Девять писем о пейзажной живописи. Написанных в 1815—1824 года

Предисловие автора

Всякий, кто привык прослеживать эволюцию своей внутренней жизни, вскоре будет вынужден признать, что ее последовательные состояния, по-видимому, имеют мало общего.

Спустя десять или даже пять лет его взгляды на многие вопросы изменились; его кругозор расширился; и он больше не чувствует, не думает и не действует так, как раньше, и только проницательный глаз увидит, что все эти внешне несопоставимые формы исходят из одного и того же Я, подобно тому, как один корень может дать листья разной формы в разное время.

В этом смысле совершенно особенной является ситуация, когда автор берется скрупулезно пересматривать свою старую работу.

Там будет конечно, многое такое, с чем он теперь не совсем согласен; ему придется более или менее поработать над формой, но он также обнаружит, что за прошедшее время некоторые цветы его мыслей завяли на ветвях, в то время как новый цветок распустился прямо в противоположном направлении. Как бы то ни было, худшая ошибка, которую можно совершить, — это попытаться переделать более раннюю работу, желая привести ее в соответствие с более поздними взглядами. Конечно, можно исправить ошибки здесь и там, или восполнить пробел, или подлатать какую-нибудь несуразность, но с другой стороны при этом будет нарушена округлость формы и органическая связность целого.

Такими соображениями руководствовался я, когда взял рукопись этих писем, начатую пятнадцать лет назад и с тех пор прошедшую через руки многих друзей, с тем чтобы теперь, с изданием в печати, они стали достоянием всех читателей-единомышленников.

Я сделал это из уважения к пожеланиям ряда друзей, которым напомнил о существовании этих очерков своим благосклонным упоминанием Его Превосходительство тайный советник фон Гете в своих «Tages- und Jahreshefte».1

И пусть эти страницы поплывут по широкой реке нашей литературы, в компании многих других, как лучших, так и худших! Они несут истинный отпечаток мыслей того, для кого среди разнообразных серьезных трудов и обременительных обязанностей искусство является настоящим другом и молчаливым утешителем. Если местами они еще производят такой эффект, я буду полагать цель этого общения в полной мере достигнутой.

13 сентября 1830 г.

Письмо Его Превосходительства тайного советника фон Гете

Ваше Благородие,

Возвращая Вам прелестные картины2, я присоединяю к ним также эссе: они прямо соотносятся между собой и раскрывают нежный и чувствительный ум, который поистине и прочно укоренен внутри себя. Местные любители искусства усердно совершали паломничество к этому прекрасному произведению, и каждый с удовольствием присвоил себе то, что ему больше всего понравилось.

Примите глубокую благодарность за то, что Вы прислали его; я надеюсь, что эти деликатные работы счастливо возвратятся к Вам, я был бы признателен, если бы Вы мне сообщили об этом.

Ваши письма о пейзажной живописи столь же хорошо задуманы, сколь и прекрасно написаны; Вы не должны скрывать их от публики. Они наверняка произведут эффект и порадуют как художников, так и любителей, открыв им глаза на многообразие ассоциативных гармоний в природе.

В то же время, когда я размышляю о глубине и тщательности, с которыми Вы исследуете органическую структуру, яркости и точности с которой Вы ее характеризуете; мне остается только удивляться, что при такой объективности Вы демонстрируете, как глубоко разбираетесь в вопросах, которые, кажется, принадлежат полностью к субъективной сфере.

Ошибка, попавшая в печатный блок, несмотря на четкость вашего рисунка3, к сожалению, не подлежит исправлению; пусть список опечаток поможет читать, как

Вы указали. Время от времени, когда печатные формы будут готовы, позвольте мне увидеть оттиски, чтобы успокоить мое нетерпение, поскольку нельзя надеяться увидеть вашу работу до следующего года.*4 Вскоре я пришлю следующий том моей «Морфологии».

Искренне ваш,

Веймар, 20 апреля 1822 г.

I

Изучение пластических искусств, а также великих писателей древности служит нам надежным подспорьем, более того — примиряет нас с нами же самими. Насыщая нашу душу великими впечатлениями и помыслами, искусство овладевает всеми нашими высокими стремлениями, которые казались нам осуществимыми только вовне, оно же, искусство, осуществляет их в тиши нашей душевной глуби. Потребность в общении при этом заметно убывает. То, в чем нуждается живописец, ваятель, зодчий, становится неотложной потребностью также и любителя, и он работает в одиночестве, ради наслаждений, коими поделиться с другими ему почти никогда не удается.

Гете.5

Мокрый снег тая, стекает по оконному стеклу; вокруг царит глубокая тишина; приятное тепло разлито в комнате, и лампа, зажигающаяся рано в эти длинные, пасмурные вечера, предвещающие наступление зимы, погружает все вокруг меня в приятный полумрак. В такие минуты нет ничего более приятного, чем со всем спокойствием духа дать простор мыслям, из предмета искусства возникающим и переносящим нас целиком все дальше и дальше в царство красоты, так что мы забываем тьму дней и изгоняем память о всех прежних тревогах. Мой дорогой Эрнст6, я надеюсь, что Вы по-прежнему благосклонно смотрите на образ мыслей, занимающих мой ум в такие часы; пожалуйста, примите это также и во исполнение моего предыдущего обещания изложить Вам свои взгляды на смысл и цель искусства вообще и пейзажной живописи в частности. Легко может статься, что Вы напрасно будете искать в этих рассуждениях постоянный порядок и достаточной широты охват и придете к выводу, что многое из этого основано только на моей индивидуальности и ничем не подтверждено. Если так, рассматривайте это, как говорит Гамлет, как множество пузырей, возникающих из моего мозга; и где можете, покажите мне лучший и более прямой путь.

Надеюсь, по крайней мере, что Вы не будете полагать, как это делают многие современные люди, что говорить или писать исследователю об искусстве и красоте — значит принижать или даже осквернять их; будто в таких делах имеют значение только чувства и ощущения, и будто глубина и ясность здесь совершенно неуместны.

Конечно, человек в своих истинных чувствах всегда един; только как целое существо он может достичь возвышенного и прекрасного. Почему наши чувства должны быть ущемлены, даже притупиться, просто потому что то, что воодушевляет эмоции, стало ясно уму? Как может прекрасное, которое, в конечном счете, есть не что иное, как целое и совершенное (κοσμος), быть глубоко познано и внутренне усвоено, если оно не охвачено всей душой?

Я твердо убежден, что без внутреннего волнения ума искусство мертво и погребено, что холодный расчет контрастов и интеллектуальных концепций не рождает ничего, кроме поэтических калек. Я полностью согласен с юмористическим замечанием Мастера:

Однако я ежедневно утверждаюсь в своей уверенности в том, что тот, кто полностью предоставит себя во власть эмоций, будет страдать от недостатка внутренней уверенности и спокойствия, и тогда:

Я чувствую, что истинное поэтическое настроение есть возвышение всего существа человека, задействующее все силы души; Я вижу ошибку тех, кто, путем двойного отражения отвергает рефлексию в сфере искусства; Так что я уже не уклоняюсь от охвата красоты всеми фибрами своей души, а испытываю полное и подлинное поэтическое наслаждение лишь тогда, когда перед произведением искусства происходит живое обращение к моим чувствам, объединенное с ясным проникновением во внутреннее совершенство и осознанием чистой воли художника. Удовольствие, которое, поскольку оно основано на красоте, истине и правде, не уменьшается при многократном просмотре и становится знаком классичности произведения искусства. Итак, давайте свободно и полностью отдадимся внутреннему импульсу и позволим нашим мыслям распространиться в необъятных сферах красоты, и тогда мы, конечно, сможем с не меньшим удовольствием смотреть вниз с вершины горы, даже если мы ранее прошли все сложные тропы долин. Наоборот, общее впечатление усиливается тем, что наслаждение, которое мы ощущали в отдельных местах, теперь как бы повторяется и включается, так же точно ход мыслей, касающихся этих предметов, не должен испортить наше живое, радостное наслаждение чудесными и таинственными эффектами искусства. Подобно тому, как всякое подлинное исследование природы должно лишь подводить людей к порогу высших тайн и еще более наполнять их священным трепетом, мы вправе ожидать того же от непредвзятого рассмотрения искусства; хотя врядли можно упрекать художников за их раздражение по поводу той эстетической чепухи, которая печатается в книгах и звучит с кафедр. И Вы, мой дорогой Эрнст, наверняка почувствовали, что существует какая-то чудесная сила в художественном гении, с его способностью воссоздавать, имитировать вечное, космический творческий процесс, позволяющий производить и воспроизводить с полной свободой. Где еще человек может создать хоть малейшую вещь, имеющую жизнь? Какая наука есть у нас, что непосредственно приносит жизнь, а не (как при вскрытии) смерть? Лист растения рассечен на клетки, дыхательные поры, сосудистые и волокнистые структуры; сравнительная анатомия учит нас делить даже самое маленькое существо на еще меньшие части; и все же, несмотря на всю эту науку, кто когда-либо оживил даже самого маленького клеща или собрал даже самый маленький лист? А теперь посмотрите на творения искусства, которые хоть и не живы в реальности, способны казаться нам живыми; созданные людьми, они свидетельствуют о родство человека и мирового духа. Подумайте о вымышленных персонажах, чьи идеи и слова, созданные поэтом, представляют их нам как реальных личностей:

Ich weiß es, siе sind ewig, dem sie sind!

[Я знаю, что они вечны: они существуют!] — говорит Тассо, или, вернее, Гете, о своих собственных творениях, — и это правильно. Ахиллес, Одиссей, Орландо, Сигизмунд, Гамлет, Элеонора д'Эсте, Офелия, Гретхен, разве все эти люди, какими мы их знаем, не являются творениями божественного искусства? Являются, не так ли, как если бы они ходили среди живых? Разве мы не знаем их мыслей и действий такие же, как у умершего друга? Тот, кто таким образом порождает разум из своего собственного разума, разве он не обладает силой недосягаемой для многих? И не должен ли человек возвыситься, обнаружив такую силу в человеке? Обратимся от поэзии к гармонии звуков! Музыка, более быстрая и мимолетная, чем поэзия, не может так легко создать весь человеческий дух, со всеми его печалями и его поступками; но музыка может схватывать мгновение, настроение души, и оживить его с бесконечной силой, так что мы оказываемся вовлечены вопреки себе, как если бы звуки музыки были близкие друзья, втягивающие нас волей-неволей в свой круг, круг своих мыслей. Архитектура делает то же самое, хотя и другим, более спокойным способом. Оба искусства стоят в стороне от подражания природе как таковой; оба выражают себя через чистую пропорцию, во времени и пространстве соответственно. Вместе с поэзией они составляют высшую триаду, благороднейший аккорд, который волнует — и должен волновать — человеческое сердце; ибо в нем, посредством рук отдельного человеческого индивидуума божественное свободно и непосредственно приближается и возвышает все человечество. Разве вы не чувствуете, как и я, что между этими тремя искусствами должна существовать какая-то внутренняя аналогия? Три искусства и три царства природы, три фундаментальные формы мысли, тройственная внутренняя организация, которую физиологи обнаруживают в человеке, три основных цвета и три основных звука: внутренняя связь настолько глубока, что о ней можно догадываться, но нельзя полностью исследовать?

Дорогой мой Эрнст, в этих вопросах я чувствую себя так, словно стою на горе над пропастью. Рядом со мной в глубину обрушивается могучая река; волна за волной устремляется вниз, и погружаются в бездонную пучину; и все же река остается полноводной, и скала, на которую я наступаю, стоит не менее прочно.

Сегодня я больше не могу писать.

II

В эти великолепные зимние дни я провожу большую часть времени на открытом воздухе, наслаждаясь разнообразной и изысканной игрой света между голубым небом и заснеженной землей. Воистину, бесчисленные прекрасные эффекты преломленных цветов, предстающие опытному глазу чудесны и великолепны! Там яркий отблеск снежного света сверкает на скалистом выступе, оттененном буроватым камнем с редким покровом мха и лишайника; здесь сугробы лежат в тени, а приподнятые части их поверхности имеют голубоватый, иногда фиолетовый оттенок. Внизу горный ручей плещется между ледяными насыпями; на фоне ослепительной яркости снега его поверхность ловит и преломляет свет в зеленом и пурпурном цветах, видимых частично как истинные, а частично как физиологические.

Это была радость, которой я не мог поделиться с Вами, мой дорогой Эрнст; но провести с Вами этот вечер, вновь продолжить сегодня следовать ходом мыслей об искусстве пейзажа, — этой встрече умов не должно препятствовать никакое расстояние. В своем предыдущем письме я взял свободный поэтический импульс в том месте, где он начинает принимать форму и входить в жизнь как произведение искусства, и прослеживал его в тех трех аспектах, в которых он остается свободным от всякого буквального воспроизведения природы и вместо этого выражается через чистые пропорциональные отношения речи, музыкального тона и массы — это царство искусства, первое и единственное царство, полное и завершенное само по себе.

Теперь мы вступаем во второй круг, в котором устойчивые формы природы предоставляют материю, которая воплотит Прометееву искру искусства. Ибо нет ничего, что было бы полностью за пределами досягаемости искусства; искусство — это истинная человечность; все, что человек воспринимает и измеряет, должно в каком-то смысле быть доступно искусству. Искусство может превратить царство мысли в стихотворение; превратить наше сокровенное телесное движение, сердцебиение или дрожь в музыку; и формировать жесткую, неодушевленную материю в архитектуру; так возникают образы всего в трех царствах природы, чтобы служить целям изобразительного искусства; и мы могли бы легко провести аналогии между изображением неорганической природы и архитектурой, между изображением растительного мира и музыкой или между изображением высшего животного мира, особенно самого человеческого рода, и поэзией.

Произведения изобразительного искусства производятся одним из двух способов: либо круглым и истинно телесным, то есть в твердом материале; или посредством затенения или окраски поверхности, то есть посредством света. Таким образом, они делятся на скульптуру и живопись; если только мы не будем считать третьим, гибридным видом перестановку самих природных объектов, практикуемую в искусстве садоводства, актерском мастерстве и танцах. Только скульптура возможностями своего материала ограничена изображением фигур животных и людей; живопись, напротив, охватывает все три царства природы (а также воспроизводит произведения архитектуры и скульптуры), подразделяясь далее на пейзажную и историческую живопись. Первая использует неорганическую природу и явления растительного мира, вторая царство животных, главным образом его благороднейшего представителя — человеческую фигуру, как буквы алфавита и слагает таким способом слова в мысли. Эти различия наполовину затенены бесчисленными переходными случаями: так скульптура и живопись соединяются в рельефе; В пейзажной живописи часто используются фигурки людей и животных; а ландшафт, в свою очередь, часто служит обстановкой для исторической живописи.

Так творческая сила искусства работает непрестанно, и мир, который она создает, открывается нашим чувствам, и под ее руками на наших глазах обретает новую форму. Ежедневно в его работах вещи говорят с нами, преследуя цели художника, на чудесном, своем собственном языке. Солнце и луна, воздух и облака, горы и долины, деревья и цветы, звери во всем их многообразии, человек в его более благородной и еще более разнообразной индивидуальности: в искусстве все это возрождается и действует на нас со всей своей внутренней силой: то мрачной, то полной веселья, но всегда возвышающей нас над общей почвой посредством созерцания божественного, то есть творческой силы внутри самого человека. Таким образом, искусство предстает перед нами как посланник религии; это приносит нам первичную силу и мировую душу, которая в целом остается за пределами человеческого понимания, и дает нам знать ее через одну из своих частиц: сам человеческий разум. Соответственно художник должен считать себя священным сосудом, свободным от всего нечистого, низкого и самонадеянного. Поэтому и произведение искусства никогда не должно быть слишком тесно привязано к природе, но должно подняться над ней; ибо, если мы когда-нибудь забудем, что это работа человеческого духа, искусство потеряет свою человечность.

Дорогой друг, давайте перейдем к более внимательному рассмотрению цели и значения пейзажной живописи. Это искусство, которое по праву принадлежит новому времени, гораздо менее самодостаточное; искусство, полный расцвет которого, возможно, еще предстоит в будущем, тогда как большинство других искусств либо напоминают обращенное назад лицо Януса, либо украшают гробницы прошлого как эмблемы лучших дней. Всякий подражательный вид искусства воздействует на нас двояко: во-первых, через природу изображаемого предмета, который в изображении подействует на нас так же, как и в действительности; и во-вторых, поскольку произведение искусства является творением человеческого духа, который, правдиво проявляя свои мысли (так же, как в высшем смысле вселенная может быть названа проявлением божественных мыслей), возвышает родственную душу над обыденностью. Давайте рассмотрим эти два воздействия пейзажного искусства по отдельности, стремясь к продуктивному заключению, которое охватит их оба. Какой же эффект производят объекты реального ландшафта? Если мы сначала зададим этот вопрос, мы сможем лучше оценить их влияние на живопись. Твердь земная во всех ее разнообразных формах: скалы, горы, долины и равнины; воды, покоящиеся или движущиеся; воздух и облака со всеми их разнообразными явлениями: таковы, в сущности, формы, в которых Земля проявляет свою жизнь: жизнь, настолько далекую от нас, что мы, человеческие существа, в своей малости едва ли признаем или вообще принимаем ее как жизнь. Затем есть жизнь растений, которая и выше, и ближе к нам; и это, в сочетании с другими только что упомянутыми явлениями, составляет истинный предмет пейзажной живописи.

Эти явления в природе, хотя и ощущаются нами, не вызывают в нас страстного отклика; они кажутся нам слишком далекими — если вообще можно сказать, что они производят какой-либо эстетический эффект. Ясно, что красота прибоя не может интересовать моряков, потерпевших кораблекрушение, а красота освещения — жертв пожара. Только то, что касается нас непосредственно и тесно с нами связано, может вовлекать в свои изменения наши страсти, наполняя нас желанием или ненавистью; но природный ландшафт предстает перед нами в свете полной предметности, и в нем мы воспринимаем тихую, последовательную, уравновешенную жизнь. Чередование часов и времен года; движение облаков и все величественные цвета неба; приливы и отливы; медленное, но верное преобразование земной поверхности; выветривание голых горных скал в крупинки земли, которые смываются вниз по течению и в конечном итоге создают плодородную почву; появление источников, которые следуют рельефу земли и объединяются, образуя ручьи и, наконец, великие реки: все они подчиняются мирным и вечным законам, которым мы сами подчиняемся; которые несут нас с собой, невзирая на сопротивление; и которые, заставляя нас какой-то тайной силой созерцать великий, даже гигантский круговорот природных событий, отвлекают нас от самих себя, заставляя чувствовать свою собственную малость и слабость; и все же их созерцание помогает успокоить наши внутренние бури и дать нам мир во всех отношениях. Поднимитесь на самую высокую горную вершину, взгляните на длинные цепи холмов, понаблюдайте за течением рек и всем великолепием, которое открывается Вашему глазу — какое чувство охватывает Вас? Внутри Вас есть молчаливое благоговение; Вы теряетесь в бесконечном пространстве; все Ваше существо тихо просветляется и очищается; Ваше Я исчезает, Вы ничто; Бог — это все.

Не только необъятность, какой она проявляется в жизни планеты, но и любое истинное наблюдение тихих радостей растительной жизни действует аналогичным образом. Посмотрите, как растение медленно, но мощно поднимается над землей; как поэтапно раскрываются его листья; как в спокойной эволюции они превращаются в чашечку и цветок, завершая цикл семенем, которое одновременно запускает его заново. Когда мы оказываемся посреди нетронутого, пышного мира растительной жизни; если мы окинем взглядом разнообразные жизненные циклы многих организмов; если мы встретим какое-нибудь почтенное дерево, достаточно старое, чтобы напомнить нам о времени жизни Земли, в котором тысячелетия проходят, как дни, эффект в каждом случае подобен описанному выше.

Нас охватывает тихая медитация; мы чувствуем, что наши неуправляемые амбиции и стремления умеряются; мы входим в круговорот природы и возвышаемся над самими собой. Примечательно, что растительное царство оказывает сходное воздействие на наше физическое существо: ароматы цветов — то есть растений на высшей стадии развития — часто вызывают у нас сонливость, вызывая сон и телесный отдых; некоторые соки, часто связанные с цветами, производят этот эффект в крайней степени, даже провоцируя полное растворение в окружающей природе, то есть смерть. Древние представляли себе логово бога снов в виде пещеры, наполненной травами и снотворными маками. Более того, исключительно растительная диета делает как животных, так и людей мягкими и тихими, тогда как употребление мяса, по-видимому, склоняет их к жестоким желаниям и действиям. Сами по себе эти наблюдения проливают некоторый свет на эффекты, производимые пейзажными сюжетами в живописи; они раскрывают источник того благодарного ощущения внутреннего покоя и ясности, которым мы наслаждаемся перед настоящими произведениями пейзажного искусства, и дадут дальнейшее руководство в ходе этого изложения.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

1

* В Goethe’s Werke, Ausgabe letzter Hand 32:222. Письмо, в котором он впервые выразил свое одобрение этих эссе, написанное еще в 1822 году, я поместил в начале рукописи, и сохраню в печати.

2

В 1822 году Карус отправил несколько написанных к тому времени писем и четыре свои картины Гете в Веймар.

3

Речь идет о рисунках к работе Каруса Von den Ur-Theilen des Knochen-und Schalengerüstes, гранки которой он так же отправил Гете