Вся наша жизнь

На окраине столицы в глубоком бетонном подвале под двенадцатью этажами, отданными на откуп студентам, давно скрывался мощный вычислительный центр. Студенты здесь были не простые, в форме с погонами, и вычислительный центр – тоже был очень и очень непростой. Вычислительным центром его называли по давней традиции, хотя никаких вычислительных арифметических или математических задач перед ним не стояло. И бухгалтерия этого учебного заведения никогда не пользовалась услугами «своего» вычислительного центра. Да и студенты не заходили в него – не положено было.

Вход в этот центр был организован с тыльной стороны здания, из старого яблоневого сада, окруженного высоким кирпичным забором, по верхнему краю которого вилась самая простая на вид «егоза». А въезд в сад преграждал постоянно опущенный металлический шлагбаум в черно-белую полоску, и второй сразу за ним – в виде стального троса, и еще стояла будка с непрозрачными снаружи стеклами, в которой круглые сутки сидел автоматчик в каске и бронежилете. Как только темнело, вспыхивали прожектора, направленные на площадку перед шлагбаумом, и вдвое чаще проходили патрули с внутренней стороны забора, тщательно осматривающие его верхний край.

Деревянная крашеная коричневой масляной краской дверь открывалась из сада в длинный и широкий пропахший табачным дымом и пылью коридор, проходящий под холлом первого этажа вдоль всего здания. Из коридора двери вели в хозяйственные помещения: различные кабинеты, относящиеся к службам хозяйственного обеспечения, кладовки, подсобки, комнату охраны, которая была первой, сразу справа от входа. Только одна дверь, на вид деревянная, но на стук звучащая монолитной скалой, была постоянно закрыта. Черная табличка с узкой золотой окантовкой гласила: «Центр стратегических исследований».

Лучшие программисты, имена которых никогда не появлялись в газетах или в отраслевых журналах, писали и переписывали специальные программы, которые с помощью лучших компьютеров – из тех, что можно было купить – позволяли прогнозировать с достаточно высокой точностью события, зависящие от других событий, а те – еще и от третьих. Главное было – поставить правильно задачу и задать правильный вопрос. А потом уже техника обрабатывала введенную информацию и выдавала результаты.

Кажется, все достаточно просто. Предположим, происходит такое-то событие. Ну, там, предположим, налоги вводят новые, или наоборот, отменяют налоги. Что будет через год? А что – через два? А если добавить еще одно условие? А если добавятся еще и такие события? А если…

Одни люди задавались вопросами, другие придумывали условия, третьи вводили их в программу, четвертые изучали и обобщали получившееся. Были еще и те, кто отвечал за техническую часть и требовал для работы все более новые и сильные компьютеры.

И так день за днем, месяц за месяцем, год за годом.

Сами ученые попадали в подвал к двери в этот центр на лифте, проходя сначала через парадный вход вместе с преподавателями и студентами. Некоторые из них действительно преподавали различные прикладные дисциплины. Другие числились в составе постоянных технических работников, обеспечивающих работу учебного заведения.

Самым известным для широкой публики из всех результатов работы этого центра стал увесистый том, вышедший в свет тиражом всего пять тысяч экземпляров и быстро исчезнувший из продажи еще в девяностые годы прошлого века. В книге подробно описывались возможные последствия предполагаемого крупномасштабного ядерного конфликта. Все было оформлено, как подлинные фотографии и подлинные, в реальных условиях, замеры температуры и скорости ветра в случае чего. Вот, что будет через час. Вот – через десять. Вот на вторые сутки после обмена ударами. Как настоящий фантастический роман, только написанный учеными: сухим языком, практически без сюжета, без героев, потому что героем становились природа и климат.

Сами работники вычислительного центра считали эту книгу всего лишь данью политике гласности. Мол, надо же было показать тем, «наверху», что они могут и чем тут занимаются за государственные деньги. Хотя кто-то из ученых был даже награжден именно за эту книгу. А кто-то «наверху» говорил, что такое исследование, вернее его результаты, окончательно сняло возможность начала всеобщей ядерной войны: книга доказывала самоубийственность обмена ядерными ударами. Карты, схемы, фотографии «с натуры», полученные в центре с помощью уникальных компьютерных программ, показывали наступление настоящего ледникового периода в случае такого конфликта: даже в Африке прогнозировалось снижение температуры до минус тридцати градусов по Цельсию и еще ниже, а что уж говорить о густонаселенных районах развитых стран, находящихся гораздо севернее.

Но книжка книжкой, а вопросы ставились перед центром вполне конкретные, и получали на них те, кто имел на это право, такие же конкретные ответы. Сначала на бумаге, в виде толстых папок с текстовыми распечатками и графиками. Потом, со временем, в электронном виде. А еще позже и с полным эффектом присутствия, раз была у заказчика такая необходимость. Техника теперь позволяла многое. И программы становились все лучше и лучше.

А еще иногда вдруг появлялся на витринах магазинов «постапокалиптический» фантастический роман, слишком уж похожий на правду, со слишком уж хорошо прописанными деталями, с мелочами знаковыми. А это просто «своим», надежным, писателям передавали из центра очередную порцию прогнозов. Тех, что можно было передать.

Потому что реакция на продажи, шум вокруг книги, само обсуждение такого романа – это ведь тоже был материал для дальнейших прогнозов.

Кстати, в Америке, говорят, тоже есть такой центр. И в Великобритании – тоже. И если с самого начала просто был вал книг на темы будущего, то теперь одним из направлений стали игры. Компьютерные игры. Стратегии и «бродилки». Один культовый «Фоллаут» чего стоил! Сколько миллионов человек провели часы и дни за похождениями в мире после ядерного конфликта! И как хвалили игру именно за реализм и мелочи. Ну, так, была же основа для этого, была.

Село

Жанжак всегда спал чутко, еще с тех давних пор, когда жил в хранилище. Они там всегда ждали чьего-то нападения, потому как все со школьной скамьи знали, что не было еще такого человека, кто не мечтал бы завладеть всеми богатствами и знаниями, спрятанными в недра земли умными хранителями перед самой катастрофой. Уже одно наличие этого хранилища и запасов в нем показывало, что именно они, хранители, знали всю правду о том, что потом как раз и случилось.

Жанжаку редко снились сны. Но когда они снились, то опять и опять перед глазами проходили детство и юность. Сумрачные, иногда темные, но и уютные одновременно коридоры хранилища, где есть защита со всех сторон. Дома и стены помогают. А когда стены – со всех сторон? Школьная комната снилась и учителя. Особенно он не любил учителя боя. А снился как раз чаще всего почему-то урок боя и обороны.

Внезапно проснувшись, он лежал теперь, не открывая глаз, прислушиваясь к окружающим шумам. Ставни у него были открыты, несмотря на ночную прохладу, и всю ночь он слышал, как прохаживались по селу дружинники. Это совсем не мешало ему спать в маленькой, об одной комнате, избе неподалеку от церкви. По углам комнаты висели связки сухих трав, грибы сушились на противне, брошенном на стол возле окна. Два табурета, кровать с тюфяком, набитым хрусткой свежей соломой – вот и все убранство. На полках, вытянувшихся вдоль одной стены, стояли горшки, медные и бронзовые ступки разного размера с выглядывающими из них пестиками. Лысый Жанжак уже больше десяти лет лечил селян от простуд и поносов, растяжений и грыж, да иногда еще приходилось вправлять вывихи и ставить компрессы после очередной дружеской драки молодых парней с разных концов села.

Он опять прислушался. Прошла уже минута, как что-то разбудило его. Тишина ничем не нарушалась. Медленно открыл глаза, поводил ими из стороны в сторону, не шевелясь и не поворачивая головы. Ночь была черной и безлунной. Печь с вечера Жанжак не топил, поэтому даже слабого красного отсвета на полу от непогасших угольков не было. В окно высоко в черном небе можно было увидеть далекие яркие звезды.

«Завтра будет солнечный день, а с утра будет туман», – подумал Жанжак, одним гибким движением почти бесшумно соскальзывая с кровати плашмя на пол. Вбитые палкой знания говорили: если что-то разбудило его ночью, то лучше было перестраховаться.

Он верил, не мог не верить своим учителям и своему немалому опыту, и поэтому жил так долго. А учили подземные учителя хорошо, вбивали знания намертво. Проснулся? Вставай! Иначе можешь получить палкой по пяткам, да больно – били ведь не жалеючи.

– Пожалеешь ты, – говаривал учителям Старый (другой, не тот, что сейчас, а тот, что умер девять лет назад). – Не пожалеет враг.

Упав на пол, Жанжак сразу перекатился в сторону, прихватив с табурета свои штаны и ремень с ножнами. Вжавшись спиной в угол, быстро и бесшумно надел их, подпоясался ремнем, все еще раздумывая над вопросом: что же заставило его проснуться? Не надевая сапог, босиком, на цыпочках двинулся к двери, зажав в правой руке удобную чуть изогнутую рукоятку длинного ножа. Крепкая дверь с вечера была заперта на тяжелый металлический засов.

Вообще-то в селе не было принято запирать двери. На тяжелый засов – брус толщиной в две ладони – запирали только ворота, и тогда каждый двор превращался в крепость, а забор к забору, двор – ко двору делали такой крепостью кварталы, на которые делилось двумя крест-накрест лежащими слегка изогнутыми улицами большое село. Дома стояли в глубине двора, окнами и дверями к воротам, а в домах на видном месте всегда лежали арбалеты, натянуть тетиву которого можно было за одно мгновение. Стрельнуть же из заряженного арбалета могла и женщина, и подросток. Умения тут большого не надо.

У Жанжака просто никакого двора не было. Дом его стоял рядом с церковным двором, почти на центральной площади, утоптанной до каменной твердости. Даже осенние дожди не могли превратить ее в огромную грязную лужу. А по краям пощади, там, где земля оставалась мягкой, где росла трава и какие-то кустики прорывались к свету, грязь все-таки оставалась. Но там с давних пор настилали всем обществом деревянные тротуары, и по ночам хорошо было слышно, как четко и твердо стучат каблуки с подковами очередной пары дружинников.

У двери он помешкал немного, а потом все же осторожно приложил ухо к щели и стал слушать, затаив дыхание. Тишина стояла над селом. Он не слышал ничего, кроме стука собственного сердца. И тут Жанжака как ошпарило: все время ночью по селу ходили дружинники парами. И он слышал их шаги и негромкий разговор. А теперь уже давно не было слышно никого. Вот что его разбудило: слишком долго было тихо, слишком долго не появлялись те, кто охранял ночной покой селян. Он еще минуту постоял, вслушиваясь в тишину. Даже лягушки, которые досаждали летом своим заунывным кваканьем от маленького пруда за церковью, молчали из-за наступивших ночных осенних холодов.

«Две пары здоровых мужиков. Четыре арбалета и ножи, а кто-то и топор прихватил, наверняка», – думал он, вернувшись в комнату и лихорадочно наматывая портянки и вбивая ноги в растоптанные мягкие сапоги. Хоть и бесполезно было уже соблюдать тишину, но все равно двигался он аккуратно, стараясь не свалить в ночи табурет и не стукнуть лишний раз железом или дверью. Да и перед окном, не закрытым ставнями, старался не показываться. Хоть и ночь, темно – а мало ли что.

«Ходят они поврозь: двое по центральной улице, двое – по поперечной. Это что же могло случиться-то, что – сразу всех?».

Эх, жаль, что период расчетов с Патрулем еще не наступил. В конце сентября, когда весь урожай бывает уже собран, патрульные приходили в село, отбирали по списку, составленному старостой, свою долю, складывали ее в общинный амбар и выставляли возле него на две недели, пока не переправят все на базу, свой караул. А бойцы они хорошие, что бы там о них ни говорили.

На рубаху он накинул свою кожаную куртку, обшитую кусками позеленевшей латуни. От стрелы, может, и не спасет, а вот если резаться на улицах – в самый раз. Подхватил из угла арбалет, скрипнул рычагом, взводя тетиву, вложил короткую стрелу без оперения в желоб, еще две стрелы прихватил в левую руку. Арбалет – это вам не лук. Часто не постреляешь. Тут пару раз бы выстрелить дали. Но зато не надо долго учиться. Ткнул в сторону врага, потянул спуск, и натягивай опять тетиву.

«Кто? Кто пришел в село?»

Это в хранилище они всегда ждали нападения. А тут, в селе, уже привыкли, что есть патрульные, которые заберут свою долю, но зато и прикроют собой, если что случится, что есть свободные, которым отдан лес в вечное пользование, и все, что за лесом тоже, что есть хранители, которые дают учителей и лекарей, и которые тоже могут помочь…

«Эх, как не вовремя-то», – подумал он почему-то.

Хотя, разве бывает такому правильное время?

Меч хранителя на перевязи на левый бок, кожаную тяжелую сумку лекаря – на правый, на голову – зимнюю шапку, в которую зашит кусок той же латуни, что приносили откуда-то с юга свободные в обмен на продукты. Меч у него старый, очень старый. Пожалуй, даже старше самого Жанжака. Этот меч ему дал Старый, когда отправлял в село. И хоть ни разу он не был в бою, но меч всегда наточен, начищен, смазан. Всегда висит в ножнах на корявом крученом высушенном корне, напоминающем змею, который принесли ему в обмен на какую-то услугу свободные, а он вбил в стену и приспособил для дела.

Жанжак встал перед дверью, вздохнул глубоко. Присел чуть. Ну…

Рука на засов, рывком с лязгом толкнула его в сторону. Нога – пинком в дверь, сам – колобком, под прикрытием отлетающей двери с крыльца прямо в крапиву, что разрослась вокруг дома. Над головой тупо стукнуло в дверь: раз, два, три. Ждали, значит. Слушали и ждали. Чуть высунулся из-за крыльца, и на уровне пояса, в самые темные тени на площади, не целясь – все равно темно – хлоп – хлопнул арбалет. Тут же откатился за угол, встал там, рычаг на себя, стрелу в желоб. Махнул арбалетом за угол, и снова – хлоп! И еще раз рычаг на себя, стрелу, выстрелил в другую сторону вдоль стены… Стон? Или только показалось ему? Уронил арбалет. Меч – из ножен широким движением наискось снизу вверх, обводя себя. Потом присел, махнул мечом на уровне колен вокруг, сделав по шагу в каждую сторону и тут же отступая обратно, вытащил на ощупь из сумки заветный пузырек, кинул с силой, чтобы разбить о крыльцо, прикрыв глаза левой рукой.

Вспыхнувший огонь высветил какие-то фигуры, тут же кинувшиеся в тень. Из ночи полетели стрелы, тупо стуча, впиваясь в угол дома, за которым стоял лекарь. Но зато не подойдут незаметно, ощерился он в усмешке.

Жанжак уже высматривал, каким путем кинуться ему в обход пруда к дальним кустам, за забор церкви, как на колокольне вдруг забил, зазвонил часто, как при пожаре, колокол. И тут же, как будто эта вспышка света и звон колокола разорвали тишину, со всех сторон раздались надсадные крики, ржание, топот копыт. По узким улицам неслись конники, кидая разожженные факела за заборы, спрыгивая на ходу к воротам, ломясь в них. Кто-то бился в двери колокольни, рубил их топором. Но те двери были сделаны на совесть, а из лука в темноте выцелить звонаря было практически невозможно. Звон плыл над селом и округой.

Теперь надо ждать помощи, а самим – отбиваться.

От дружинного дома слышны были частые хлопки арбалетов, а потом яростный крик идущих в топоры дружинников. Такой же крик подхватили от дома старосты. У того было пятеро взрослых сыновей, трое из которых еще не были женаты и жили с ним. Из домов через высокие заборы летели арбалетные стрелы. Да, да… Учитель объяснял им, что стрелы – у лука, потому что с оперением, а у арбалета – болты. Но все равно все село говорило «стрелы». Ведь из арбалета стреляют? Стреляют. Значит, стрелы.

Вспыхнул пожар на самой окраине, чуть осветив край неба вдали и темные заборы. Видимо, к какому-то дому враги подошли уже вплотную и теперь выкуривают защитников. Жанжак вертел головой, одновременно потихоньку, полуприсядя, нагнувшись чуть не к земле, отходил от своего дома, прикрываясь им, к забору, окружающему церковь. Арбалет он бросил за домом, и теперь в одной руке держал меч, а в другой бритвенной остроты длинный нож. Он никогда не считал себя хорошим бойцом, и поэтому теперь старался не попасть в толпу, не оказаться вынужденным биться на мечах.

От пруда, из кустов, разросшихся вдоль забора церкви, отделяющих от села поле с убранной уже капустой, полезли вдруг в тишине и молчании какие-то бесформенные фигуры с луками и с мечами в руках.

Лекарь спиной оперся о тесовый забор, совсем недавно обновленный и укрепленный обществом, присел на корточки, выставив перед собой меч и чуть отведя назад руку с ножом. Он понимал, что сейчас непременно погибнет, потому что – не боец, но бежать было просто некуда и уже некогда. Сзади высокий забор церковного двора, слева на площади качалась с натужным хэканьем и злыми криками толпа, раздавались удары стали о сталь, иногда вскрики раненых, а справа набегали неизвестные. Двое передних приостановились перед ним, всмотрелись в мерцающем свете огня:

– Же-Же?

Так его называли некоторые в селе, не понимавшие его имени, а от селян так его стали называть и другие его пациенты, в основном из свободных или патрульных.

Имя свое, такое нездешнее, он получил в хранилище, когда кто-то из старых учителей, глядя на русую лобастую головку очередного пацана, сказал:

– Ишь, какой головастый. Умный будет, видать. И русый… Был в древности такой Русый Жанжак – то-о-оже головастый…

Так и назвали.

Но это же не патруль? Те бы не успели так быстро на сполох. Им далеко, еще с час, ну, с полчаса если бегом.

– Же-Же? – настойчиво переспросил первый, а второй молча натянул тетиву лука. Наконечник стрелы блеснул в колеблющемся свете пожара. Из темноты к ним подбегали еще и еще.

– Кх-х-х-ха. Ну, я, – откашлявшись, прохрипел лекарь, прикидывая заранее, в какую сторону падать. – И что?

– Где староста?

У Жанжака как глаза открылись. Пятнистые бесформенные балахоны, украшенные ветками и пучками травы, луки, бесшумная походка… Вот это кто… Свободные пришли в село. С оружием пришли, что невиданно. И – много свободных. Сразу столько он никогда и не видел.

– Очнись, лекарь! Мы пришли на зов! Мы слышим колокол! Ну? Где ста-рос-та? Ты оглох, что ли?

– Там, – облегченно выдохнул Жанжак, сползая по забору и усаживаясь прямо на сырую землю.

– Там, – повторил он, махнув рукой. – Налево за угол через площадь, и прямо по центральной улице на юг. Кричат где – там это, там его дом.

Раздались команды вполголоса. Разделившись на два отряда, свободные с двух сторон обежали его избушку, и вдруг молча ударили в спину нападавшим, сначала выпустив по стреле из лука.

Непрерывный звон колокола, упорное сопротивление дружинников, внезапный удар в спину неизвестного отряда – все это, видимо, смешало карты врага. Раздался пронзительный свист, шум боя как-то резко стал уходить, смещаться с площади на улицы, а потом раздался топот копыт, и неизвестные конники исчезли в ночной темноте.

И почти сразу прекратился звон колокола. Еще были слышны переклички дружинников, засевших в угловых дворах, еще ругались и кричали где-то возле постепенно затухавшего пожара, но бой уже закончился.

Кряхтя, поднялся у забора церкви лысый пожилой человек с добрым морщинистым лицом, постоял, ощущая необыкновенное облегчение от внезапно отошедшей смерти. Нагнулся со стоном, поднял воткнувшиеся в землю меч и нож, обтер их рукавом, и побрел медленно к своему дому, где уже потушили набежавшие со всех сторон женщины подожженное им крыльцо. В воздухе стоял запах гари и крови. Этот кисловато-соленый медный запах он бы не спутал ни с чем. Ветра не было, и он чувствовал запах собственного пота, затхлый запах от старой кожаной куртки, и этот запах крови, гари от пожарища, и радовался, что чувствует это, что опять повезло, что все еще жив.

– Лекаря, лекаря! Кто видел лекаря? – раздались крики с другого края площади. Жанжак очнулся, привычно, не глядя, сунул в ножны свой нож, приподнял левой рукой ножны меча и аккуратно вставил в них меч, так и не побывавший в схватке. Поправил на плече сумку и широким шагом пошел на крики, бросив на ходу тяжелую шапку через мерцающие угли на месте крыльца в темный дверной проем своего дома.

Хранилище

По коридору тяжело протопали сапоги караульного.

– Старый! Снаружи передают: в селе сполох! Враг в селе!

– Эх-х-х, кха-кха, – прокашлялся худой лысый старик, поднимаясь на жесткой лежанке. – Сполох, говоришь? В селе? Караул на месте?

– Все подняты, все на постах.

– Кхе-кхе, тьфу ты, зараза, – беззлобно и совсем по-стариковски бормотал Старый, сунув ноги в холодные, остывшие за ночь, подбитые снизу тяжелой резиновой подошвой валенки, и выползая, придерживаясь за стенку, в коридор.

Прищурился там недовольно на свет фонаря, но ничего не сказал, потому что дело было срочное, и потому что фонари в карауле жечь разрешали в любое время.

– Эй, – повернул голову в сторону темного коридора. – Кто здесь?

– Серый, – откликнулся невидимый в темноте коридорный.

– Пройди тихо… Тихо, понял? Поднимай первый отряд. Только тихо… Но – быстро чтобы! Скажи, я у ворот их жду.

– Есть! – лихо откликнулся тот и загрохотал набойками по бетонному полу в темноту.

– Тьфу, – опять сплюнул Старый. – Ну, сказано же было ему: ти-хо… Всех, ведь, переколготит!

И уже обращаясь к ожидающему караульному:

– Ну, пошли. Алик, так?

– Алик, – улыбнулся довольно тот. – Сын…

– Петра сын, знаю, – недовольно оборвал Старый. – Свети мне, – и, шаркая ногами, пошел туда, откуда прибежал караульный.

Внутренний караул стоял у амбразур с заряженными арбалетами. У ворот снаружи стоял караульный внешнего поста, пересказывающий в левую амбразуру то, что передавали ему с вершины холма, в котором прятался вход в хранилище.

– Сначала тихо было, – повторял он свой рассказ Старому. – Потом вспыхнуло вдруг, а потом колокол сполох ударил.

– Что вспыхнуло? В каком месте? Может, пожар просто? – допытывался скрипуче тот, подставив ухо сквозняку из амбразуры.

– Нет, Старый, это то, что ты говорил, что мы всегда ждали. Враг пришел. Там бой.

– Да, какой бой, скажи на милость, с кем? Враг – он где? На севере, так? А село – почти на юге от нас! Какой враг, что ты, парень…

Но не было уверенности в его словах. Может, просто оттого, что не выспался, что подняли старика среди ночи, но голос подрагивал и срывался.

– Вра-а-аг… А кто, кто там с ним воюет? Патруль, что ли, пришел? Ну? Говори же, что видно, что слышно…, – продолжал он так же скрипуче.

– Не знаю, Старый. Далеко, темно. Не видно нам отсюда. Но бой идет. Настоящий бой, не стрельба арбалетная. Слышно, на улицах бьются.

– Эх-х-х… Надо бы мне туда… Посмотреть бы самому.

Сзади из темноты бесшумно выдвинулся Петр, кивнул сыну, положил ладонь на плечо старика:

– Отряд готов. Что думаешь, Старый?

– Что тут думать? В селе люди. Так? Наши люди. Там учитель наш, лекарь тоже наш. Там наш товар, который нам должны привезти. Так?

– Ты командуй, командуй…

– Командуй… Покомандуешь тут. А если что? За ошибки кровью расплатимся, – побурчал старик, смотря куда-то вниз, на свои несуразные валенки.

Кивнул каким-то своим мыслям, поднял глаза, всмотрелся в стоящего перед ним:

– В общем, так, Петро, веди туда своих бойцов. На рожон не лезь. В схватку не ввязывайтесь. Присмотритесь. Постреляйте ворога издали, да и обратно, к хранилищу. Тут мы подопрем. Понял? Чтобы без потерь мне! – поднял он сухой палец к носу командира отряда. – Патруля дело в селе на улицах резаться, не наше!

И уже отворачиваясь обратно к амбразуре:

– Да, и пацанов-то оставь. Не нужно их в ночь с собой брать.

Обернулся на недовольное перешептывание, всмотрелся в колыхнувшийся чуть в стороне строй.

– Что, повоевать хочется? Гер-рои, мать… Прости, господи… Тьфу, все подряд тут вспомнишь с вами! Успеете, парни. Все успеете. Навоюетесь еще по самое некуда. Если это то, что ждали… Ох, рано, рано…, – покачал он головой и снова отвернулся, приник к амбразуре, вслушиваясь в ночные шумы, пытаясь достать хоть как-то до села, понять, не ошибиться.

Снаружи караульный подтвердил, что все спокойно, ворота приотворились чуть-чуть, и пока в амбразуры напряженно вглядывались глаза стрелков, ветераны первого отряда, вся полная дюжина, выскользнули наружу и растворились в черной ночи, уходя знакомой, наезженной и постоянно расчищаемой от кустарника, дорогой в сторону села.