Любовь не по плану

Text copyright © 2023 Karla Sorensen

© ООО «Клевер-Медиа-Групп», 2026

18+

Глава первая

Берк

«Берк, никому нет дела до того, хочешь ты этого или нет», – однажды сказал мне отец. В детстве я часто ныл из-за тяжелых тренировок или из-за того, как мне осточертело выходить на дурацкое поле. «Если будешь браться за сложные дела, даже когда этого не хочешь, станешь лучшей версией себя».

Ну какой же паршивый момент я выбрал для того, чтобы вообще вспомнить этот недосовет! Он не разозлил меня, даже не вызвал раздражение. Во мне вспыхнул настолько беспредельный ужас, что я почувствовал, как кровь ледяным потоком потекла по венам. Ведь я ничего не мог сделать, чтобы подготовиться к тому, что ждет меня в будущем. За последние три месяца я хорошо это усвоил. Я не хотел делать этого. Но выбора не было.

Я сидел перед ноутбуком и молча наблюдал за неуклюжими действиями юриста. Тот возился с огромным скоросшивателем, перебирая страницу за страницей, пока наконец не достал одну из своих «взрывоопасных бомб». Все это время тревога тяжелым грузом оседала у меня внутри.

Это было такое чувство… укореняющейся утраты. Чувство, которое невозможно игнорировать и из-за которого трудно дышать.

У меня было предчувствие, что любая фраза, которая вырвется из уст этого морщинистого человека, способна навсегда изменить мою привычную жизнь.

Юрист перелистнул очередную страницу.

– Прошу прощения. Нам с трудом удалось найти документы по доверительному управлению[1] после ухода из жизни вашего друга и его супруги.

От этих слов внутри меня все застыло. Какая же аккуратная фигура речи! Стерильная, беспристрастная, неспособная навредить.

Они не ушли из жизни. Их машина врезалась в дерево, потому что какой-то пьяный водила выскочил на встречную полосу. После столкновения в той каше из металла и стекла осталась их двухлетняя дочь и кипа юридических бумаг, с которой никто не в силах разобраться.

Последние две недели были самыми долгими в моей жизни. Вернее, последние два месяца. Слишком много всего изменилось. Слишком много планов пошло крахом, и время нельзя было повернуть вспять.

– Ага, вот и договор. – Мужчина прошелся пальцем по абзацу на очередной странице и перевел взгляд на камеру ноутбука. – Крис и Эми совсем недавно обратились в нашу фирму, еще и предыдущий их юрист ушел на пенсию аккурат перед аварией… – Он ненадолго замолчал. – Обычно мы гораздо организованнее занимаемся исполнением завещаний.

Я крепко сжал челюсти, а под столом сильно затряслась нога. По ту сторону экрана юрист ничего не заметил, ну, разве что только мое напряженное выражение лица.

– Будь обстоятельства другими, мы бы со всем разобрались уже к похоронам, – продолжил он.

Я кивнул и, решив, что голос достаточно окреп и не выдаст, рискнул задать вопрос, все это время мучивший меня:

– Кто станет опекуном их дочери?

Черты лица юриста тут же смягчились.

– Не вы. Ребенок сейчас с лучшей подругой Эми. – Многозначительно помолчав, он добавил: – У меня как раз следующая встреча с опекунами Миры.

Я расслабил плечи. Я любил Криса. Он был моим лучшим другом, а знакомы мы были долгие пятнадцать лет – с тех пор, как встретились в Мичиганском университете. Только вот я вообще не готов к роли родителя, еще и такой маленькой девочки.

Прикрыв глаза и сделав медленный глубокий вздох, я ожидал новостей. Может, хотя бы на следующей неделе этот тугой болезненный комок в груди рассосется. Может, я даже научусь избавляться от стресса в новых реалиях. В реалиях, где из-за разрыва связок надколенника я был вынужден уйти из спорта, которому посвятил всю жизнь. В реалиях, где из-за пьяного придурка, которому не хватило ни мозгов, ни навыков держаться своей полосы, мне суждено скорбеть по лучшему другу. Нет. Я никогда не смогу спокойно принять ни одно из этих обстоятельств. И тем не менее все, что остается, – это приготовиться к тому, что ждет меня дальше.

– Что ж, – наконец заговорил юрист, – мистер Барретт, вы, похоже, стали гордым обладателем Кэмпбелл-хауса.

Я широко распахнул глаза:

– Чего?

Он лишь улыбнулся в ответ на мою фамильярность:

– В вашей собственности особняк конца тысяча восьмисотых годов, приобретенный совсем недавно. Если я правильно понимаю, для Криса он многое значил, так как принадлежал его бабушке с дедушкой. К сожалению, за последний десяток лет или даже больше дом успел прийти в запустение.

– Что-то… припоминаю, – выдавил я.

Нечеткие воспоминания замелькали в голове. Долгая поездка после учебы – чтобы Крису не пришлось ехать на похороны в одиночку. Большой дом с кучей окон.

– Я однажды видел его снаружи, сразу после смерти его бабушки.

Юрист провел пальцем по странице:

– Ну… Теперь он ваш.

– Что они собирались с ним сделать? Они же жили в Колорадо.

Крис никогда ничего подобного не упоминал. Не то чтобы мы, конечно, созванивались еженедельно, и уж тем более не тогда, когда начинался сезон[2]. Но он позвонил мне, как только узнал о травме. И, как последний засранец, спросил: «Раз твое колено все-таки решило сдохнуть, мы сможем теперь пользоваться парковкой для инвалидов? Она как раз ближе к стадиону». Мой ответ был мгновенным. Я назвал его придурком и сказал, что поговорим через пару недель, когда я начну курс физиотерапии. Я тогда был занят. Слишком занят. И теперь, когда Криса больше нет, это звучит как дешевое оправдание.

Юрист откинулся на спинку кресла:

– Мы обсуждали этот дом лишь раз, так что знаю я не так уж и много. Они планировали полностью отреставрировать его и даже наняли в качестве координатора проекта местного специалиста. Не думаю, что они собирались здесь жить, по крайней мере не круглый год. Для них этот особняк был своего рода инвестицией. Тут по-разному можно получать доход. Сдавать дом в аренду, превратить его в гостиницу, еще что-нибудь. Если я правильно помню, такое бизнес-вложение по большей части было мечтой Эми. Она таким образом хотела почтить память бабушки и дедушки Криса. Но это, конечно, дело второстепенное. Прежде всего она намеревалась отреставрировать особняк и потом получить свидетельство о том, что он являтся объектом исторического наследия штата Мичиган[3].

Почему все никак не получается вспомнить, где стоит это здание? Я снова попытался отдышаться, но проклятый воздух оказался слишком плотным, слишком тяжелым, чтобы пробиться через мои суженные легкие. Я же был там однажды. Обнимал Криса за плечи, пока он притворялся, будто не плачет. Он все смотрел и смотрел тогда на дом, силясь смириться с тем, что не может себе позволить его приобрести.

Я повстречал Криса в Мичиганском университете – там же, где он познакомился с Эми, но не помню большей части того, что он в те годы рассказывал мне про этот особняк. Как только мой друг переехал в Колорадо и начал карьеру футболиста, а я перебрался ради этого в Даллас, мы больше не возвращались в родной штат, по крайней мере надолго. Исключением были разве что матчи регулярного сезона, которые проводили в Детройте. Как бы то ни было, мой друг все же купил тот самый дом, который не мог себе позволить, когда был спортсменом-первокурсником.

– Напомните, где этот особняк?

Юрист сверился с папкой:

– В округе Гранд-Траверс. Это на северо-западе штата. Неподалеку от озера. Собственность, похоже… – он сдвинул брови, пока вчитывался, – достаточно внушительная. Занимает пару акров[4]. Годами, к сожалению, простаивала из-за тяжелого бракоразводного процесса бывших собственников, которые изначально и выкупили ее у бабушки и дедушки Криса.

Я почувствовал, как в груди стало нарастать напряжение. Не сердечный ли приступ?.. Я неуверенно коснулся рубашки.

– Извините, – с трудом выдавил я. – Я просто… Не понимаю.

– Я могу к вам обращаться на «ты»? – спросил мой собеседник.

Я чуть не сорвался и не послал его, но вовремя спохватился и подавил этот импульс. Случившееся не его вина. И не моя тоже. Каким-то чудесным образом я нашел в себе силы слабо кивнуть.

– Берк, я знаю, на тебя свалилось очень многое.

Я недоверчиво фыркнул – сказать мне было нечего. Юрист же оставил мою реакцию без внимания и продолжил:

– Но ты не один. Тебе не придется ни с чем из этого справляться в одиночку. – Он покачал головой. – И я уверен, Крис и Эми не зря в свое время выбрали именно этого координатора проекта: они знали, кому можно довериться.

– А я могу просто… продать этот дом?

Мужчина задумался, и выражение его лица стало печальным.

– Они не оставили четких инструкций по поводу будущего этого дома. Я лишь знаю, что для них многое значил этот особняк и они очень хотели увидеть его отреставрированным. Эми уж точно с нетерпением ждала начала работ.

Я сжал переносицу двумя пальцами:

– А координатор проекта уже знает обо мне?

– Мы пытались связаться с этим человеком, – ответил он. – В списках экспертом по реставрации числится некто по имени Ш. Каннингем. К сожалению, ответа от него не последовало, хотя мы ему и письмо написали, и оставили несколько голосовых сообщений.

Я сидел с закрытыми глазами и слушал: зашелестели бумаги, и вскоре донеслось задумчивое бормотание юриста:

– В любом случае Крис и Эми уже выделили деньги из своего фонда на проведение всех необходимых ремонтных работ, так что у Каннингема не должно быть никаких проблем с получением статуса объекта исторического наследия, а это уже, считай, существенные налоговые льготы. – Он ненадолго замолчал, призадумавшись. – Если, конечно, это то, чего ты хочешь.

В моей душе бушевал целый калейдоскоп ярких и яростных чувств, каждое из которых боролось за первое место. Раздражение и досада. Глубинная тоска и гнев оттого, что моего друга больше нет. Мне не нужен был этот старый дом. Я не хотел тратить время на всяких координаторов, бюрократию или бюджеты на реставрацию. Я ничего из этого не хотел. И как только эти мысли прорвались наружу, вернулся страх. Потому что он – страх – рождался из понимания: я никогда не смогу проигнорировать волю Криса.

– Почему? – спросил я тихо. – Он никогда об этом не говорил.

Юрист пожал плечами.

– Большинство людей в тридцать с небольшим не ожидают, что случится подобное, – ответил он. Мягко, с той самой долей такта, которая должна была заставить прозвучать это заявление уважительно, но мне все равно стало чертовски не по себе. – Уверен, он думал, что у него еще есть время.

Позади стоял ряд чемоданов, набитых моими вещами. Дом в Далласе уже был продан, а мебель ехала в грузовике во Флориду – туда, где я собирался усесться в кресло на пляже, читать, смотреть на океан и наконец-то расслабиться. За три с лишним десятка лет я ни разу так и не позволил себе этого. В южном штате меня с нетерпением ждали сестра, которая, к счастью, совсем недавно развелась, и двое ее маленьких детей. Я как раз купил им в тех краях дом и впервые за десять лет собирался по-настоящему провести время с семьей.

Когда я заработал ноющую боль в колене, а мое самолюбие было уязвлено из-за того, что мне не удалось расстаться с Национальной футбольной лигой на своих условиях, я решил, что уход из спорта – мой второй шанс. Больше никаких изнурительных тренировок. Больше не придется преследовать чужую иллюзорную мечту всегда побеждать и быть самым лучшим. Больше не придется силком тащить себя на поле. И я наконец-то встречусь с последствиями своих решений, из-за которых пожертвовал браком и возможностью завести семью. Бывшая жена так и не смогла смириться с тем, что я всегда буду ставить работу выше ее желаний.

Этот второй шанс должен был дать мне жизнь, полную спокойствия и умиротворения. Жизнь, где одним своим присутствием я смог бы наконец заботиться обо всех, кого люблю. Жизнь, а не убогую развалину, с которой я вообще никаких дел иметь не хотел.

Краем глаза я заметил фотографию в рамке, стоящую на кухонном столе. Мне все никак не хватало сил дотронуться до нее и упаковать. На ней был запечатлен последний матч регулярного сезона на четвертом курсе. На наших лицах – «черный глаз»[5] капли пота и широкие ухмылки. Крис и я стоим посреди футбольного поля на мичиганском стадионе «Большой дом». Невероятно счастливые, ведь только что одержали победу над Университетом штата Огайо[6]: Крис в последнюю минуту успел перехватить мяч.

Впереди с большим размахом простиралось будущее. И не было ничего, что могло бы послужить преградой для наших мечтаний. После колледжа[7] нас уже ждала профессиональная карьера футболистов. Крис нашел любовь всей жизни и по совместительству мать своего ребенка. Нашел то, что все эти годы от меня ускользало. И от абсолютной, мать его, несправедливости, что это ему пришлось уйти, а не мне, хотелось встать и надвое расколоть свой чертов дом, лишь бы выплеснуть накопившуюся злость.

Юрист все молчал, пока я неподвижно сидел за кухонным столом и, будто парализованный, смотрел на снимок, который он даже не видел.

– И что теперь? – вымучил из себя я и встретился взглядом с человеком по ту сторону экрана. – Что мне делать?

Он глубоко вздохнул:

– Я направлю тебе по почте все, что потребуется, но будь готов: информации будет много. Первым делом нужно будет подписать кучу документов, как только мы свяжемся с координатором проекта.

– Ладно, – с досадой ответил я.

– Ну, и ты мог бы, например, – добавил он, – сделать визит в Траверс-Сити, чтобы поглядеть на свою собственность.

Я усмехнулся. И получившийся звук выдал всю мою незаинтересованность. Практически мгновенно вспыхнула головная боль, и моя рука переместилась с саднящей груди на лоб. Если хорошенько постараться, можно даже представить, что это стальная лента стискивается вокруг висков – все крепче и крепче. Смутно подумалось, а не лопнет ли в конце концов что-нибудь, что потом уже нельзя будет восстановить.

– Моя собственность… – повторил я. – Что ты можешь о ней рассказать? Я не особо помню ее.

Юрист погрузился в раздумья.

– Она производит сильное впечатление. Вернее, производила, – тут же поправил он себя. – Основное здание, как мне известно, сейчас очень ветхое. Но рядом с ним есть еще гостевой домик, где как раз должен проживать координатор проекта во время реставрации. Сам особняк стоит на четырех акрах земли, и в собственность также входят восемьдесят футов[8] частной прибрежной полосы. К сожалению, все обветшало после смерти бабушки и дедушки Криса. И похоже, на то были свои причины. – Он ненадолго замолчал. – Мы с тобой прекрасно понимаем, что у большинства профессиональных футболистов нет многомиллионных спонсорских сделок. Крис и Эми бережно обращались с деньгами и попусту во что-либо вкладываться не стали бы. Эта инвестиция была рискованной, но они были достаточно уверены в ее значимости для будущего.

Каждое его слово эхом отдавалось в моем теле, вызывая странную дрожь, заставляя сжиматься виски, горло, живот и сердце.

– Черт возьми, – процедил я сквозь зубы. – Почему я?

Вопрос был риторическим, и я уж точно не хотел, чтобы на него отвечал какой-то человек, которого я знать не знал. Да я даже не помнил, как его зовут… И все равно пытливо посмотрел ему в глаза:

– Он даже письма не оставил? Вообще никаких комментариев, почему решил выбрать именно меня?

Мужчина вздохнул:

– Если бы я только мог дать тебе больше информации… И действительно помочь…

– Я понимаю. Просто… я пока все еще пытаюсь переварить все это.

– Такие разговоры нелегко вести, ведь они всегда связаны с чем-то ужасным и трагичным. – Он попытался улыбнуться. – Я встречался с Крисом и Эми только раз, но уже тогда понял, что передо мной люди, которые не станут рисковать, пока тщательно все не обдумают.

Горло болезненно сжалось, как только мой взгляд вновь упал на радостное лицо Криса на фото. На его широченную и непринужденную улыбку, с которой он, как мне казалось, никогда не расставался. Мне не хватало его. В то же время если бы я мог, то тут же пнул бы его по причинному месту за то, что он провернул за моей спиной такую ответственную штуку, ни разу не поговорив.

Я уперся локтями в стол.

– Что ж… Траверс-Сити, говоришь?

Юрист кивнул:

– Слышал, там очень красиво. Уверен, тебе понравится.

Я не хотел, чтобы мне это место нравилось. Я вообще не хотел его видеть. Я просил лишь об одном – о тишине и спокойствии. Перед глазами промелькнуло лицо Криса. Это яркое и болезненное напоминание. Этот факт, что никого не волнует, хочу я со всем этим разбираться или нет.

Когда разговор с юристом был завершен, я изучил ближайшие рейсы, которые смогли бы доставить меня до маленького аэропорта в Траверс-Сити с пересадкой в Чикаго. Мне вдруг стало очевидно, что тишины и спокойствия в ближайшее время не предвидится.

В письме от юриста был номер телефона Ш. Каннингема – человека, с которым нам в ближайшее время предстояло быть связанными в этом безумии. Я позвонил. Затем задержал дыхание, когда послышались гудки. И еще гудки. И еще. Роботизированный голос сообщил, что номер, по которому я пытаюсь дозвониться, недоступен. Я просто сбросил вызов, не дожидаясь сигнала, чтобы оставить сообщение.

– Черт! – Я кинул телефон на стол.

Каждый из доступных рейсов, включая завтрашний, вызывал во мне приступ паники. И с этой тревогой от неопределенности я жить не привык.

Когда отец внушал мне, что я был рожден играть в футбол, и когда я сам это принял, мое будущее в одночасье стало предельно простым. Цель, к которой я стремился, была ясна как день. Все остальное на втором месте. Все было принесено в жертву – и без разницы, хорошо это или плохо.

Теперь же у меня было два пути: тот, на который я намеревался ступить, и тот, который выбрал за меня этот придурок Крис со своими никому не известными намерениями. Впервые в жизни я был обеспокоен, потому что не знал, что делать. Но как только я оторвал взгляд от бесчисленных коробок и вновь засмотрелся на лицо с фотографии, то смирился с выбором.

– Крис, ну какой же ты козел! – проворчал я. – Не дай бог узнаю, что веской причины у тебя не было.

Затем я написал сестре, что приеду во Флориду гораздо позже. И нажал на кнопку «Забронировать» у самого раннего рейса.

Глава вторая

Шарлотта

– Шарлотта Мария Каннингем, я же знаю, что ты здесь!

Я уткнулась лицом в ладони:

– Нет, меня тут нет.

Тетушка Дафна недовольно фыркнула, но ее тут же заглушил громкий скрип первой ступеньки, ведущей к моей любимой части дома.

– Кто-то должен наконец починить эту дурацкую ступеньку! – пробурчала она. – Кажется, я в любой момент рискую провалиться под лестницу.

– Просто старайся наступать на края ступенек: середина потихоньку прогнивает.

– Ну просто прелесть.

Я улыбнулась, но в этой улыбке было больше грусти, чем веселья. Я любила эти гниющие ступеньки. Любила этот скрип. Мягкие, проседающие места в полу и осыпающуюся штукатурку. С подоконника в спальне на втором этаже, выходящей во двор, я могла часами смотреть сквозь волнистое стекло на участок. Окна выходили на залив, и это был мой любимый вид во всем мире.

Я провела пальцами по неровностям стекла, пока Дафна поднималась по лестнице, ругаясь на каждом шагу.

– А, вот ты где, – сказала она. – Когда увидела, что в сарае пусто, сразу поняла, что ты прячешься здесь.

– Я не прячусь.

Одна ее бровь медленно поползла вверх.

– Ладно. Может, и прячусь немного.

– От чего, Чарли Браун?

Услышав свое детское прозвище, я слабо улыбнулась. Давным-давно так шутливо назвала меня мама, когда я не очень удачно попыталась перекрасить волосы в каштановый цвет.

– От всего, – призналась я. – Не хочу прощаться с этим местом, но не то чтобы у меня будет выбор. – Я оглядела комнату. – Мне казалось, что кто-то уже должен был со мной связаться: юрист по наследству или кто там у них управлял трастом, но я не могу найти чертов телефон. И если честно, даже не знаю, кому бы позвонить, будь он у меня под рукой.

– Так откуда тебе знать, раз ты без телефона? Может, они уже звонили?

Я стрельнула в нее взглядом. Она в свою защиту подняла руки:

– Прости.

Солнце неожиданно пробилось сквозь серые тучи, которыми на всю неделю заволокло небо, и я, словно кошка, склонила голову навстречу его теплу. Когда мичиганская зима наконец-то идет на убыль, тепло и зелень весны, следующие за ней, всегда становятся самым желанным подарком. Но последние пару недель погода, к сожалению, полностью отражала мое настроение. С тех самых пор, как я узнала, что случилось с Эми и Крисом, синевато-серое небо и холодные ветра стали нависать над их владениями тяжелым, гнетущим грузом.

Я видела его всего один раз. Добрый, любящий муж, который просто пытался почтить память своих бабушки и дедушки. Но именно Эми и ее воодушевление по поводу Кэмпбелл-хауса заряжали всех вокруг. Пока Крис играл в футбол и зарабатывал деньги, которые и сделали все это возможным, мы с Эми засучили, пусть и воображаемо, рукава и принялись за дело.

Мы часами ломали голову над планами, которые теперь аккуратно свернуты и спрятаны в моей спальне в сарае. А теперь я ломаю голову по совершенно другой причине: я не имею ни малейшего понятия, что будет дальше. Каждый раз, когда я переступаю порог этого дома, сердце сжимается. И каждый раз я пытаюсь смириться с мыслью, что он может остаться таким навсегда. Разваливающимся на части. Угасающим с каждой сменой времен года.

– А где твой подрядчик?

– Ушел. – Я прочистила горло, но мой голос все равно опустился до уровня жалкого шепота. – Когда он узнал про аварию, тут же стал расспрашивать, каким образом ему теперь будут платить. Хотел знать, начнем ли мы вообще работу вовремя. Видимо, он еще раз глянул на это место и решил не рисковать. – Я с трудом проглотила невыносимый ком. – Не могу его винить.

Тетушка Дафна с настороженным видом изучала беспорядок на втором этаже. Потолок пострадал от протечки – первый тревожный сигнал, что крыша требует замены. Вокруг окон и на западной стене мы обнаружили следы термитов, когда вскрыли обшивку, чтобы оценить масштаб разрушений. Бывший строитель – тот, что давно исчез с горизонта, – подозревал серьезные проблемы с конструкцией, но он испарился раньше, чем успел это подтвердить. Список проблем, казалось, не имел конца.

– Так почему ты сидишь здесь в темноте? – спросила она. Браслеты на ее запястье мелодично звякнули, когда она махнула рукой в сторону комнаты. – Как это поможет?

Я прислонилась головой к стене и устало посмотрела на нее:

– Просто снова думаю, как было бы здорово, если бы нам удалось все закончить. А потом хочется рыдать, потому что у меня и близко нет таких денег, чтобы выкупить этот дом, если его выставят на продажу. Потом я начинаю злиться, ведь они были добрыми, светлыми, замечательными людьми, и я не могу смириться с тем, что их больше нет. И наверное, я эгоистка, потому что так сильно горюю из-за дома, который люблю, когда на самом деле умерли двое молодых людей и оставили после себя дочь. – Мой голос дрожал от слез. – Это замкнутый круг. И это так глупо.

Лицо Дафны на мгновение смягчилось. Буквально на секунду. Затем в ее голубых глазах вспыхнула решимость – и что-то в этом взгляде заставило меня напрячься.

– А тебе стало бы легче, если бы кто-то ворвался сюда и спас тебя? – спросила она. В ее вопросе читался явный подтекст.

– Не нужен мне спасатель. Мне скорее нужна новая работа, ведь я-то, наивная, думала, что пробуду здесь ближайшие восемь-девять месяцев. Вот только я и понятия не имею, что конкретно бывшие хозяева планировали сделать с Кэмпбелл-хаусом. Может, ничего и не планировали. Не знаю даже, была ли у них ипотека[9] и погасили ли они ее. Если дом решат продать, то и не угадаешь, кто его купит и что с ним надумает сделать, – глотала я слезы. – Вдруг новым собственником окажется какой-нибудь застройщик со злодейскими усиками или скользкий адвокат в юбке-карандаше, которые захотят снести особняк и построить на его месте кондоминиум[10].

Глаза Дафны снова пугающе заблестели.

– Да боже, ну что?!

– Что бы ты сказала человеку, который пришел бы к тебе и заявил, что так и собирается сделать?

В голове тут же прозвучало: «Засунь себе свой кондоминиум в одно место, жадный придурок». Тетя, должно быть, прочла мои мысли, потому что сразу ехидно улыбнулась. Я всю жизнь была знакома с этой ухмылкой. Она значила: жди беды. Я медленно стала приподниматься, пока не села ровно.

– Дафна, ты что-то знаешь?

– А ты не хочешь сначала спросить, где я вообще только что была?

– Если честно, не особо. Ты все время посещаешь какие-то злачные места.

Она любезно пропустила мои слова мимо ушей.