Архивы оккультиста. Проклятье Уэйвенхольма

ПРОЛОГ.

Туман между деревьями был не просто густым – он казался живым. Влажный и тягучий, он стелился по земле, оплетал старые вязы и глушил звуки, рождая гнетущую тишину. Мир сжался до мутного облака, где не существовало ни прошлого, ни будущего – лишь сырое, дышащее холодом настоящее.

И из этой белой пелены она начала проступать.

Сначала лишь смутные очертания, будто мираж. Затем – алые огоньки, мерцающие сквозь молочно-белую завесу. Они не разгоняли туман, а окрашивали его в багровые тона, словно капли крови, расплывшиеся в воде.

Это была старая, прогнившая карусель. Ее не должно было быть здесь. Она не могла работать.

Но карусель закружилась.

Ее вращение было пугающе плавным, а ржавые механизмы издавали глухой скрежет. Из глубины тумана поплыла музыка – искаженная, замедленная, будто доносящаяся из старого патефона, утопленного на дне реки. Детская песенка, наполненная неуместной тоской.

На облезлых лошадках, вздыбленных в вечной скачке, замелькали тени – неясные, лишенные очертаний детские силуэты: вот крошечная ладонь, вцепившаяся в гриву; вот промелькнувший затылок; вот проблеск веселой улыбки. Призрачные и в то же время пугающе осязаемые, дети несли в себе обманчивое обещание жизни в царстве мертвых.

Вдруг раздался смех – звонкий, чистый, полный беззаботной радости. Он прорезал вой мелодии и скрип металла, на мгновение заполнив все пространство, и…

Оборвался.

Резко, на самой высокой ноте, он превратился в пронзительный, леденящий душу визг ужаса.

Туман, словно насытившись, сомкнулся. Алые огни погасли один за другим. Музыка захлебнулась и умолкла, увязнув в плотной белой пелене. Скрип затих.

Когда туман поредел, между вязами не осталось ничего, кроме тяжелой, вязкой тишины. Словно ничего и не было.

Словно все это – лишь видение.

ГЛАВА 1. ЗОВ ТУМАНА.

Поезд шел, выстукивая однообразный ритм. За окном в сумерках угасающего дня проплывал унылый пейзаж, написанный охрой и серой акварелью.

Рауль Мортис ненавидел осень.

Для него это было не временем уюта, а медленным, всеобщим увяданием. Природа не засыпала – она умирала. Листья не золотились, а гнили, превращаясь под сапогами в бурую кашу. Воздух не бодрил, а впивался в лицо холодной хваткой. Осень была растянутыми во времени похоронами живого мира, и Рауль ежегодно становился их невольным свидетелем.

Агнесса… Она обожала осень, считала ее временем волшебства и с нетерпением ждала Самайн: тыквы-фонарики, карамельные яблоки, дурацкие маски… «Пап, смотри, фея!» – ее восторженный крик будто еще висел в стылом воздухе купе. Рауль почти ощущал маленькую ладошку, сжимающую его пальцы. Как тогда, когда они выбирали самую большую тыкву на рынке.

Теперь ее дом – холодная земля под мраморным памятником с плачущей феей, удивительно похожей на Агни вздернутым носиком и ясными глазами. Каменная фея будет скорбеть вечно. Рауль – лишь до конца своих дней.

Поезд с резким скрежетом начал замедляться. Мортис вздрогнул, вынырнув из тягостных мыслей, и выглянул в окно.

Платформу заливал молочный, неподвижный туман, пожирающий свет фонарей. Ни встречающих, ни провожающих – только табличка с облупленной надписью «Уэйвенхольм» на стене.

Со стоном тормозов состав остановился. Рауль снял с багажной полки кожаный саквояж и поплотнее запахнул темное пальто, под тяжелой тканью которого угадывался изгиб кобуры.

Двери вагона с тихим шипением разъехались, и Мортис вышел на перрон. Холодный ветер сразу обжег легкие и едва не сорвал с головы шляпу. Двери закрылись, поезд торопливо тронулся, и его огни вскоре растворились в непроглядной стене тумана.

Рауль Мортис остался один.

Он достал из внутреннего кармана пальто сложенный лист бумаги и пробежал глазами по знакомым строкам:

«…установить причину циклических исчезновений несовершеннолетних в окрестностях Уэйвенхольма. Предполагается аномальная (возможно, оккультная) природа происшествия. Все предыдущие попытки расследования провалились. Осторожность превыше всего».

Внизу был выведен девиз Ордена Серебряного Когтя – его работодателей и семьи. Слова его клятвы.

«Igne et Argento».

Огнем и серебром.

В душе Рауля была лишь холодная сосредоточенность, подобная спрятанному в ножны клинку. Его ждала работа, привычная, как дыхание, но давно утратившая вкус и смысл.

Его неотвратимый долг.

***

Дверь гостиницы «У пристани» отворилась с неохотным скрипом, будто древесина протестовала против вторжения чужака.

Рауль шагнул внутрь, и мгновенно ощутил спертый воздух, насыщенный запахами старой мебели, тушеной капусты и дешевого табака. Справа, в распахнутых дверях, темнел обеденный зал; у тлеющего камина сидели двое мужчин, негромко переговаривающихся над кружками.

За стойкой вестибюля копошился хозяин. Его лицо, прорезанное сетью морщин, напоминало растрескавшуюся древесную кору. Мутные глаза медленно поднялись на гостя – оценивающе, без намека на дружелюбие.

– Добрый вечер. Я Барроу. Комната нужна? – просипел он.

– Добрый вечер, мистер Барроу. Да, – вежливо кивнул Рауль и приблизился к стойке.

Хозяин раскрыл толстую, заляпанную свечным воском книгу. Палец с пожелтевшим ногтем ткнул в чистую строку.

– Имя. И цель визита, мистер?

Рауль взял липкое перо.

– По делу.

Когда он расписывался, полы пальто распахнулись. Барроу заметил серебряную рукоять револьвера и нахмурился.

– Ведьмак?

– Следователь-оккультист из Ордена Серебряного Когтя, – холодно поправил Рауль.

Из обеденного зала донесся приглушенный хрип – не то кашель, не то усмешка. Мортис уловил обрывок фразы:

– …опять прислали, как тогда. Не понимают, что кое-куда лучше нос не совать…

Оккультист не подал вида, что расслышал сказанное и отложил перо.

– Четвертая комната, дверь в конце коридора, – буркнул хозяин, бросив на стойку ключ с ржавой биркой. – Ужин до восьми, потом кухня закрыта. Одежду чистим за дополнительную плату. И после сумерек не шляйтесь, мистер Мортис. Туман не любит чужаков.

Сказано это было буднично, почти равнодушно – будто речь шла о надвигающемся дожде.

– Я учту, – кивнул Рауль, забирая ключ. Холодный, шершавый металл неприятно скользнул в ладонь.

Барроу уже отворачивался, когда негромко добавил:

– И карусель… забудьте о ней. Она сама решит, кому кататься в канун Самайна.

Рауль поднялся по скрипучей лестнице, чувствуя колючую неприязнь, оставшуюся за спиной. Он был здесь чужим – нежеланным гостем, сующим нос в дела, которые его не касались.

И жители Уэйвенхольма любезно дали понять это с первой же минуты.

***

После ночи в пропахшей сыростью комнате и безвкусного завтрака Рауль отправился за информацией. По его опыту, архив – первое место, где можно найти достоверные сведения.

Уэйвенхольм вновь встретил его густым влажным туманом и мелкой моросью, висевшей в воздухе холодной пылью. Рауль приподнял воротник, но сырость все равно пробиралась под ткань.

«Какое безрадостное место».

Редкие прохожие будто растворялись в этом сером пейзаже. Они не укрывались от дождя, не спешили – лишь двигались вяло, словно подчиняясь скрытому течению. При приближении оккультиста каждый еще больше замедлял шаг. Глаза людей скользили по слишком новому пальто, по уверенной осанке Мортиса, и в этих взглядах не было любопытства – только неприязнь. Словно он являлся чужеродным пятном на их тусклой, выцветшей жизни.

Под фонарем на углу сидела старуха – сгусток времени и немощи, укутанный в промокшие шали. На ее голове была повязана выцветшая, грязно-желтая лента, а на коленях стояла плетеная корзинка с увядшими травами.

Рауль собирался пройти мимо, но она проворно ухватила его за пальто. Ее пальцы оказались удивительно цепкими.

– Чужа-а-ак, – протянула она голосом, скрипевшим как мертвое дерево. – Не ходи туда. Их бумаги принесут лишь смерть.

Рауль остановился, сурово глядя на нее: из-под спутанных прядей старухи блеснули безумные, водянисто-голубые глаза.

– Моя работа – не твое дело, – холодно сказал он, пытаясь высвободиться.

Пророчица захихикала, затряслась всем телом.

– Работа? Они сами справятся. Вас, любопытных, всех в яму отправляют. Одна глубже другой.

Она отпустила пальто и ткнула грязным ногтем ему в грудь:

– Вижу тебя насквозь, мальчик. Дыра в тебе. Пустота. Такие им по вкусу – есть куда новое горе положить. Не стань призраком этого места.

Откинувшись назад, старуха погрузила руку в корзину.

– На, возьми.

Она протянула пучок вереска.

– Защита. Память. Бери, чужак.

– Спасибо, не нужно.

Рауль стиснул зубы и упрямо зашагал дальше. Высокая ратуша впереди казалась каменной ловушкой, готовой захлопнуться за ним.

Внутри пахло бумажным тлением – многолетней пылью и сыростью, разъедающей пергамент. Клерк, тощий человек с рыбьими глазами, неохотно провел Рауля к лестнице в подвал и указал длинным пальцем в темноту.

– Там все. И смотрите под ноги, мистер… крысы, – буркнул он и исчез, унося последнюю каплю живого звука.

Мортис остался один в царстве забытых бумаг.

Подвал напоминал склеп: стеллажи – грузные, словно гробы, – тянулись вглубь и растворялись во мраке. Единственная лампа отбрасывала дрожащий ореол света, едва удерживая тьму на расстоянии пары шагов.

Оккультист провел рукой по корешку ближайшего фолианта: по бархатному слою пыли стало ясно – он первый, кто тронул книгу за долгие годы.

Никто не искал этих детей.

Рауль снял пальто, надел тонкие перчатки, достал увеличительное стекло в бронзовой оправе и принялся за работу. Его движения были точны и лишены суеты: сейчас он был хирургом, готовым вскрыть труп города. Ему нужны были не просто даты и имена, а узор. Ритм.

Симптомы болезни.

Время растворялось в тиканье карманных часов. Пылинки в свете лампы кружились, словно миниатюрные призраки, пока Мортис выуживал из отчетов, протоколов и пожелтевших газет обрывки правды. И город начал открываться – сперва нехотя, потом с леденящей откровенностью.

Цикличность.

Даты выстраивались в четкую последовательность: конец октября, канун Самайна. Каждый год – исчезновение. Десятки имен, десятки маленьких судеб, растворившихся в тумане.

Проклятие было сезонным, как сбор урожая.

67-й год – Изольда, восемь лет. Исчезла по дороге из школы.

69-й – Эрик, десять лет. Не вернулся со сбора каштанов.

72-й – Кларисса, девять лет. Последний раз их видели у старой карусели.

Карусель.

Слово-крючок. В отчете двадцатилетней давности она мелькала – и исчезала. В более поздних документах ее вымарали, закрасив чернилами. Кто-то уничтожал память об этом месте.

– Где документы Амвеля?

Рауль рылся в стеллажах. Через час он нашел папку, спрятанную за другими. Выцветшая надпись на обложке гласила: «Закрыто по решению Совета».

Внутри лежали всего несколько листов – отчет следователя Ордена, Курта Амвеля. На первых страницах почерк уверенный, а записи логичны: факты, гипотезы. Затем единственная незаконченная фраза:

«Источник аномалии – карусель. Механизм привя…»

Дальше – сплошное безумие: судорожные росчерки, паутина линий и клякс. Последние страницы испещрены каракулями. Снова и снова всплывало одна фраза: не верить.

На обороте последнего листа булавкой была прикреплена старая фотография. Карусель на ней казалась заброшенной, но глаза деревянных зверей блестели, как живые, глядя прямо в объектив. Прямо на Рауля.

Оккультист откинулся на спинку стула. Подвальная тишина перестала быть пустой – в ней чувствовался чужой, давний страх, просочившийся сквозь бумагу.

Рауль пришел искать улики, а нашел предупреждение.

– Что ж… посмотрим, что ты за тварь, – пробормотал Мортис, убирая фотографию в карман.

***

Туман на северной окраине города был иным. Он не висел в воздухе, а стелился по земле тяжелыми, бархатистыми волнами, цепляясь за пальто и скрывая ноги по щиколотку. Каждый шаг Рауля был шагом в никуда, в молочную беззвучную пустоту. Он шел на зов, что витал в воздухе. Не звук, а обещание.

Первым пришел запах.

Приторный аромат карамельных яблок и сахарной ваты – тот самый, что сводил с ума Агнессу на осенних ярмарках. Он дразнил Рауля, и в его памяти вспыхнул липкий от сладостей поцелуй дочери в щеку. Сердце болезненно сжалось. Запах был таким реальным, что Мортис невольно задержал дыхание, будто ожидая услышать смех Агни.

Но смех не раздался, и сладость начала меняться. Теперь это был запах увядающих цветов – похоронного венка у мраморного надгробия с плачущей феей: пряная землистость хризантем и тяжесть лилий.

Запах поминок. Запах прощания.

Рауль замер и уловил третий аккорд.

Тонкий, едва ощутимый запах тлена. Приторно-гнилостный, как мертвая плоть, присыпанная сырой землей. Он ударил в сознание, заставив желудок болезненно сжаться.

Это был дух самой смерти.

Эти запахи не могли быть естественными, но прежде чем Рауль успел что-то осмыслить, все исчезло – растворилось, словно мираж. Воздух стал прежним: холодным, влажным, пахнущим ржавчиной и дождевой свежестью.

И тогда из тумана начали проступать очертания.

Сначала лишь изломанные тени. Затем они обрели форму: ржавые шесты, облупившаяся краска, обнажающая потемневшее, потрескавшееся дерево; жуткие фигуры – кони в вечном беге, облезлые грифоны с раскинутыми крыльями, дельфины в неестественном прыжке…

Карусель.

Она возвышалась, словно огромный зверь, застывший в агонии.

Рауль медленно приблизился, и его рука сама потянулась к одному из коней. Дерево под пальцами было холодным и шершавым, и Мортису почудилось едва уловимое дрожание – будто в глубине этого чудовища еще жил проржавевший механизм, готовый вот-вот запуститься.

Оккультист застыл перед каруселью, завороженный ее зловещим величием.

Повисла тишина. Даже туман замер, образуя вокруг оккультиста и карусели купол из молочной, беззвучной ваты. Рауль провел пальцами по облупившейся гриве коня, ища… что? Подсказку? Улику? Или просто подтверждение, что все происходящее – реальность.

И тогда он услышал.

Сначала – шепот. Он набирал силу и вскоре обернулся чистым, беззаботным детским смехом, который звенел совсем рядом и бежал вокруг карусели. Рауль давно не слышал ничего столь искреннего.

Он резко обернулся.

– Кто здесь? Покажись.

Смех в ответ лишь зазвенел громче, будто приглашая поиграть с ним в догонялки. Он манил, звал, обещал игру. Мортис протянул руку, стремясь поймать невидимую детскую ладонь, сделал шаг… И смех оборвался.

В глубине карусели поднялся низкий гул. Его почти невозможно было услышать, но тело отзывалось на него – как на вибрацию стали после удара в гонг.

– Что за… – Рауль выхватил револьвер и взвел курок.

И тогда раздался Голос.

Он возник прямо в голове оккультиста – тихий, мелодичный, непреодолимый. В нем не было слов, только… ощущения и картины обещаний.

Обещание ответов на все вопросы.

Обещание конца тоски.

Обещание возможности вновь услышать тот самый смех.

Голос звал подойти, коснуться холодных фигур, сесть на новую, сияющую карусель, прокатиться и отпустить все.

Забыться.

В ночь Самайна невозможное станет доступным.

Рука Рауля сама потянулась к деревянной лошади. Пальцы уже почти сомкнулись на облупившейся гриве…

Тишину прорезал колокольный звон. Медный, торжественный удар хлестнул по сознанию, как выплеснутое в лицо ведро ледяной воды. Карманные часы обожгли грудь холодом.

Чары рухнули.

Рауль вздрогнул и резко отпрянул от карусели. Он так близко был к тому, чтобы переступить черту…

Мортис смотрел на карусель, снова ставшую просто грудой гнилого дерева и ржавого металла. Но теперь он понимал ее силу и чувствовал ее голод. Туман – ледяной, липкий – вился вокруг лодыжек Рауля, будто сама земля Уэйвенхольма пыталась взять его в плен.

До Самайна оставалось меньше недели.

«Карусель будет ждать», – подумал Мортис, отступая прочь от жуткого места. «И в ночь Самайна она намерена устроить пир».

ГЛАВА 2. ЭХО ПРОШЛОГО.

Сон Рауля не был бездной забвения.

Кошмар начался со звука: навязчивой, искаженной мелодии граммофона. Она была веселой, но неровной, и каждый фальшивый аккорд впивался занозой в разум.

Потом явился запах. Сладкий, приторный – запах конфет и увядших цветов, который обволакивал, давил на грудь, не позволяя вдохнуть.

Затем из мрака проступили они.

Агнесса стояла к нему спиной в любимом лиловом платье. Она медленно обернулась: кожа девочки была неестественно бледной, словно фарфор, а глаза – широко раскрытыми, лишенными искры жизни.

– Пап, покатай меня, – тускло произнесла она. – Пап, я хочу на карусель…

Рауль пытался ответить, но из горла не вырвалось ни звука.

Из-за спины Агнессы появилась худая девочка в потрепанном лимонно-желтом платьице. Лиза. Его семилетняя сестра, пропавшая давней осенью. Лицо ребенка было размыто, будто на испорченной фотографии.

Она молча указала на него пальцем.

– Он не спас тогда, – прошелестел Голос – тот же, что звучал в его голове у карусели. – Не спасет и теперь. Он никого не может спасти.

Лиза и Агнесса взялись за руки. Их пальцы сплелись, и они начали кружиться в танце. Движения девочек были неестественно дерганными, кукольными, будто кто-то тянул их за веревочки.

– Прокатись с нами, братик, – прошептала Лиза.

– Прокатись с нами, папочка, – добавила Агнесса.

Они протянули к нему руки, и с каждой секундой их пальцы становились длиннее, превращаясь в деревянные когти…

***

Рауль проснулся с коротким, сдавленным стоном. Сердце выбивало сумасшедший ритм, а лоб покрывал холодный, липкий пот. Мортис провел рукой по лицу, но образы – пустой взгляд дочери и размытое лицо сестры – продолжали жечь изнутри.

Рауль тяжело дышал, прислушиваясь к звукам гостиницы, и уловил встревоженные голоса в коридоре.

Что-то случилось.

Он подошел к окну и выглянул на улицу сквозь узкую щель между занавесками. Внизу метались тени с фонарями, и дрожащий свет выхватывал из темноты бледные, испуганные лица.

– Не знаю, что здесь происходит, но это зло овладело всем городом, Леон, – пробормотал Рауль, обращаясь к часам, и те согласно потеплели.

Хозяина гостиницы стоял в обеденном зале, уставившись в запотевшее окно.

– В чем дело, мистер Барроу? – без промедления спросил Рауль.

Барроу обернулся. Скупое на эмоции лицо стало серым, осунувшимся.

– Ребенок пропал. Опять, – хрипло произнес он.

Профессиональная собранность уже вытеснила остатки дурного сна Рауля, и он кивнул, проверяя револьвер в кобуре.

– Где?

Барроу кивнул на окна:

– На окраине, у леса. Тоби Беккет. Завтрак придется подождать, мистер…

– Не утруждайтесь. Я ухожу.

Мортис на ходу надел пальто и вышел на улицу – в колючую, влажную серость рассвета.

Мандат Ордена и суровый тон всегда были убедительным оружием Рауля: первая же пожилая женщина в траурном наряде испуганно вздрогнула и указала оккультисту дорогу. Остальные люди бестолково суетились, бормоча о тумане и о том, что «мальчик, наверное, просто загулялся». Но в их глазах читалась страшная правда: никто не надеялся найти Тобиаса живым.

Дом семьи Беккетов стоял особняком, почти прижавшись к стене мрачного леса. Из трубы валил дым. Дверь открыла женщина средних лет с глазами, опухшими от слез.

– Доброе утро, миссис Беккет. Рауль Мортис, следователь-оккультист из Ордена Серебряного Когтя, – Рауль постарался смягчить голос. – Расскажите мне все, что знаете о пропаже сына, миссис Беккет.

– Тоби – хороший мальчик, – прошептала женщина, теребя в руках смятый носовой платок. – Он бы никогда не ушел в лес один ночью. Он просто вышел во двор перед сном… Я слышала его смех, а потом вдруг все стихло…

Она всхлипнула и прижала к глазам грязный платок. Мортис сделал пометку в записной книжке.

– Тобиас не упоминал ничего необычного? Карусель, например?

Миссис Беккет нервно икнула, и ее темно-серые глаза расширились от страха.

– Ч-что вы, мистер Мортис… Никто не говорит про эту п-проклятую карусель, особенно сейчас. Ее нет. Нет! Слышите? Ее нет, и Тобиас не мог пойти туда!

– Конечно, миссис Беккет, не волнуйтесь, – постарался успокоить ее Рауль. – Я всего лишь уточнил. Могу я осмотреть комнату Тобиаса и сад?

– Д-делайте что хотите…

Мортис поднялся в комнату Тоби и замер на пороге, чувствуя себя варваром, готовым осквернить святилище, в котором так уютно пахло домашним печеньем. Взгляд оккультиста, привыкший выискивать следы хаоса и тьмы, скользил по аккуратно застеленной кровати и полкам, где ровным строем стояли оловянные солдатики. На столе у окна раскинулся целый город, собранный из веточек, кусочков мха и коры.

Рауль приблизился, и его профессиональная холодность дала трещину, заставив крепко стиснуть руки в кулаки.

Уберут ли родители Тобиаса все эти вещи, если мальчика не найдут?

Горечь собственных воспоминаний накрыла черной волной.

***

Это случилось в один из тех беспросветных дней, когда горе стало таким же привычным, как пыль на мебели. Рауль вернулся домой, надеясь, что Клара уже легла спать и подарит ему несколько часов тишины – последние месяцы они с трудом находили общий язык. Но, войдя в гостиную, мгновенно Мортис понял: что-то изменилось.

Фарфоровая кукла в кружевном платье исчезла с каминной полки. С комода на него смотрел лишь пустой квадрат в пыли – место, где раньше стояла музыкальная шкатулка с феей.

– Клара?

Ноги сами понесли его наверх. Дверь в комнату Агнессы была распахнута – уже странность, ведь последние месяцы туда заходил только он сам. Рауль замер на пороге, и ужас стиснул его горло.

Комната опустела.

Исчезли платья, висевшие в шкафу. С полок пропали книги и куклы. Не было плюшевого лиса, вечно падавшего с кровати.

Ничего не осталось.

Посреди этого опустошения со скорбным лицом стояла Клара.

– Что ты наделала? – прохрипел Рауль.

Она вздрогнула, но не подняла глаз. В белых от напряжения пальцах женщина сжимала что-то маленькое.

– Убралась, – ее голос был безжизненным. – От этих вещей пахло смертью.

– Это ее вещи! – голос Рауля сорвался. Он шагнул вперед и схватил жену за плечи. – Ты не имела права! Это все, что у нас осталось!

– Осталось? – Клара наконец посмотрела на него. Голубые глаза, когда-то теплые и живые, теперь таили лишь пустоту. – Что осталось, Рауль? Платья? Игрушки? Это не она. Ее нет! А ты… ты превратил наш дом в склеп. Я похоронена здесь заживо вместе с памятью о ней.

Она не кричала, но каждое слово било точно в сердце.

– Мы должны сохранить хотя бы это, – прохрипел Мортис. – Мы должны помнить…

– Я и так помню! – голос Клары сорвался на истерический вопль. Она оттолкнула Рауля и швырнула в стену то, что держала в руках, – янтарный браслет Агнессы. – Я помню ее смех, каждую веснушку! И никогда не забуду! Но ты… ты хочешь, чтобы мы перестали жить. Чтобы мы смотрели на эти вещи и тоже умирали каждый день! Я больше так не могу. Я выбираю жизнь, даже если это больно.

– Это предательство! – от ярости у Рауля перехватило горло. – Ты… ты стираешь ее! Хочешь, чтобы ее не было!

– Ее и так нет! – выкрикнула Клара, и слезы хлынули по ее щекам. – Нет! И никакие платья и игрушки это не изменят! Ты живешь с призраком, Рауль. Ты был нужен мне все эти месяцы… но тебя больше нет. Ты… ты умер вместе с ней.

Она отшатнулась. Ее лицо исказили бесконечная усталость и жалость.

– Я не могу так больше, Рауль. Мы тонем, и ты… ты хочешь, чтобы мы утонули.

Он открыл рот, но не смог произнести ни слова.

Клара прошла мимо, и ее шаги, удаляясь, эхом отдавались в коридоре. Мортис, помедлив, пересек комнату и поднял с пола браслет.

Впервые за все эти месяцы он осознал с обессиливающей ясностью: его жена права.

Оккультист построил гробницу из своих воспоминаний с болью потери и похоронил в ней все, что у него было, включая собственный брак.

На следующий день Клара уехала, а Рауль остался в доме-склепе, где единственным напоминанием о жизни была нить янтаря.

***

Мортис снова посмотрел на стол Тобиаса. На окраине веточного города, из мха и сухих ягод было выложено маленькое колечко, которое выглядело как ритуальный круг. Место силы в детской игре? Наверняка ребенок был по-настоящему счастлив, сбегая от мрачной реальности в маленький мир, который сам создал.