Милик в России. Хроники Милика из Силирии

(1700 – 1800)

Чтобы понять строчки, которые будут ниже, надо ознакомиться с тем, что произошло после Ядерной Войны. После Войны Милик улетел на Марс, потом вернулся на Землю и попал в Египет. Там он нашел часы, которые могли изменять Время и Пространство в нем. Он не знал, что эти часы перевернут всю его жизнь. Что же из этого получилось?

ПРОЛОГ

Мне тогда было много лет.

Ведь я бессмертен. Я был в стране.

Страна Россией называлась.

Мне надо было в Египет ехать.

На тот момент. Все до России.

Египет – черная страна. Секла меня до полусмерти там

Вальери – некая царица.

Я был иссечен… Кровь текла,

Но я убил Вальери. А моего предка Митинея

В убийстве той царицы обвинили.

Мы ищем доказательства в России.

Шел тысяча семисотый год тогда… Россия.

Я не представился же вам!

Меня зовут Милик.

1

В Силирии в то время шел

1768 год… Закончилась война с Египтом.

Казалось, все, конец вражде. Но нет!

В Цветочную Страну плывут суда,

Чтоб Митинея осудить. За что конкретно?

Тиран – Царица была убита мной и им.

О том узнали, началось…

Судья героя спрашивал конкретно —

И обо всем.

«Убил Вальери? Честь хранил? Зачем тогда ее

Позоришь? Царя убил! И молодец!

В историю ты влип, юнец!

Скажу тебе я приговор. Передохните!

А ты, юнец, иди во двор»!

А Митиней, рассерженный, обижен,

Стал по двору ходить, скучать.

О мести думал он тогда, он не желал,

Чтоб посадили, и трона царского лишили.

«Измена Родине! Глупцы! Меня судить не надо было!

Это Вальери натворила мне неприятностей! Она!

Она виновна, а не я! Ее судите, – не меня»!

Стоял неподалеку друг героя,

А тот к нему сразу подходит,

Сжимает теплую ладонь,

Рыдает, да и вдруг сказал:

«Я этого не ожидал! Не понимаю: судят меня

Или серьезно, иль шутя,

Иль насмехаются над кем?

А что мне на суде ответят?

Мои старания прошли, а я старался…

Для страны!

Старался я, из кожи лез, нет,

Бесполезно с ними спорить.

Нет благодарности, а суд.

Мечты растаяли давно,

Я править, может, буду, но…

Я правлю уже сорок лет,

Я правлю, правлю, – света нет!

А света нет! И ночь кругом!

Луна черна, нет счастья, нет…

Если б Вальери не вмешалась, —

Все бы по – старому осталось.

Но я ее не убивал! Зачем мне суд?!

Застрял в капкане, как выберусь оттуда, —

Я не знаю»!

Ах, что случилось с той поры?!

Хотя об этом я не знал.

Я знал: все будет очень плохо!

Когда узнал, – то ужаснулся, и подумал:

«Всегда наш юный Митиней был с нами.

Его и не осудят! Уже давно решили все,

Что этим кончится все, плохо…

Вальери я убил! Не он!

Суд должен убираться вон»…

2

Идут минуты, друг героя

Тихо читает приговор.

«Вот благодарности тебе:

Изгнание с родной страны

На триста десять дней.

За это время мы должны

Как – то доказывать всю невиновность.

А если нет, – то все, конец».

«Что же нам делать»? – Герой плачет.

Слезой он стер рукой тихонько,

И голову вниз опустил.

«Помнишь Египет? Помнишь Вальери?

Все это в параллельном Мире.

В другой Вселенной. Нам просто надо

Туда попасть. И срочно.

Там доказательства найти! Но, увы!

В Египет больше не попасть.

Место другое надо нам.

Мы полетим сейчас туда,

И будем жить там триста лет,

После вернемся, – ты на троне»!

Наш друг ожил, глаза блестят, улыбка:

«Согласен! Полечу туда! Но как»?

«А Дверь во Времени у нас!

Как соберемся, сей же час мы полетим

Сквозь Время то,

В котором не был еще никто.

Никто из нас и никогда.

Мы будем мирно, дружно жить,

Счастливей всех… Не плачь! Подумай!

Без помех пройдут все эти триста лет

В мире другом. А здесь дней триста.

И мы вернемся все сюда,

И не покинем никогда тот Мир,

Где все мы родились,

И где все судьбами сошлись»!

«Согласен! Завтра, на заре,

На императорском дворе

Все дружно вместе соберемся,

И полетим в чудесный мир,

Где нет печалей и забот,

Проблема лишь одна осталась:

Мне нужно зеркало одно,

Сейчас, оно в прекрасной раме,

А иначе наш план провалится, увы.

Ты его завтра принеси».

Вот так закончил Митиней,

Немного улыбаясь вяло.

Однако, я не знал об этом.

Не знал, какой был приговор.

А я планировал в то время

Вполне серьезный разговор.

Я император. Силириец.

Меня зовут Милик.

В тот день я встал часов так в шесть.

Еще и Солнце не всходило.

В тот день созвал я свой совет,

Решил вопрос, потом «обедать».

Мелькнула молния, – и вдруг

Передо мной предстала Клэя.

Старшая дочка Митинея.

Она пришла неведомо откуда…

Я оробел, и встал со стула.

Тут поскользнулся и упал,

Лишь поударившись немного.

Встал, спросил: «Ну здравствуй, Клэя!

Ты откуда»?!

«Да, это я. От Митинея. Его изгнали.

Нам твоя помощь так нужна… Пошли со мной».

«Постой, куда»?

«В нашу Цветочную Страну».

«Но как? Ведь десять тысяч километров»!

«Иди сюда. Вытяни руку», —

Сказала Клэя, подошла, быстро меня

Как – то схватила, и повела к траве помятой,

Где очутилась.

Рука исчезла! Я руку девы отпустил.

Свою аналогично. Но она опять…

Возникла с пустоты.

Я знал, что это Дверь такая. Во Времени.

Меня тянуло к Митинею. Но я был очень,

Очень занят. Отказался.

«Значит, тебе все безразлично:

Из – за тебя его посадят!

Ну хорошо, я ухожу».

«Постой! Прости! Тогда согласен!

Я ухожу с тобой сейчас»! – ответил я.

И с жаром.

«Другое дело. Давно бы так».

Я повернулся ко Двору Совета,

И приказал Магистрам править

В мое отсутствие страной.

Силирией, а сам шагнул…

Узнал: перенесемся мы в Россию.

Куда? Пока что непонятно было.

Я первый раз о ней услышал.

Что ждет нас там? И как нам жить?

В какой – то Петербург аж…

Что будем жить там аж лет триста.

И согласился, удивился…

Заметил, что вдруг сын героя, Силий, —

Какие – то часы достал с кармана,

Немного пошатал, и тут увидел,

Что зеркало прямо с мой рост

Задребезжало, замерцало, раздался звон, —

Осталась рама. Разбилось или растворилось, —

Кто знает…

Замерцал воздух, пошел треск тока,

И побежали голубые волны, – где стекло.

Они все ярче становились…

Все голубее, голубее…

Вдруг подул ветер. И такой свежий…

В легкие воздуха набрал, Закрыл глаза.

Воздух был как после дождя. Озон сплошной.

Я взял за руку Митинея, и шагнул…

Со всеми в дверь ту… В неведомое Время.

И в Мир другой.

Нас понесло. Да так уж быстро,

Что ничего бы не сдержало.

Кругом Галактики и Звезды…

И Тьма кромешная потом… И тишина.

Вселенная… Другое измеренье…

И вдруг по телу пошла боль,

Что я до Смерти не забуду…

Страшная боль…

Как током поразила всех. Одновременно.

Она ударила внезапно, по спине… по голове.

И я вспотел. Брызнули слезы из наших глаз.

Меня корежило нехило… как в мясорубке,

Наверное так. Не знаю, как стерпел такое.

Я тронул спину, порезав руку крепко

О свои крылья! Они в тело врастали!!!

Стали практически стеклом…

Резали мышцы, кожу, плоть… А усики

В главу ушли. Ужасно…

А изо рта полилась кровь.

Я задыхался. Сплюнул ее. Но мало…

И хлещет так, что не сказать…

Сразу рубашка стала алой.

И я лишился чувств от шока

До восемнадцатого века.

Я превратился В ЧЕЛОВЕКА!

3

…Когда я очнулся, была уже ночь.

И кашляя, я приподнялся.

Мы оказались в старом доме.

Аж в полусгнившем. Где обвалилась крыша.

На улице лил дождь. Я до костей промок,

Но еле встал, и обнаружил:

Крылья и усики исчезли. Их больше нет снаружи.

Еще все мучила та боль…

Чудовищная боль…

И, кулаком стерев с уст кровь,

Я огляделся. Где я вообще?

Куда меня Дверь занесла? И всех нас?

В Россию? Во времена княгини Ольги?

Похоже, нет. Но на стене

Был текст на русском языке.

Я понял: мы попали верно. В Россию.

Куда? В Москву. Из окон виден Кремль.

Да, это так. Вот так Портал!

Мне стало жутко. Это деревня, а не город!

Просто кошмар.

Красная Площадь… Рядом лес.

Сверкнула молния.

И как тут жить?!

А невозможно! И как же русские живут?

Не понимаю…

Еще и волки возле дома бродят…

Был слышен крик… Нет, визг.

Крестьяне проходили мимо, свинью тащили на веревке.

Они не заходили в дом.

Где тишина была до нас.

Дом брошен. Это хорошо.

Никто тогда не заподозрит нас.

И даже мухи не жужжали

В такую пору. А если были,

То удивились – наверное тут вспышка была,

Когда нас выкинуло вон

В эту реальность.

И скучно здесь…

Очнулись и мои друзья, родня она…

Я был одет как иностранец.

Наверное, почти как немец.

По дому я прошелся, осмотрелся.

И поражался… Седая древность…

Нечего сказать!

Как оказалось, я мог светиться. Как Митиней.

Даже в России, в другом Мире.

Как только я подумал так – в дом пятеро

Крестьян ворвалось.

Остановились, нас увидев.

«Вы кто такие»?

«Мы жильцы»!

«Да нет же! Никто здесь не живет три года».

«Да разве? Мы здесь есть, от непогоды

Укрылись здесь, и было так всегда».

Переглянулись гости наши.

Спросили имена. Зачем – то.

А Осмий тут же и сказал

Все наши имена, добавив и фамилии туда.

Так стал я «Милик – Стюарт».

Ходил с ней я до двадцатого века, плюс лет

Двенадцать плюсанул. Об этом позже.

Что со мной будет?

«Откуда вы взялись, вы немцы!

Вас не было здесь никогда.

С небес свалились, правда же?

Тут молния в сей дом попала,

И вот вы здесь, – но почему?

Но да, на вас не наше платье,

Не русское. Чужое, незнакомое.

И что теперь, вы в храмы не ходили?

Литовцы, крестоносцы… иль

Шушара тут молодая не желает

Челом бить»…

«К царю Петру их»! – крикнул кто – то,

Опустив вилы.

А вилы – это зря…

Я ощутил от этих слов ком в горле.

Царь Петр? Но я же Император!

Потом собрался и подумал: я тут никто,

И даже не правитель…

В том нулевом году в веку восемнадцатом

Жил Петр Первый и не в Петербурге.

В Москве, в Кремле. Романов.

Он ненавидел град – столицу.

Я также на терпел Москву.

Вернемся к тому домишке, где мы были.

Люди ушли, а вместо них

Царские слуги появились.

И приказ дали идти за ними.

Они меня и повели, аж под конвоем,

К своему царю. Я еле шел…

Моя спина страшно болела.

Но я терпел, а кровь текла,

Следы кровавые остались…

И на ступенях Кремля они сияли

Огнем холодным… Огнем болевым.

И голову тут понурив, я к трону подошел,

Встал на колени.

Не смел и на царя взглянуть.

И речь услышал в тот же миг:

«Вот этот отрок оказался

В гнилой избе в сию грозу,

Как с облаков свалился,

Еще и говорит, что жил давно там.

Царь – Государь, ты пореши,

Как быть с мальчишкой».

Сказал мне Петр:

«Кто таков»?

«Я иностранец»… – я шепнул,

Терпя чудовищную боль

От своих крыльев.

«Красив ты, щеголь. Сколько лет»?

«Мне тридцать пять». «Юнец еще ты,

Но мужчина».

«Царь – Государь, что это за страна»?

«Это Русь наша. Ты здесь впервые»? —

Спросил Петр. Я кивнул.

А сам подумал: «Добрался, куда надо».

«Какой же год сейчас стоит»?

«Ну тысяча семисотый».

«Ах, Государь. Вели сказать:

Со мной друзья мои. Я должен после

К ним вернуться».

«Ну хорошо, иди. Бояре! Отрока увести отсюда»!

«Ну как»? – спросил меня по возвращенью Осмий.

«Спросил меня царь Петр Первый,

Кто я. Сказал, что просто иностранец.

Сказал, что мне лет тридцать пять.

Мне сорок. Только очень юн.

Но люди долго не живут. Им если сорок,

Уже старость, или как…

Но не расстраиваюсь я. Я силириец.

И не сдамся. Мы будем здесь прекрасно жить.

Ведь мы красивы и бессмертны. А их не станет», —

Ударили так по рукам и все решили.

А после я узнал, что не могу почти ходить.

Добился Осмий, чтоб нам избу дал царь,

Для проживания в стране.

И все налаживалось скоро.

Мы стали жить в простой деревне.

Ходили в иностранном платье.

А я был счастлив, – нас никто не знал!

Все это стало очень мило.

С печи я не вставал аж дней пятнадцать.

Спина болела. Крылья все мешали.

Потом я выздоровел и обнаружил,

Что дышится с трудом теперь.

Так было каждый миг. Привык.

И не кричал.

А развлечений было много.

Я мог садиться на коня,

Его пришпорить, а потом

Под громкий августовский гром

И под сияние Луны умчаться в лес,

И позабыть про боль, про страх.

Под звук копыт я пел.

Я пел, и пение мое преображало сразу все:

Зашелестели листья, и

Дышали сонные цветы,

Шмели летали, ну а я,

Наслаждаясь, и не зря,

Все мчался к солнцу, и тогда,

Как было с моим конем всегда,

Домой он в мыле прибегал,

Он горячо, тяжко дышал,

И я ухаживал за ним.

А конь был черным, как смола.

Он через рвы меня носил,

Я счастлив и безумен был.

В деревне полз слух, что в лесу,

Сбивая хладную росу, гуляет юноша.

И так поет, что замирает все.

На неизвестном языке…

Который непонят вообще

В этой стране и Мире.

Слова все эти про меня.

Во мне был жар.

К деревне скоро я привык,

От скучной жизни же отвык.

И так мне было хорошо…

В России счастье я нашел.

А как же я туда пришел…

Да… с болью, с криком, но потом

Россия стала мне как дом.

4

5

Нам ничего не оставалось,

Как переехать в ту Москву —

Царю же трудно и перечить,

А сопротивленье бесполезно.

Петр был в Москве. Ходил к нему я часто.

И вскоре он привык ко мне и нам.

Он нас водил и на балы, и на банкеты.

Нас уважали все.

А что балы? Они знакомы были мне давно.

На Родине я также танцевал. Не хуже русских.

Как же прекрасно это было!

Какая прелесть… шуршанье платьев,

Да звон шпор.

Великолепно!

Всем было очень хорошо.

И пир, и вальс у меня были, —

Все, что я помнил, показал.

После прогулки… без соблазна.

Но в эти годы была война.

Назвалась Северной.

Когда попали мы в тот дом в грозу,

Она уж шла.

Был первый год войны.

А у меня случилась неприятность…

Однажды я совсем случайно

Поссорился с каким – то графом.

Это случилось на балу.

Я пригласил на танец даму.

Ей было восемнадцать лет.

Так принято, что в возраст этот

Всех сватать приводили здесь.

Хоть неприятно, но мне странно,

Когда девица хоть юна,

Но ума нет.

Но та, что танцевала со мной в паре,

Два раза со мной покружилась, да и все.

Она вся млела и пылала.

И думала лишь обо мне.

Глаза сияли невесть чем.

Легко потанцевав вдвоем,

Мы графа шибко разозлили.

Ее поклонник – знатный граф, —

Заревновал, увидев нас.

Он подошел к нам, растолкал,

А после грубо заявил:

«Не смей к ней подходить сейчас,

И танцевать»!

«С чего бы это»? – молвил я,

Спокойствие все сохраняя.

А девушка вдруг задрожала,

И за руку взяла Милика.

А граф продолжил наступать:

«Малец! Ты соблазнил мою невесту!

Да как ты смел! Пошел отсюда»!

Откуда взял он, что я делал, —

Не понял я. Ее не трогал.

И не соблазнял, не совращал.

И тут такое… ну что ж, такие нравы.

Ах, как меня он обругал при всех…

Я графа вызвал на дуэль.

Тот уклонялся почему – то.

Я заставил.

И мы условились стреляться

У Москвы – Реки на мостике, и все.

Назначено было и время.

Я рассказал родне об этом и друзьям.

Те ужаснулись, но сказали:

«Ты не погибнешь, ты бессмертен.

Желаем успехов на дуэли».

Часов в семь где – то разбудили.

Я встал, умылся и оделся, взял пистолеты,

Причесался и ушел.

К месту дуэли. Ушел на мост.

Опершись крепко на перила, врага я ждал.

И было даже страшновато.

Кто кого ранит? Интересно!

Вот наконец приехал граф.

А секунданты, причем оба,

Нас умоляли помириться.

Не ожидал, что промахнусь!

Всадил мне граф пулю в ключицу.

Я, прижимая платок к ране,

Упал и потерял сознанье. Ключица ныла.

Для человека может пуля дойти до сердца.

Но не мне.

Мой секундант ко мне рванулся,

Молил меня пошевелиться:

«Милик, Милик, очнись»! – твердил он.

Да я не слышал. Лицо бледно. Но я дышал.

«Он ранен в грудь, и тяжело!

Что ты наделал, граф проклятый?!

Ты просто парня умертвил! Убил такого молодого!

Почти что юношу! Ему на вид лет почти двадцать!

Он слишком молод! Какой это позор и ужас…

Такого ты убил красавца»… – возопил он.

Меня он в одеяло завернул, на руки взял

Да и уехал.

«Очнись, Милик! Ну же, очнись»! —

Я наконец пошевелился.

«Ты выжил чудом»!

«Да, я выжил» – и голова упала на седло.

Никто не знал, что я бессмертен,

Хоть рана принесла бы смерть.

Глубокая она, и слишком.

Меня к товарищам внесли на одеяле.

А те сказали секунданту:

«Оставьте Милика у нас. Мы его сразу

Похороним».

Мой секундант пришел прощаться.

Он на колено встал, сказал:

«Спокойно спи в земле, мой мальчик.

Ты был красавцем. Погиб ты жертвою несчастной,

Красавчик мой. Как жаль же мне тебя, Милик!

Спокойно спи в сырой земле.

Так никому ты не достался».

Слова эти услышал я. Жаль стало мужика.

На щеку мне тут села муха.

Щекотно стало, лежу и морщусь.

А секундант ой как пугался!!!

«Не может быть! Ведь он же умер»!

Мои друзья рядом стояли,

И еле слышно прошептали:

«Ожил Милик, живой остался»!

А секундант свое твердит:

«Это конвульсии. Милик скончался.

Он был моим любимым другом».

Тут он, конечно, зарыдал,

Поцеловал меня, ушел.

А потом Осмий за дверь глянул.

«Ушел. Нет юноши. Вставай».

Я встал, о девушке сказал.

Меня утешили словами:

«Милик, кончай ты эту дурь тупую!

Встретишь еще! А это так себе, фигня.

Ведь впереди аж триста лет».

«Она умрет – она не мы.

Люди не могут вечно жить

И до ста лет быть молодыми.

Это не эльфы и не мы». —

Ответил я. Но мне хотелось с ней

Встречаться. И не утих —

Ходил к невесте. Мы танцевали на балах.

Я на свидания носился, цветы дарил.

Да только поцелуев нет! Ни разу мы

Не целовались.

Но мы недолго так встречались.

Недель двадцать четыре где – то.

Желала девушка тогда, чтоб только я

На ней женился. Но ненавижу церкви я.

«Прошу, Милик… Женись на мне»! – она молила

Со слезами. Я отвечал спокойно, твердо:

«Сейчас я не могу жениться. Вот когда

Кончится война, – тогда наверное так будет».

Я на коня вскочил легко

И ускакал с невестой в поле.

Она аж плакала от счастья.

Целую ночь я с ней носился.

Дома попало хорошо.

Я рассказал всем обо всем. Но что поделать?

Ведь силирийцы любят волю.

Я не женился бы на ней:

Физиология другая, да и детей мне не зачать.

Зачем мне смерти все считать?

Чтобы все девушки старели, умирали?

А мне то что от них? Воспоминанья?

Спасибо, нет.

6

7

Я просидел там, но недолго. Мне надоело.

Не ел еды, не пил воды.

Я на кровати почивал,

За столиком я пировал, коли хотел.

А вечером и по ночам я пел,

Посиживая на кровати, любуясь сквозь решетку

На питерский закат.

По вечерам очень красив Санкт – Петербург.

Я по ночам охранникам спать не давал.

Я пел. И про любовь, и про свободу.

Про Силирию. И про погибшую семью.

Но не плакал у решеток…

В тюрьме я жизнь переносил. И убежал.

Но как удрал?

Однажды я сидел и думал,

Как выскочить и убежать. Решил вконец.

Когда ко мне зашел охранник,

Чтобы проверить обстановку,

Я убежал, прошмыгнув в дверь.

Охранник кинулся за мной.

Я побежал по коридорам,

А после кинулся в Неву…

А Петр Первый? Он как узнал о сем побеге, —

Так удивился… И приказал найти меня.

Откашлялся я, встал, и отряхнулся,

Пошел вдоль берега.

И ночевал я на деревьях, —

На ветвях. А поутру дума пришла.

Вернуться ли к царю служить?

Но не хотелось сразу попадаться

На царские глаза.

Я все знал. Как что было.

И этого снести не мог.

Да как снесешь такое если:

Сначала сладко принимают,

Потом в темницу посадили,