Поросозерский ковчег. В проталинах памяти

Служил Вася на военно-морском флоте, в память о том на реке Суна, в широкой её протоке между островом и правым берегом, как раз напротив деревни Поросозеро, Василий накрепко воткнул в илистое дно длинный шест с Андреевским флагом.

После развала СССР у Васи нашлись родственники в Финляндии. Связи возобновились, и он пригласил их приехать на историческую родину на День Военно-Морского Флота. Прибывшую делегацию Вася сначала покатал на лодке по речным просторам Суны, затем подгреб к военно-морскому стягу и там во всю силу могучих легких он закричал: «Наливай!!!» Речная гладь отозвалась эхом: «Вай-вай-вай!..» Утки в камышах тревожно закрякали.

Зарубежные гости послушно наполнили водкой граненый стакан. Хозяин стяга опрокинул его в себя, крякнул, памятуя: всяк выпьет, да не всяк крякнет. После этого Вася заставил во славу российского флота сделать то же самое родственников из Финляндии. Тех ужаснули размеры русского «гранчака», и они по очереди выпили из малюсенькой походной рюмочки.

Позднее, сойдя на берег, Вася снова крикнул: «Наливай!!!» На этот раз эхо не поддержало его клич. Памятуя знаменитое флотское «всё пропьем, но флот не опозорим», Вася выпил и гостей из-за рубежа заставил. За накрытым столом, в собственном доме, выстроенном его отцом, который считался лучшим плотником в поселке, в последний раз разнеслось Васино «наливай». Недопил, отставил стакан. Его тело медленно сползло с кондовой деревенской скамьи на пол и захрапело. Словно раненого бойца, заботливые финские товарищи подхватили и перенесли тело на кровать.

Солнечное утро разбудило хозяина дома словами: «Фася, налифай, налифай!» Это склонившие над Васиным изголовьем родственники из Финляндии радостно требовали от хозяина продолжения Дня Военно-Морского Флота.

Зачем карелу кепка?

Люськин отец, карел Николай Герасимович Мяккиев, слыл самым искусным рыбаком в поселке. Он не знал, что такое сети, но рыбы в его доме всегда было навалом. Невысокий ростом, крепкий и дерзкий, он десять лет отсидел в советских лагерях. Много позже, сидя за столом и чуть заикаясь, он рассказывал мне: «Показывает следователь моё дело. Читаю – ни одного слова правды…»

Как многие фронтовики, Николай Герасимович пристрастился к спиртному. Когда был нетрезв, из него вылетал набор любимых им фраз: «Налей мне рюмку, Роза, ведь я с мороза!» Или: «Мужики с хутора, что напутали – сами разберутся!» На вопрос иному не в меру любопытствующему, чем он занимался тогда-то и тогда-то, Николай Герасимович с иронией отвечал: «На базаре порохом торговал». Для него, охотника и рыбака, такое занятие казалось просто немыслимым.

Мяккиев рыбачил на заветных лесных ламбушках, о которых, кроме него, никто не знал. Там, как он говорил, водилась самая вкусная рыба. Как и положено заядлому рыбаку, Николай Герасимович был фантазёр. Мог приврать, описывая размеры выловленной им щуки, или, не сморгнув, прибавить расстояние, с которого он её вытащил на спиннинг.

Однажды мужики за кружкой пива в поселковой столовой усомнились в его рассказе, заспорили с ним: «Не закинешь на такое расстояние блесну! Поспорим, что не закинешь!..» Мяккиева ничуть не смутило предстоящее испытание «чести и достоинства». Сходил домой за самодельным спиннингом. В катушке лески, с его слов, было около шестидесяти метров. Примерно на это же расстояние отнесли чью-то кепку и положили на землю. Испытание проходило на спортивной площадке, располагавшейся через дорогу от школы. «Секунданты» махнули Мяккиеву рукой: давай! А Мяккиев в ответ махнул удилищем, и блесна со свистом потерялась из вида. Солнце слепило глаза мужикам. Но блесну нашли в потрепанной подкладке старенькой кепки. Никому из присутствующих повторить такое не удалось, как ни старались.

Не менее искусным, только в другом – в плотницком – деле был другой карел – дядя Лёша Попов, отец Фаси, из деревни Поросозеро. А ещё он хорошо метал топоры – зачем ему это было нужно, один бог ведает. Однажды Тоцкий, длинный, тощий, кадыкастый поселковый мужик, попросил дядю Лёшу показать своё искусство. Чтобы подзадорить Тоцкого, тот предложил: «Ставь свою кепку – увидишь». Тоцкому жаль новой кепки. Он и отнёс её подальше, повесил на торец бревна строящегося дома – авось не докинет. «Да куды ему! Промахнется!» – ехидно думал Тоцкий.

Плотницкий топор, пущенный рукой мастера, долго и, казалось, бестолково кувыркался в воздухе и всё же воткнулся в торец бревна, разрубил кепку. Озадаченный Тоцкий потом долго чесал затылок в недоумении, как дядя Лёша так сумел.

Лет пятьдесят прошло да больше, как дядя Леша срубил себе дом. До сих пор этот дом один из лучших в деревне Поросозеро.

Литр водки в один присест

Самым крепким по части выпитого спиртного в поселке долгие годы безоговорочно считался Григорий Федорович Шишалов. Когда-то по молодости он приехал на заработки в Карелию, и она его не отпустила. Здесь Григорий Федорович обзавелся семьей и, что называется, намертво пристрастился к рыбалке. Его огромная дородная фигура была видна издали. А зычный голос, когда лодка скрывалась за горизонт, продолжал еще долго греметь по водной глади. «Мефодий, подай-ка закидушку!!!» – взывал он на озере Мегриярви своему бессменному напарнику по рыбалке – толстенькому отцу маленького Витьки Рачинского. И мы, купающаяся ребятня, на озере Кинаспуоли, то есть за несколько километров, слышали тот зычный призыв…

Обычно такие специфические споры насчёт выпивки среди мужиков возникали в поселковой столовой после получки. Так вот Григорию Федоровичу ставили на стол спорный литр водки в виде двух бутылок. По его требованию покупали килограмм сливочного масла и буханку хлеба. В один присест он выпивал две бутылки, заедал хлебом с маслом и как ни в чем не бывало продолжал оставаться остроумным балагуром в шумной компании. Многие пытались повторить знаменитую «шишаловскую тройку». Кишка тонка!

Е. И. Грицюк

Легендарный участковый

Евгений Иванович Грицюк

В Поросозеро проживал еще один человек, о котором при жизни слагали байки. Этой легендарной фигурой был поселковый участковый Евгений Иванович Грицюк. Одна из тех баек полюбилась и запомнилась многим поросозерцам. Расскажу её и вам.

Грицюк по делам едет на поезде в Суоярви. В милицейской форме или без – история умалчивает. Мимо проходит пьяненький незнакомый мужик. Останавливается, долго смотрит на пышные черные усы Евгения Ивановича и произносит: «Счас как дал бы по этим усам!» Грицюк, не дрогнув в лице, ему – в ответ: «Отойди, лахмудей, а то как врежу – так «долго будет Карелия сниться…»

Сколько себя помню, Грицюк работал в поселке участковым. Ходил долгое время пешком, потом ему выдали служебный мотоцикл с коляской, а в последние годы работы он разъезжал на уазике. С утра пораньше весь поселок видел, как Евгений Иванович объезжает вверенный ему участок. А он был немалый, состоял из пяти деревень и поселков: Клюшина гора, Кудама-губа, Совдозеро, Янгозеро и самый большой – Поросозеро. Расстояние от деревни до деревни не меньше 25—35 километров. Евгений Иванович успевал везде.

Мне кажется, за все годы работы у него не было нераскрытых преступлений. На моей ещё памяти было: пьяный приезжий мужик схватился за ружьё. В лермонтовском «Фаталисте» обезумевший казак схватил шашку и зарубил человека, а тот залётный беспричинно застрелил пятерых поросозерцев.

После войны сначала на строительство железной дороги Петрозаводск – Юшкозеро, а позже на лесозаготовки в поселок потоком приезжали люди со всей страны. Многие не дружили с законом. Пьяная поножовщина была привычным делом. И со всем этим беспокойным хозяйством управлялся Евгений Иванович, – управлялся без суеты, буднично, спокойно. Даже в нашей мальчишеской среде, которая горазда была на обидные прозвища и клички, Грицюк упоминался не иначе как по имени-отчеству – Евгений Иваныч. Кстати, он, в нарушение служебной инструкции, давал нам тогда пострелять из своего «Макарова». Нечасто, но давал.

Мой одноклассник рассказывал, как они с дружком по случаю окончания средней школы выпили и пошли на танцы в аконъярвский Дом культуры. Вели себя там развязно. Зашедший в ДК Грицюк посоветовал им: «Шли бы, хлопцы, домой». И второй раз предупредил. Но парни всё крутились возле клуба. На другой день Грицюк пригласил обоих в опорный пункт милиции.

Когда те пришли, Грицюк усадил их и провел беседу о вреде алкоголя для молодого развивающегося организма.

«Ну, пронесло, – с облегчением думают парни, – поговорит и отпустит». А ведь бывало, что иного дебошира и на пятнадцать суток отправлял в районный центр.

Евгений Иванович действительно поговорил, а напоследок добавил: «Ну и, чтобы наша беседа лучше запомнилась, я вам выпишу по три рубля штрафа каждому». В начале 1970-х это были немалые деньги, на одну копейку можно было купить коробок спичек.

– …А я тогда не работал, – позже рассказывал мне мой друг. – К матери подхожу, объясняю, что мне нужно три рубля… «Зачем?» – спрашивает мать. Объясняю. Она: «Ой, со штрафов начинаешь свою жизнь! Докатились!» Подошел к отцу, и он – то же.

В общем, та беседа с Грицюком запомнилась пацанам на всю жизнь.

А другой мой приятель рассказал про участкового случай похлеще. Поступил вызов на семейный скандал. Евгений Иванович пешком выдвинулся на место.

– Что шумишь, Антон Романович? – спрашивает он пьяненького дебошира.

– Не твоего ума дело, Евгений Иванович, – отвечает тот – молодой, рослый, крепкий.

Но и Грицюк не слабак. На полу квартиры завязалась «вольная борьба». Перерывы на отдых не объявлялись. Ни один не смог одолеть другого. Наконец борцы окончательно выдохлись, поднялись с пола. Запыхавшийся Евгений Иванович поправил сбившуюся форму, портупею, кобуру с пистолетом на ремне. Может, он и помешал уложить семейного дебошира на лопатки по всем правилам боевого самбо. Затем участковый достал из-под широкой железной кровати закатившуюся форменную фуражку с золоченой кокардой и красным кантом и, стряхнув с нее прилепившийся шмат пыли, водрузил с достоинством на голову. Отдышался-таки.

Примечания