Граниль. История Бэлли и Морна

© Аями Карс, 2025

© Горн Аарон, 2025

ISBN 978-5-0067-1056-6

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Введение

Это волшебная земля, где природа живет вместе с людьми и обладает сознанием. Реки поют песни танцующих гор, и их голоса наполняют воздух мелодиями, которые отзываются в каждом сердце. Деревья шепчут древние истории, и их шорох будто рассказывает о забытых временах. Семена путешествуют на крыльях воздушных потоков, стремясь найти свое место в этом мире.

Одним тихим закатным солнцем теплый порыв мудрого ветра подхватил маленькое семечко из увядающего цветка и отправил его в новое путешествие, протяжно приговаривая:

Маленькая Бэлли летела, окутанная теплыми объятиями дружественного ветра, и улыбалась. Её душа всегда была полна веры, взгляд – любви, а сердце – радости и вдохновения. Она только что завершила очередной цикл цветения, превратившись в семечко. Одновременно юное, но хранящее в себе память всех предыдущих перерождений. Каждое её воспоминание было как луч света, согревающий и наполняющий силой для нового пути. Луч, который ждут, даже если об этом еще никто не знает.

Глава 1: Башня

– «Холодно», – подумала Бэлли, приземлившись в сумерках на недружелюбно молчаливую и сухую поверхность.

– «Ветер еще ни разу не отправлял меня в такие земли. Наверное, сейчас здесь время „Холодной луны“. Как интересно!» – восторженно воскликнула она.

– «Люпина из сада под дубом рассказывала о местах, где танцуют ледяные капли и поёт хрустальное озеро. Неужели я смогу услышать его голос!» – сердце Бэлли ликовало.

Она всегда зрела в тёплых землях во времена «Горячего солнца» и мечтательно слушала рассказы других цветов о невообразимых равнинах замороженных льдинок. Цветение в садах у людей дарило ей много уютных дней, но также и пробуждало жар авантюрных приключений.

– «Брр. И всё же холодно», – ликование от неизведанных земель прерывали непривычная зябкость и отчужденность.

– «Насколько я помню из рассказов Люпины, время „Холодной луны“ длится один цикл. Мне нужно дождаться пробуждения дня, осмотреться и подготовиться к глубокому сну, в котором дремлющая почва поведает истории местных земель».

С этими подпрыгивающими, но полными планов мыслями, Бэлли плотнее прижалась к поверхности, чтобы растопить её своим светом, и стала дожидаться утра.

Утро наступало бесконечно долго, свет еле-еле просачивался через безмолвные плотные облака, словно совсем не желая появляться в этих краях. Но этого было достаточно, чтобы начать осматривать место, в которое попала Бэлли.

Исследуя место, она сделала вывод:

– «Камень. Это определённо камень. Видимо, меня занесло в его расщелину. И если я буду двигаться вперёд, то смогу увидеть окрестности».

Определив направление, Бэлли игриво представляла себя в краю каменных великанов и горящих светлячков. Ей нравилось придумывать разнообразные вариации, намеренно наполняя свое сердце предвкушением.

Но подойдя к краю расщелины, Бэлли обомлела. Вокруг не было ни каменных великанов, ни хрустальных озёр, ни равнин замороженных льдинок. Только сухая и скудная пустошь.

Взгляд упал на другие семена, находящиеся в глубоком, безжизненном безмолвии. Они, видимо, когда-то так же заброшенные сюда ветром, не смогли закрепить свои корешки и застыли, превратившись в жесткую сухую корку. А росточки, которым всё же удалось пробиться, очевидно, тоже сдались под гнетом давящего окружающего опустошения.

Этот засушенный, словно замороженный временем, вид привёл Бэлли, растущую всегда среди многоликого цветения жизни, в оцепенение. И единственное, в чём она оказалась права – это камень. Она действительно попала в расщелину башни, созданной из камня. Но это была не элегантная каменная башня, к подножию которой мог бы приходить влюблённый юноша, чтобы подарить песню возлюбленной. Нет, это была груда наваленных камней, которые, словно падая откуда-то с высоты, цеплялись друг за друга, формируя башенный столб. Заброшенный и не тронутый заботливой рукой хозяина.

– «Куда же я попала?» – вертелось в её голове.

«Нет, это совсем не пора „Холодной луны“. Природа здесь не готовится ко сну. Природа здесь мертва».

Её растерянный взгляд смотрел на небо, отчаянно надеясь уловить попутный ветер, чтобы на его крыльях улететь прочь.

Но ветра не было. Стена голых, безликих, корявых деревьев окружала всю башню по кругу и не пропускала сюда ни ветра, ни звука, ни надежды выбраться.

Было сухо, холодно, мрачно и до жути безмолвно. Иногда казалось, что в воздухе вокруг неё начинает мерцать что-то странное. Что-то, что никогда не было частью её мира, пыталось пробиться сквозь её свет. Некие тени, едва различимые в темноте, шевелились, словно живые существа, прячась за каждым углом и камнем. Они не нападали, но их присутствие ощущалось как холодное дыхание на затылке.

Медленно переводя взгляд по виду, от которого хотелось отвернуться, Бэлли, слегка дрожа, всё же сумела оторвать от своего сердца стыдливую, но ударяюще-реальную трусость и наконец глубоко вздохнула.

– «Страх – испытание для храбрых», – с верой, скачущей по ней, как водная рябь, сказала Бэлли.

– «Этому месту так не хватает внутреннего света… А моя память наполнена им».

Вдыхая в себя силу прожитых цветений, она напомнила себе: «Что ж, я уже здесь. И останусь здесь. Буду расти, согреваемая памятью соприкоснувшихся со мной жизней».

Вернувшейся твердости этого маленького белого семечка с золотыми прожилками можно было позавидовать. Несмотря на окружающее отсутствие жизни, Бэлли притянулась к камню в расщелине, прикрыла глаза и начала светиться, пуская корни, сотканные из воспоминаний прошлых цветений.

Так как прямо сейчас ей жизненно не хватало тепла, то первое, что она вспомнила, – как однажды ветер принёс её на поле, усыпанное разносортными цветами и детским смехом, растекающимся по нему.

Это бегали дети фермера, который выращивал рядом яблоневый сад. Как же там было солнечно, наполнено и пахло разнотравной жизнью!

Дети всегда помогали отцу в сборе урожая, а в перерывах убегали на поле за тигровыми бабочками, игравшими с ними. Кудрявые, покрытые веснушками братья приносили полю своей беготнёй и играми запах свободы и беззаботного детства. А отец в соломенной шляпе, зовущий их к тёплому ужину, добавлял закатному солнцу заботы.

После ужина мужчина всегда приглашал свою хрупкую жену, с персиковым цветущим румянцем на лице, на веранду, чтобы подарить ей запах томлёных полевых цветов и вид пылающих закатов. А все цветочные семьи в округе ждали их и отдавали свои сладкие ароматы, наполняя их глаза красотой соединения с миром и любовью.

Бэлли плавала по воспоминаниям о поле, согревая себя и холодный отчуждённый камень под ней. Но чувствуя, как камень равнодушно не принимает её тепла, в ней блеснул свет из другого цветения.

Там её жизнь протекала во дворе храма, где благоговение поющих голосов и людей, отправляющих свои мысли к богам, никогда не замолкали. Бэлли видела там много жизней, много судеб и много взоров, приоткрывающих миру то, что скрывается в их носителе. Она видела там опустевшие глаза покаяния, тлеющие глаза сожаления, умиротворенные глаза прощения и чистые глаза благодарности.

Цветы в том храме часто разговаривали с прихожанами, но не на людском наречии. Они общались через чувства и ароматы, которые передавали их эмоции. Души, полные жизни, во все времена понимали природу языком красоты и вдохновения. Поэтому, несмотря на то, что язык людей Бэлли знала, она никогда его не использовала. И всегда хранила в сердце те молчаливые диалоги с пожилым священником, посвятившим всего себя другим людям.

Каждый день он слушал покаяния прихожан из ближайших деревень и проживал вместе с ними их боль и радость, их растерянность и веру, их поиски и ответы, переполняясь до краёв своего сердца чужими судьбами. Храм был его домом, а прихожане – его семьей.

И вечерами, когда все расходились по домам, он в одиночестве присаживался на лавку рядом с садом. Смотрел на цветы и делился с ними светом рассказанных историй и горечью тягостных судеб, при этом ни разу не проронив ни слова. Его глаза были такими глубокими и такими беззаветно распахнутыми, словно хотели обнять и утешить весь мир.

Временами в них было больше тягости, временами – лёгкости, но всегда, несмотря ни на что, в них горел огонь веры, любви и добра. К миру, богам и к каждой душе, с которой он соприкасался.

Наблюдения за священником дарили Бэлли размышления: «Что такое свет? Как он рождается? Благодаря чему существует? Ведь он в каждом сказанном слове, в каждой подаренной улыбке, в каждом сердце, тронутом его теплом».

Его сияние было не просто внешним, а внутренним, исходящим из самых глубин души. Это цветение наполнило Бэлли пониманием, что истинный свет не только освещает, но и согревает, исцеляет и помогает другим найти путь даже в самые тёмные моменты.

Мысли грели Бэлли изнутри, когда она вернулась к реальности своего каменистого убежища. Камень под ней начал оттаивать, отзываясь на ее тепло. Корни тянулись вглубь, принося с собой силу цветущего прошлого, вдыхая в это мрачное место капельки жизни, помогая пробиться созревающему побегу в её теле.

Но не всё здесь было готово принять ее сияние. Несмотря на то, что свечение Бэлли стало чуть ярче, она замечала, что в некоторых уголках долины свет не доходит до самого дна. Там, в самых глубоких трещинах между камнями, оставались пятна мрака, которые казались живыми и шевелящимися. Эти пятна будто наблюдали за ней, медленно расползаясь и усиливая своё влияние, когда её внимание ослабевало.

«Они не нападают, но они здесь, – размышляла Бэлли, чувствуя легкое беспокойство. – Возможно, они тоже часть этого мира… Но какую роль играют в нем?»

Эти вопросы засели в ее мыслях, добавляя тревожный оттенок к ее надеждам на преображение этого заброшенного места.

Глава 2: Встреча

Старая крепость, сложенная из грубо обработанных камней, казалась живым воплощением одиночества. Ее трещины были словно шрамы, а покрывающий некоторые части засохший мох не мог скрыть укоренившейся усталости строения.

Внутри же башни в это время распахнул глаза ее обитатель. Он, окруженный мерцающими пятнами и погруженный во мрак мыслей, был выдернут из глубокого сна, подобного летаргии. Его безмолвное погружение в колодец грез прервало нечто неуютное, зудящее и нарушающее привычную отчужденность пространства.

Тени, обвивающие его, зашевелились, и он, подгоняемый их шипением, рванул наружу.

Бах! Что-то громыхнуло в башне. Мелкий песок посыпался сверху, и эхо беспощадно разбило хрупкую тишину.

– «Что за мерзость?» – заскрипел резкий и протяжный голос, возвращая Бэлли в колючую реальность.

Послышались шаги, и в воздухе повис металлический привкус, а серые тона долины стали давить на глаза. Здесь не было ни свежести, ни легкого шелеста ветра – лишь тяжелое дыхание забвения. Шарканье становилось все громче и ближе, пока оно не оказались прямо напротив Бэлли. Тут стало ясно, что этот топот производили большие черные сапоги, на подошве которых налипла сухая глина, добавляющая тяжести и шума. Выше сапог вырастали мощные ноги, закованные в потертые штаны, переходящие в широкую рубаху, залатанную бесконечным количеством разнородных лоскутов. Широкие плечи были напряжены, словно готовясь к очередному удару. А над ними возвышалась лохматая и черная, как смоль, голова и два черных живых уголька – глаза, сверлящие взглядом расщелину. В тот момент, когда их взгляды встретились, воздух вокруг словно замер, пропитавшись напряжением. Камни под башней, ранее безмолвные, начали издавать едва слышный скрежет. И даже воздух стал более холодным и плотным, словно создавая барьер между двумя противоположностями.

В своих многочисленных цветениях Бэлли встречала разных людей и всегда смотрела на них изучающе-приветливо и радушно-открыто. Если бы ее лепестки уже успели вырасти, она бы обязательно поприветствовала пришедшего гостя поклоном и одарила мягким ароматом дружелюбия. Но сейчас она только начала растить первый зеленый побег и поэтому была рада поделиться с гостем воодушевлением от зреющей жизни и вдохновением от борьбы за нее, считавшимися ею абсолютно естественными.

Поделившись своим трепещущим мерцанием с гостем, она приветливо прикрыла глаза. В ответ тень от сапога пролетела над ней и ударила прямо по её каменному убежищу.

Проскрипел голос:

– «Чёртов сорняк! Надоедливый ветер то и дело пытается закидать мой дом всевозможным мусором».

Пока тень от сапога отодвигалась и Бэлли, спрятанная в расщелине камня, как в крепости, пыталась прийти в себя, резкий голос продолжил:

– «Промахнулся?!»

И, не дав возможности оцепеневшему цветку осознать все происходящее, тень снова полетела в ее сторону, сотрясая пыль, оседающую на камне.

После второй неудачной попытки сапога и тени попасть по Бэлли, черная лохматая голова стала опускаться ниже, и ее удалось рассмотреть.

Сухие вороньи волосы до плеч напоминали ветви заросших деревьев. Густые брови нависали над двумя глазками-угольками и прятали их, словно в пещере. А сами угольки были жёсткими, как гранит, острыми, как наточенный кинжал, и бездонно пустыми, как обрыв среди морских глубин. Они приблизились к Бэлли, отвращенно сузились, и гортанный голос пробормотал:

– «Проклятое хитрое семечко! Воспользовалось несовершенством моей крепости, чтобы плодить тут свои гнусности. Ну ничего, я подожду, пока ты засохнешь, как и все остальные», – и, фыркнув, большая тяжеловесная фигура с топотом вернулась в недра башни.

Прежде чем Бэлли успела осознать всю глубину его слов, тяжелые шаги затихли вдали, а камень под ней снова вернулся к своему привычному отсутствию жизни. Она побыла еще некоторое время в оцепенении, переживая только что произошедшее. Теплота камня, которую она так старательно привносила, испарилась, словно ее никогда и не было. Вернулся прежний, отрешенный холод, обволакивающий каждый уголок расщелины.

Её сердце наполнилось множеством вопросов. Что заставило этого человека быть таким резким? Почему он так отвергает простую возможность познакомиться?

Но замерзавшие лепестки напоминали о необходимости действий. Придется отложить эти размышления до лучших времен и снова начать вливать тепло в это уже очевидно негостеприимное место.

Бэлли собрала всю свою силу и сосредоточилась на прежних цветениях. Каждый момент радости, каждое мгновение любви теперь питало её рост. В самые светлые моменты воспоминаний весь ее стебелек светился от переживаемых эмоций. Они, буквально осязаемые, бегали по коже, переливаясь солнцем, добром и улыбками. Результат не заставил себя ждать – камень снова начал отзываться мягким теплом, а её тельце подрастать и вытягиваться.

В это же время внутри башни темнота словно обрела вес. Шершавые каменные стены, давно не видевшие света даже от скромного огарка свечи и смирившиеся со своей опустошающей изоляцией, всячески поддерживали загробный холод и мрак. Ее обитатель, подобно своему убежищу, цеплялся за привычную атмосферу одиночества и устоявшуюся незыблемость. Темные сгустки, давно захватившие все мысли своего хозяина, теперь беспокоились. Они являлись его единственным окружением уже много-много лун подряд и совсем не собирались делиться сформированным уютом с внезапно появившейся внешней жизнью. Каждый теплый луч Бэлли снаружи заставлял их вжиматься в уголки комнаты, где они нашли себе пристанище, защищая своего носителя.

– «Она пришла навредить тебе», – шептали они, скользя по его коже.

– «Она пришла высмеять тебя», – настаивали они, становясь всё более назойливыми.

– «Она приведет сюда остальных и тебя вышвырнут отсюда», – уже почти кричали тени, пробуждая в своем хозяине страх.

Обитатель башни метался из угла в угол. Его мысли были путаными, как спутанные нити. Его привычные спутники нашёптывали всё громче, заставляя сердце колотиться от страха и ярости. Он знал, что этот светящийся росток – символ всего того, от чего он давно отрекся. И это пугало. В конце концов, не выдержав круговорота подкидываемых тенями мыслей он чуть ли не выпрыгнул наружу. Кинувшись к уже знакомой расщелине и, увидев, что росток едва возвышается над трещиной, он дал указание своим пальцам выдернуть зеленый побег оттуда.

И только цепкие большие пальцы коснулись крошечного стебелька Бэлли, все еще светящегося бегающими воспоминаниями, как вся тяжеловесная фигура ее хозяина резко повалилась назад, отдернув руку. Мир на мгновение словно замер, оставив после себя лишь пустоту. Его сердце сжалось от неожиданного жара, пробежавшего по коже, словно сотни раскаленных иголок пронзили тело. Темные спутники, окружавшие хозяина словно густой черный туман, врассыпную бросились в его запутанные волосы. И голос, словно его ошпарили, взревел:

– «Да как ты смеешь?!»

Бэлли снова шокировано застыла, по-прежнему позволяя воспоминаниям бегать по своей тонкой, светящейся кожице. Её свет стал мягче, словно так она старалась проникнуть через эту стену страха и непонимания.

Обитатель крепости отступил, его взгляд был полон недоумения. Он машинально приложил руку к груди, будто пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце. А тени, словно встревоженные насекомые, метались вокруг него, нашептывая новые мысли.

Оторвав руку от сердца и сжав ее в кулак, он снова издал рев:

– «Я спрашиваю, как ты смеешь? Мало того, что ты проникла в мой дом, так ты еще и оскверняешь его?!»

Бэлли, не понимая, что от нее требуется, просто продолжала оставаться застывшим побегом, светящимся от своего созревания.

– «Бездумная зелень!» – рявкнув, фигура схватила валявшуюся сухую ветку и направила ее в расщелину, чтобы сковырнуть росток из нагретого места.

– «Подожди… подожди…» – раздался мелодичный, но кратко выдыхающий звук. Этим звуком оказалась Бэлли, впервые произнеся вслух человеческую речь. Для нее это было так странно – слышать себя уже не внутри, а где-то снаружи.

– «Что?» – послышалось от большой фигуры, поджавшей тонкие губы.

«Неужели кто-то из мерзкой зелени смог умерить свое молчаливое высокомерие? Твои собратья гордо предпочитали засохнуть, чем опуститься до ответа мне. Скажи, я встретил самого падшего из вас?»

Бэлли, всё ещё шокированная, судорожно пыталась сформулировать в своей светящейся голове что-то еще, но молчала, так как выражаться на человеческом наречии оказалось сложнее, чем передавать привычную природную гармонию светом.

– «Тебя снова поглотила вернувшаяся молчаливая гордость?» – обратились к Бэлли жёсткие угольки глаз.

– «Подожди…» – снова рефлекторно произнесла она.

Обитатель башни, явно о чем-то задумавшись пробормотал: «Снова подожди?»

Услышав в ответ тишину, он продолжил думать вслух:

– «Понятно. Видимо, без высокомерия вас охватывает какое-то зелёное слабоумие.. Ладно, пора заканчивать, еще мне не хватало повторяющего безумного „подожди-подожди“ в моей долине».

И сухая палка снова потянулась в сторону Бэлли.

– «Подожди…» – начала она.

– «О боги, снова…» – проговорил скрежещущий голос, продолжая тянуть палку.

– «Да нет у меня никакого слабоумия!

Дай мне немного времени, я пытаюсь привыкнуть к вашему языку. Я все-таки впервые его использую. Раньше для общения с людьми мне всегда хватало природного света, но ты его не понимаешь. Почему?» – заглядывая в черные угольки спросила Бэлли.

– «Я не собираюсь отвечать на вопросы обезумевшего растения», – буркнул скрипучий голос, опустив палку.

– «Повторяю – я не безумна. И я не просто растение. Меня зовут Бэлли. А тебя?»

Черные угольки недоверчиво сузились:

– «Я – Морн».

– «Рада познакомиться, Морн», – робко улыбнувшись ответила Бэлли.

Но Морн оставался холодным и неприступным:

– «Не разделяю твою льстивую радость и предпочитаю оставаться без подобных вторжений и знакомств. Оставь мою башню и убирайся прочь».

– «Я не вторгалась. Меня принесло сюда ветром для нового цикла цветения. И, признаться, здесь это оказалось сделать несколько сложнее, чем я предполагала».

– «Видимо, ветер тебя на дух не переносит даже больше, чем меня», – произнес Морн и вытянулся в полный рост.

«И тем не менее, твое цветение здесь никому не нужно. С тобой обошлись сурово, отправив в такое место. Но жизнь всегда несправедлива, поэтому просто смирись со своей незавидной судьбой и смиренно засохни или погрузись в безмолвный сон, или еще что-угодно, мне без разницы. Главное, больше не оскверняй мою башню своими наглыми мыслями и глупостью».

– «О чем ты? Во-первых, ветер, конечно, тот еще затейник, но мы с ним давние друзья.

А во-вторых, я ни в коем случае ничего здесь осквернять не планирую. Я лишь зрела и пыталась оживить хотя бы горстку этой холодной и безжизненной земли».

– «С этой землей все в порядке.

– Это моя долина. Моя земля. Моя башня. И ты не смеешь растить здесь свои мерзкие мысли.

Я видел… когда коснулся твоего ростка. Видел все эти отвратительные и лживые фантазии. Оставь их в своем безумном разуме и больше не смей насмехаться надо мной своей наивностью, иначе в следующий раз я все же выкорчую тебя этой палкой».

– «Так ты ви-идел?!» – протяжно и восторженно сказала Бэлли.

«Духи природы говорили, что мы можем делиться своей памятью через лепестки, но ранее мне это не удавалось.

…А что не так с моими воспоминаниями? Там так много тепла и любви…» – возвращаясь в свои мысли, умилительно мелодично заговорила Бэлли.

– «Там сплошная фальшь и иллюзия», – резко прервал ее Морн.

– «Нет же. Это все правда!» – твердо ответила Бэлли.

– «Правда?! Не рассказывай мне о правде. Ты и понятия не имеешь о том, каков мир на самом деле!» – ожесточив черные точки, рявкнул Морн, и тени поддерживающе зашевелили его локоны.

«Ты восторгаешься детьми, бегающими по полям, как будто они – воплощение чистоты и радости. Но ты не видишь, что скрывается за их улыбками, не знаешь, как они могут быть жестоки».

Бэлли слегка наклонила стебелёк, её свет стал чуть тусклее:

– «Я вижу их радость, их смех. Разве это не прекрасно?»

Морн сухо и театрально засмеялся, но голос его при этом звучал горько:

– «Прекрасно?! Вот тебе другая история про мальчика, который так же бежал по полю, но только совсем не за бабочками, а во имя спасения. Он бежал босой и избитый, держась за раненое колено, надеясь, что в этот раз ему удастся найти убежище среди вашей зелени. И что же вы, самохвальные зеленые отростки, сделали? Вы продолжали молчаливо смотреть на закатное солнце, равнодушно не обращая внимания на его слезы, страх и безнадежность. И даже когда его поймали и ваши листья окрапились красным, вы продолжали делать вид, что его там нет, лицемерно распуская блевотные сладкие ароматы и играя с лучиками солнца.

Предположу, что у тебя нет такой «памяти» из всех твоих цветений, верно? Ни у кого из вас нет! И почему же, скажи мне, заблудший светящийся сорняк?» – процедил он.

«Не потому ли, что об этом не сложишь очередную слащавую, покрытую коростой лжи историю? Вы все слепы и омерзительны!», – отдернув голову, заключил Морн.

Сердцевина Бэлли стучала так громко, что некоторые слова заглушались гулким «бух-бух-бух» внутри нее.

А тени, заметив ее растерянность, медленно стали расползаться по неоднократно порванной и залатанной рубахе Морна.

– «Молчишь?» – прошипел он.

«Неужели очарована моим рассказом? Может, даже предоставишь ему место в своих воспоминаниях? По дрожащему свечению вокруг тебя посмею предположить, что нет», – продолжал Морн, и раскаленные угольки его глаз с каждым выпаленным словом все больше погружались в темноту.

«А твой священник…» – Морн замер на мгновение и его голос стал тише.».. Он никто иной, как трус. У него просто не хватило смелости бороться со злом, поэтому он молчаливо и смиренно принял его в свои объятия. Ты считаешь, что он сделал этот мир лучше?