться от общего гула. Перед ним на ящике был расстелен кусок грубой ткани, на котором лежало несколько предметов: пара старых, потрёпанных оптических прицелов, компас в латунном корпусе, набор заржавевших, но аккуратно очищенных инструментов, и – то, что привлекло внимание Алис – несколько пар старых, аналоговых дайверских часов. Он чистил одну из них.
Это был Кай.
С первого взгляда Алис поняла, что это он. Не потому, что он соответствовал описанию, а потому, что он излучал некое качество, отличное от всего окружающего. Он не был просто ещё одним выживальщиком или контрабандистом. В нём была… тишина. Глубокое, резонирующее молчание, которое окружало его, как невидимый барьер.
Он был высоким, даже сидя было видно, что он обладает длинными, мускулистыми конечностями. На нём был тёмный, практичный комплект из поношенной, но прочной ткани: штаны с множеством карманов, заправленные в высокие, потрёпанные ботинки, похожие на её, но явно видавшие виды; тёмная рубашка с длинными рукавами, закатанными до локтей, открывавшими предплечья, покрытые сетью тонких, белых шрамов, как будто от множества мелких порезов. Поверх – безрукавка из плотного, тёмно-зелёного материала, тоже со следами починок. Его лицо…
Лицо было таким, каким его изобразила Элайра на рисунке, но живое, оно дышало, и от этого было ещё более интенсивным. Кожа – смуглая, загорелая до темно-бронзового оттенка, с грубой фактурой, испещрённая более глубокими морщинами у глаз и на лбу. Высокие, резко очерченные скулы, сильный, слегка крючковатый нос, который выглядел как будто однажды сломанным и плохо сросшимся. Губы – тонкие, сжатые в почти неразличимую линию. Волосы – тёмные, почти чёрные, с проседью у висков, коротко остриженные, но непослушные, торчащие в разные стороны. И глаза…
Он поднял взгляд от часов, услышав её остановившиеся шаги. И его глаза встретились с её глазами.
Они были цвета тёмного янтаря. Точное описание Элайры не передавало всей их глубины. Это был не просто цвет. Это была текстура – мутноватая, как у старого, полированного смоляного камня, с мелкими, тёмными вкраплениями вокруг зрачков. Но в них не было мутности усталости или отупения. Напротив. Они были невероятно острыми, проницательными, видящими. Они смотрели на неё, и Алис почувствовала, как этот взгляд проходит сквозь ткань её плаща, сквозь кожу, сквозь кости, прямо в самую суть. В них была та самая сложная смесь, которую уловила Элайра: глубокая, укоренившаяся печаль, упрямство, граничащее с упёртостью, и древняя, почти первобытная мудрость. И ещё что-то… настороженность хищника, уловившего чужой запах на своей территории.
Он не сказал ни слова. Просто смотрел, его пальцы, держащие крошечную отвёртку, замерли.
Алис заставила себя сделать шаг вперёд. Её рот был сухим, язык прилип к нёбу.
– Ты Кай? – её голос прозвучал хриплым шёпотом, едва слышным над гудением рынка.
Он не ответил сразу. Его взгляд скользнул по её фигуре, оценивая, анализируя. Потом он кивнул, один раз, коротко. Движение было скупыми, экономными, без лишних усилий.
– Меня зовут Алис. Алис Макбрайд.
При упоминании фамилии что-то промелькнуло в его глазах – не узнавание, а скорее понимание. Связь. Он знал эту фамилию. От Элайры.
– Что тебе нужно, Макбрайд? – его голос был низким, хрипловатым, как звук трения камня о камень. В нём не было ни враждебности, ни дружелюбия. Только нейтральность, натянутая, как тетива.
– Мне нужен проводник. На Равнины. К определённым координатам.
Он медленно положил отвёртку и часы на ткань, вытер пальцы о брючину. Его движения были плавными, контролируемыми, как у большого хищника.
– Много желающих свести счёты с жизнью, – сказал он без эмоций. – Равнины сделают это за тебя. Дешевле и эффективнее. Зачем тебе проводник?
– У меня есть карта. Информация. От моей сестры. Элайры.
Теперь реакция была мгновенной и физической. Его тело напряглось, почти незаметно, но Алис уловила это. Его глаза сузились, янтарные глубины потемнели.
– Элайра мертва, – произнёс он, и в его голосе впервые прозвучало что-то, кроме нейтральности. Горечь? Укор?
– Я знаю. Но она оставила дневник. С доказательствами. Она верила, что там, в этих координатах, есть… жизнь. Настоящая. Я должна это проверить.
Он изучал её. Его взгляд был тяжёлым, почти осязаемым.
– Ты её сестра. Младшая. Архивариус. – Он сказал это не как вопрос, а как констатацию факта. – Она говорила о тебе. Говорила, что ты заперта в башне из данных. Что ты предпочитаешь призраков живым людям.
Слова ударили Алис, но она не отступила. Встретила его взгляд.
– Возможно, она была права. Но теперь я здесь. И у меня есть это. – Она осторожно, стараясь не привлекать лишнего внимания, расстегнула внутренний карман плаща, достала дневник в пластиковой упаковке. Не вынимая полностью, она приоткрыла обложку, показав ему первую страницу. Акварельный коралл, сияющий даже в тусклом свете рынка.
Взгляд Кая упал на рисунок. И замер. Всё его существо, казалось, сконцентрировалось на этом клочке бумаги. Его дыхание стало чуть более шумным. Он протянул руку – руку крупную, с длинными пальцами, покрытыми старыми ожогами, ссадинами и въевшейся грязью, но ухоженными, с коротко остриженными ногтями. Он не выхватил дневник, а коснулся пластика над рисунком, будто боясь повредить хрупкую бумагу. Его палец проследил контур одной из веточек кораллового веера. Движение было поразительно нежным для такой грубой руки.
– Она его нашла, – прошептал он, больше себе, чем ей. В его голосе была нежность, смешанная с болью. – Чёрт возьми. Она действительно нашла его.
Он отдернул руку, словно обжёгшись. Его глаза снова поднялись на Алис, но теперь в них было нечто иное. Не настороженность, а… переоценка.
– Зачем тебе идти туда? – спросил он резко. – Чтобы убедиться, что она сошла с ума? Чтобы поставить точку? У тебя есть удобная жизнь. Зачем рисковать ею ради призрака?
Алис сжала дневник в руках. Она чувствовала, как её собственная боль, вина и решимость поднимаются к горлу.
– Потому что я должна, – сказала она просто. – Потому что она просила меня «починить это». Потому что если там действительно есть что-то живое… то это не только её наследие. Это шанс. Крошечный, безумный шанс, что не всё потеряно. И потому что… потому что я не могу больше оставаться в своей башне. С призраками.
Они смотрели друг на друга. Вокруг них кипела жизнь рынка, крики, музыка, гам. Но здесь, в этой нише между шестернями, возникло своё пространство, тихое и напряжённое. Два мира столкнулись: мир архивов и данных и мир соли, выживания и песен об утраченном море. Две раны, разные, но одинаково глубокие, узнали друг в друге отражение своей боли.
Кай медленно выдохнул. Он откинулся назад, его взгляд снова стал непроницаемым.
– Равнины не прощают ошибок. Ты не выживешь и дня без подготовки. Ты даже фильтр надлежащий не надела.
– Вот почему мне нужен ты.
– Я не нянька, – отрезал он. – И не мученик. Зачем мне тащить за собой мёртвый груз?
– Потому что ты верил ей, – сказала Алис, и это было не предположение, а констатация факта, вычитанного в дневнике и увиденного в его глазах. – Ты водил её, показывал места. Ты пел ей песни своего народа. Ты знал, за что она борется. И теперь… теперь её борьба может быть закончена. Кем-то, у кого есть её доказательства. Но для этого нужно дойти до конца.
Он молчал долго. Его пальцы снова взяли часы, он начал механически чистить циферблат тряпкой, но взгляд его был прикован не к ним, а куда-то внутрь себя. Он взвешивал. Вспоминал. Возможно, видел перед собой лицо Элайры с её пламенными глазами и непоколебимой верой.
– Если я поведу тебя, – наконец сказал он, и каждый звук был выкован из тишины, – это не будет экскурсией. Это будет контракт на выживание. Ты будешь делать то, что я скажу, когда я скажу. Без вопросов, без споров. Ты будешь есть то, что положу, пить, когда разрешу, спать, когда прикажу. Ты – мой груз. И я имею право бросить тебя, если ты станешь угрозой для моей жизни или для цели. Понятно?
Алис почувствовала, как по спине пробегает холодок. Это было жёстко, безжалостно. Но честно. И это было больше, чем она надеялась получить.
– Понятно, – кивнула она.
– Оплата, – продолжил он. – Кредиты мне не нужны. Вода, медикаменты – у меня есть свои источники.
– Что тогда? – спросила Алис.
Он посмотрел на дневник в её руках, потом в её глаза.