Он просил говорить шепотом. Громкое дело о тихом насилии в семье Пелико

© Перевод с французского языка, Генералова Е. Д., 2025

© Предисловие, Кошкин Д. В., 2025

© Послесловие от фонда ТыНеОдна, Ксения Фирсова, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет за собой уголовную, административную и гражданскую ответственность.

Предисловие психиатра

Проблема насилия в отношении женщин и детей остается широко распространенной даже в развитых или относительно развитых странах.

Например, согласно статистике Европейского союза, около 31 % от всех женщин сталкивались с сексуальным или сексуализированным насилием во взрослом возрасте. Большая часть эпизодов насилия совершается человеком, ранее знакомым с жертвой. Данные опросов также показывают, что дом – далеко не всегда безопасное место. Около 18 % женщин подвергались насилию со стороны партнера, и еще 32 % имели подобный опыт в детстве.

К тому же статистика изнасилований сильно занижена, ведь жертвы часто не обращаются за помощью. Причины разнятся в зависимости от страны. Они могут включать в себя как страх возмездия, так и неуверенность в том, было ли совершено преступление. Нежелание, чтобы у преступника были неприятности, а также сомнения в местных правоохранительных органах.

По этим причинам большая часть жертв насилия в первую очередь обращается за помощью не к полиции, а в систему здравоохранения. Потому для любого работника системы важно уметь выявлять признаки насилия и иметь четкий алгоритм действий на случай их выявления. Особенно если речь идет о незащищенных категориях, таких как пожилые, инвалиды и дети. Но и навыки выявления и предотвращения насилия неодинаковы в разных странах. Это связано с резким отличием качества медицинского образования в развитых странах от развивающихся. Далее перейду к конкретным примерам.

Во время занятий в медицинской школе американских студентов учат обнаруживать признаки физического насилия. Например, циркулярные переломы костей конечностей, ожоги тела с сохранными участками кожи на сгибательных поверхностях, околопозвоночные переломы ребер и т. д. Существуют и проявляющиеся поведением знаки: отсутствие зрительного контакта, недоверие к окружающим, осведомленность ребенка не по годам о сексе и его атрибутах и т. д.

В случае подозрения на насилие в отношении ребенка в США врач должен немедленно сообщить в полицию или департамент защиты детей штата. Жертве или опекунам дают контакты государственных и негосударственных организаций, оказывающих помощь жертвам насилия, которые предоставляют дальнейшую помощь и ресурсы для реабилитации.

Что касается обнаруженного насилия в отношении взрослого, врач не должен сообщать в полицию или другие службы защиты без позволения жертвы. Хотя случаи и варьируются в зависимости от штата и самостоятельности жертвы. Подозрительным считается частое обращение в медицинские организации с симптомами, не похожими на реальное заболевание. При обнаружении частых визитов без выявленного диагноза проводят скрининг возможного домашнего насилия. Назначают исследования на выявление инфекций, передающихся половым путем, и токсикологическое исследование. На основе этого формируется план по оказанию дальнейшей психологической и медицинской помощи.

Что же в России? Ничего из вышеперечисленного.

В российских университетах не предусмотрено обучение по выявлению признаков насилия. Какие травмы характерны для жертв? На что стоит обратить внимание при осмотре? Не существует никаких алгоритмов действия в случае подозрения на совершенное преступление. Казалось бы, рутинное токсикологическое обследование не входит в стандарт оказания медицинской помощи. А предоставленные телефоны доверия и экстренной психологической помощи выполняют исключительно консультативную функцию. По этой причине психологической помощью и реабилитацией занимаются различные НКО, фонды и так далее. Не могу не отметить, что проблемы оказания помощи в России носят не только медицинский, но и правовой характер.

По инициативе РПЦ в 2017 году были приняты законы о декриминализации домашнего насилия. Само собой, проблему это не решает. По сообщениям НКО, количество случаев домашнего насилия лишь увеличилось. Появилась тенденция отказов со стороны полиции в расследовании на основе обращений пострадавших. А недавний выход России из ЕСПЧ усугубил ситуацию. По статистике МВД РФ, две трети убийств происходят внутри семей или по бытовым мотивам. Около 40 % серьезных насильственных преступлений совершается по отношению к членам семьи. Как не сложно догадаться, НЕнаказание за физический вред приводит к куда более серьезным преступлениям.

Вот один из примеров. В августе 2015 года Олег Белов убил и расчленил свою жену и шестерых детей с помощью топора. Затем он собрал останки по пластиковым пакетам и хранил их дома. В ходе рассмотрения дела выяснилось, что его жена не менее шести раз в течение года обращалась в полицию с заявлениями на мужа. Последнее заявление было подано за несколько дней до ее смерти. Однако полиция отклонила все ее обращения, ссылаясь на то, что это их личные разборки внутри семьи. И хотя такое поведение со стороны полиции не было редкостью и до декриминализации насилия, теперь оно закреплено законодательно.

Россия в этом плане не одна такая. Подобная практика распространена по миру. Например, в Афганистане после вывода американских войск и смены власти женщины столкнулись с серьезными ограничениями гражданских прав и абсолютной правовой незащищенностью.

Опыт Ирана особенно показателен. Еще в 1960-е годы страна совершила значительный шаг вперед: женщины получили право голоса на выборах и возможность занимать ранее недоступные должности. Важную роль в этих преобразованиях сыграла Фаррухру Парса, став первой женщиной-министром в Иране. Она содействовала открытию исламских школ в Тегеране и других регионах страны, выпускники которых позднее активно участвовали в Исламской революции. После революции Парсу арестовали, заключили в тюрьму, а в мае 1980 года она была казнена. Незадолго до смерти она писала: «Я – врач, поэтому не боюсь смерти. Смерть – это лишь миг, и не более. Я скорее встречу ее с распростертыми объятиями, чем буду жить в позоре, покрытая насильно. Я не поддамся тем, кто надеется увидеть мое раскаяние за долгую борьбу за равенство мужчин и женщин. Я не готова носить чадру и вернуться в прошлое». Так проявляется связь между внедряемой политикой и количеством жертв физического и сексуального насилия.

Каковы последствия для психического здоровья жертв сексуального насилия? Пережитое сексуальное насилие – определяющий фактор для таких заболеваний, как ПТСР, КПТСР[1], депрессивное расстройство, наркомания, пограничное расстройство и так далее. Примерно у половины женщин, переживших изнасилование, развивается ПТСР, примерно у трети – депрессивное расстройство. Также примерно 20 % жертв столкнулись с зависимостью от алкоголя и прочих веществ.

Частота возникновения психических заболеваний примерно одинакова среди жертв изнасилования, совершенного с применением веществ, и жертв изнасилования, совершенного с применением силы. При этом последствия для психики в обоих случаях различаются. Когда мы говорим о применении силы, жертвы впоследствии чаще ощущают давление со стороны сферы социального функционирования. В то время как изнасилование, совершенное с применением сторонних веществ, обычно влечет за собой большее чувство вины.

Довольно важно знать и понимать, как проявляется ПТСР. Среди наиболее частых симптомов навязчивые негативные воспоминания, диссоциативные симптомы (или проще флешбэки), при которых пациент погружается в момент травмы, тем самым заново переживая ее. Возникает постоянное ощущение небезопасности, развивается паранойя и недоверие к окружающим. Давящее состояние также часто приводит к ощущению себя как плохого человека, с которым якобы что-то не так.

При формировании КПТСР диссоциативные симптомы могут быть не столь яркими, но при этом к вышеперечисленным симптомам добавляются резкие смены настроения, трудности в межличностных отношениях, усугубляется восприятие себя в позитивном ключе. Если вы узнали себя в этих симптомах, то, пожалуйста, обратитесь за квалифицированной помощью. Оставленное без должного внимания заболевание поддается лечению гораздо проблематичнее.

То есть существует четкая связь между развитием психических заболеваний и пережитым сексуальным насилием. Но почему же тогда некоторые жертвы не испытывают никаких последствий от пережитого сексуального или сексуализированного насилия? Однозначного ответа на этот вопрос в научном сообществе до сих пор нет. Однако, существует весьма распространенная гипотеза, связанная с количеством выделения гормонов стресса, глюкокортикоидов и катехоламинов в ответ на возникший стресс. Но и их недостаточно, важно влиянием психосоциальных факторов. Наличие социальной, семейной или другой поддержки значительно снижает риск возникновения тяжелых заболеваний.

Из содержания книги вполне ясно видны симптомы стрессового расстройства у Каролин и ее матери Жизель. Они обе по-разному проживают горе, сублимируя его в конечном счете в нечто полезное для общества.

А что можно сказать о главном преступнике?

У Доминика наблюдается такое расстройство, как вуайеризм[2], которое относится к классу парафилий[3]. В целом вуайеристические фантазии широко распространены и сами по себе не являются патологией. При этом вуайеризм часто сочетается с прочими парафилиями и антисоциальным расстройством личности. Стоит также отметить, что у насильников парафилии часто сменяются в течение жизни.

Сложно в полной мере оценить, сколько у него расстройств и какие они именно. Но его эгоцентризм, отсутствие эмпатии, формальное раскаяние и отрицание очевидных фактов могут говорить о его нарциссическом или антисоциальном расстройстве, или же их сочетании в том или ином виде. Возможно, данная парафилия лишь следствие его основного заболевания, и эта форма девиации позволяла ему эксплуатировать страдания и уязвимость жертв с привлечением «зрителей» как некую форму контроля.

Его игнорирование факта причинения вреда своей собственной жене и детям является лишь еще одним намеком на его куда более значительные психические проблемы, чем просто изолированная парафилия.

В целом большинство преступников имеют те или иные формы сексуальных девиаций и других нарушений психического здоровья. Однако само наличие отклонения не является заболеванием или патологией, а наличие заболевания не является клеймом преступника. Люди с расстройствами сексуальных влечений часто могут не нарушать закон. В современной классификации патологией являются лишь те девиации, которые приносят выраженный дискомфорт, несут риск причинения вреда окружающим либо вредят самому человеку. Тяжкие престпупления, так же как домогательства и изнасилование, среди людей с сексуальными девиациями широко распространены.

Распознать проявления сексуальной девиации часто очень сложно даже специалисту, работающему с этими проблемами, если, конечно, пациент сам не сообщает о своих «предпочтениях». Однако практически все в той или иной степени проявляют видимые признаки своих расстройств. Важно понимать, что люди с расстройствами полового влечения часто могут не искать просто секса, они скорее заинтересованы в сексе как в форме доминирования и контроля. Это может проявляться в различных сферах жизни и межличностных отношениях. Насильники стараются манипулировать выбранными жертвами, пытаясь создать видимость близости и зависимости в их общении. Могут проявлять свое внимание подарками, похвалой, телефонными звонками, сообщениями и так далее. Они стараются создать видимость особой «связи». В результате этого жертвы часто испытают чувство, будто бы насильник лучше знает, что им нужно. Так зарождается лояльность и зависимость, которыми насильник охотно пользуется. Он выбирает общение, основанное на манипуляциях, нередко обвиняет и унижает жертву из-за поступков, внешнего вида. Часто они стараются сфокусироваться на своих собственных ощущениях с целью вызвать вину у жертвы. Некоторые также используют газлайтинг[4]. При взаимодействии с жертвами часто происходит нарушение личных границ, что выражается в прикосновениях, сначала невинных – к руке, спине и другим частям тела,  которые затем могут перерасти в более интимные прикосновения к бедрам, талии и т. д. Важно отметить, что насильники нередко отличаются ревнивым поведением, стремясь контролировать социальные контакты, личную жизнь и финансы жертвы. В крайних случаях это может привести к запрету покидать дом, общаться с противоположным полом и т. д.

Хоть порой перечисленные признаки могут показаться безобидными или указывать только на эмоциональное насилие, осведомленность о них может стать полезной, помогая избежать серьезных последствий.

Дмитрий Витальевич Кошкин, лечащий врач-психиатр

Предисловие автора

От написанного не отречься.

Пока я пишу это предисловие, в здании Авиньонского суда начинается слушание – первый процесс такого рода в истории французского правосудия.

Он продлится четыре месяца, начавшись 2 сентября 2024 года. Заседания будут проходить пять дней в неделю.

Перед уголовным судом округа Воклюз предстанет пятьдесят один обвиняемый по делу об изнасилованиях при отягчающих обстоятельствах. Они были совершены в отношении моей матери, находившейся под воздействием сильнодействующих веществ. Среди них – мой отец, ее муж, который на протяжении десяти лет тайно подмешивал ей в еду ■■■■■■■■■■[5].

Точнее, отца обвиняют в том, что через сайт знакомств он предлагал мужчинам вступить в связь с его женой, пребывавшей в бессознательном состоянии из-за действия препаратов. Денег он не требовал. Но говорил соучастникам/сообщникам, что будет снимать происходящее.

Приговор вынесут 20 декабря 2024 года, и до этого дня восемнадцать обвиняемых останутся под стражей, еще двадцать три – под подпиской о невыезде. Пока длится процесс, они будут являться в суд, а затем каждый вечер возвращаться домой, словно законопослушные граждане. Еще труднее смириться с тем, что недели напролет мы будем видеть их и нас будет разделять всего лишь пара стульев.

Обвиняемым грозит до двадцати лет лишения свободы. Сорок девять адвокатов будут защищать их по статьям, включающим попытку изнасилования при отягчающих обстоятельствах, совершенное изнасилование при отягчающих обстоятельствах, участие в групповом изнасиловании и сексуализированном насилии, нарушение неприкосновенности частной жизни, хранение и распространение фотографий сексуального характера, а также хранение порнографических материалов.

Один только список обвинений видеть уже невыносимо. При этом весь судебный процесс будет проходить в присутствии моей матери, двух братьев, невестки и моем.

Чтобы доказать, что моя мать подвергалась воздействию сильнодействующих препаратов, мне предстоит просмотреть двадцать тысяч файлов, созданных отцом. Эти фото и видео – настоящий музей ужасов, собранный Домиником Пелико за годы его извращений. Среди его «экспонатов» нашлись снимки со мной, о которых я не подозревала, и не могу даже представить, что за ними скрывается.

Слушания пройдут в открытом формате. Залы суда способны вместить всех участников и любопытствующих: один – для обвиняемых, потерпевших и адвокатов, второй – для публики и прессы. Мы с близкими готовились к тому, что процесс будет публичным, несколько месяцев.

С сентября нам придется давать показания в суде. Нас будут допрашивать десятки адвокатов и уголовный суд, состоящий исключительно из профессиональных присяжных. Они разберут по крупицам наши жизни, которые еще недавно мы могли назвать вполне обычными.

Мы понимали, что в суде нам предстоит не только заново пережить этот кошмар, но и выставить себя на всеобщее обозрение.

До середины сентября остается лишь несколько дней передышки, прежде чем моего отца Доминика вызовут на допрос. Затем будут допрошены остальные обвиняемые, после чего выступят наши адвокаты и защитники подсудимых.

У нас нет ничего, кроме страданий. От невыносимой боли мы словно оцепенели. Нет опыта, на который можно опереться. Во всем мире не найти подобного примера. Наша семейная история – история вопиющей катастрофы. Мой отец не просто тайно подмешивал маме тяжелые транквилизаторы почти десять лет. Он был организатором ее изнасилований, приглашал в свой дом незнакомцев только для того, чтобы потешить свой паршивый вуайеризм. Их было примерно восемьдесят. Он находил мужчин на популярном сайте знакомств Coco.fr[6] и даже не брал с них денег.

Быть одновременно ребенком и жертвы, и палача – ужасное бремя.

Последние четыре года я упорно пытаюсь найти новый смысл жизни, который не был бы связан с моими прошлыми представлениями о быте и повседневности. В один миг моя жизнь перевернулась с ног на голову: все, что я знала о прошлом, было разрушено. Как теперь задумываться о будущем? Как двигаться дальше, когда судьба наносит такой сокрушительный удар? Наша семья потерпела кораблекрушение, попав в шторм, в котором каждый следующий удар волны приносит новые грязные разоблачения. Словно мы в бесконечном плавании из вопросов, на которые нет ответа.

Все эти четыре года я безрезультатно пыталась узнать и понять истинную личность человека, который меня растил, но безуспешно. По сей день удивляюсь тому, как я могла ничего не замечать. Я никогда не смогу простить его за те ужасные вещи, что он творил годами. Тем не менее в глубине души я все еще храню хрупкий образ отца, которого, как мне казалось, знала. Ведь, несмотря ни на что, его не стереть из моей памяти.

Я не общалась с отцом со 2 ноября 2020 года. Но он снился мне в ночь накануне рокового суда. Во сне мы были вместе: разговаривали и смеялись. Я толком не спала в ту ночь, а проснувшись, очутилась в кошмаре под названием «сегодня». Я так скучаю по своему отцу. Но не по тому, кто предстанет перед судьями, а по тому, кто заботился обо мне все сорок два года. Так сильно я любила его до того, как узнала об ужасной сущности.

Как мне спокойно подготовиться к процессу? Как справиться со смешанными чувствами гнева, стыда и сочувствия к своему родителю? Я в курсе его тюремной истории. За эти четыре года его трижды переводили из одной тюрьмы в другую: сначала в Ле-Понте в Авиньоне, затем в Ле-Бомет в Марселе и, наконец, в Драгиньян в Воклюзе, где его поместили в одиночную камеру. Узнав об этом, я невольно задала себе вопрос: «Смог ли он адаптироваться там? Страдает ли мой отец от одиночества? Как он переносит изоляцию? Грустит ли он от того, что нас нет рядом с ним?» Однако тут же одернула себя: «Он получил по заслугам, особенно если знать, сколько боли он причинил – маме, нам, всей нашей семье. Этот человек расплачивается за свои деяния и сам о себе позаботится».

Мой отец – преступник, и мне придется научиться жить с этой жестокой правдой о нем. Метаться между жаждой справедливости, возмездия и любовью, которую я когда-то испытывала к нему.

Однако иногда меня посещает чувство брошенности. Оно переполняет меня, разрушая что-то внутри. «Папа, почему ты так далеко от нас?» Это похоже на чувство скорби по нему. По правде говоря, этот судебный процесс превратил меня в маленькую девочку, которая утратила отца и еще не успела забыть его теплый образ. Порой мне становится страшно от того, что я просто не смогу его возненавидеть. Надеюсь, этот процесс все-таки поможет мне раз и навсегда примириться со своим горем утраты. Тяжело осознавать, что отец жив и здоров, но я больше никогда не смогу посмотреть ему в глаза и сказать, что он что-то значил в моей жизни, ведь он разрушил часть ее. Он погасил искру, которая сияла во мне раньше, и растоптал доверие, которое я испытывала к мужчинам.

Наша история, по крайней мере, показала обществу то страшное явление, которое во Франции до сих пор сильно недооценивают: родные и близкие накачивают жертв сильнодействующими веществами гораздо чаще, чем может показаться. Таков излюбленный метод сексуальных преступников. Однако из-за того, что говорить об этом не принято, точные статистические данные в стране отсутствуют. Показательно и то, что в 2020 году, когда был арестован мой отец, изначально об этом инциденте почти не говорили, будто в нем не было ничего из ряда вон выходящего.

В судебной практике такие дела все еще трудно отнести к какой-то определенной теме, поэтому они не получают должного освещения. Проблема касается не только женщин, но иногда и мужчин, пожилых людей, детей и даже младенцев. Но как вообще можно представить, что кто-то из ваших близких взял да и воспользовался лекарствами из семейной аптечки, чтобы кого-то изнасиловать? Однако ■■■■■■■■■■, которая нередко встречается в обезболивающих препаратах, из-за таких инцидентов стала известна как «наркотик изнасилования».

В последние годы участились случаи феминицида[7] и инцеста. Это подтверждает, что сексуальное насилие почти всегда связано с жаждой власти и доминирования. Отдельные инциденты уже переросли в массовое явление, стали большой частью судебной практики и заняли место в одном ряду с другими преступлениями. Насилие с использованием сильнодействующих веществ идет по тому же пути. Большинство жертв – женщины, и почти в 70 % зарегистрированных случаев речь идет о сексуальном насилии, совершенном кем-то из близкого окружения.

По данным Французского национального агентства по безопасности лекарственных средств и товаров медицинского назначения (ANSM), в 2021 году из 727 заявлений, поданных в полицию, в 82 упоминалось применение психоактивных веществ.

Среднестатистическая жертва – женщина 20–30 лет (69,5 % случаев). Однако реальное число таких преступлений, вероятно, значительно выше.

Чаще всего использовались антигистаминные препараты, ■■■■■■■■■■.

В 41,5 % случаев насильниками оказывались знакомые жертвы, злоупотреблявшие доверием и совершавшие преступления в приватных пространствах (42,6 %).

■■■■■■■■■■ преступники используют из-за их седативных и миорелаксирующих свойств. Но есть еще одна важная деталь: жертвы часто не замечают своего состояния. Так было с моей мамой. В момент происходящего сложно понять, что с тобой творится.

Из-за этого жертвы не обращаются за помощью и не принимают других мер.

Особенно в случаях домашнего насилия жертва не подозревает ни о каком совершившемся нападении и не помнит, а был ли преступник.

Сильнодействующие вещества стирают все воспоминания, давая насильникам иллюзию безнаказанности. Насилие может длиться месяцами или годами, оставаясь незамеченным для окружающих.

Подобно отключенной от сети лампе, жертва лишается возможности сопротивляться. Женщина в руках насильника становится вещью, марионеткой, подвластной чудовищу. Психиатры отмечают, что это помогает преступнику избегать чувства вины: жертва ничего не ощущает и, проснувшись, может ни о чем не заподозрить. Будто ничего и не было.

Но забыть полностью жертва не может. На теле и в сознании остаются шрамы. Организм страдает от побочных эффектов тайно подмешанных препаратов. Сознание окутано туманом, границы между сном и явью размываются. С таким ощущением не идут в полицию – продолжают жить, мучаясь растерянностью и необъяснимым стыдом.

Пострадавшие не осознают, что стали жертвами, и потому молчат. Со временем их здоровье ухудшается, тревога нарастает, но ответов нет. Начинаются новые страдания: бесконечные походы по больницам. Выявить насильственное применение веществ почти невозможно. Апатия, провалы в памяти, тошнота, головные боли воспринимаются как симптомы загадочной болезни. Ведь пациентка уверяет, что ничего не принимала.

В редких случаях при подозрении на принудительное употребление предлагают сделать токсикологические тесты – единственный способ обнаружить следы веществ. Но эта процедура не входит в стандартный медицинский протокол. Жертве приходится самой собирать доказательства, обращаться в полицию, искать частные клиники, чтобы сдать анализы. Стыд и обесценивание замыкают ловушку одиночества.

В этом суть проблемы: как защитить жертв, если у врачей нет инструментов для выявления такого насилия? Как передать дела в суд, если правосудие и здравоохранение не взаимодействуют по этому вопросу?