Осколок рая

1

Есть такая поговорка: «Зло не умирает, оно лишь впадает в спячку, чтобы однажды совсем – или почти совсем – незаметно проснуться».

Даже насекомые умеют кричать.

Маленькая тля завыла изо всех сил, но, увы, ее крик не смогло бы уловить ни одно человеческое ухо. Она трудилась в корневой системе кактуса, растущего на краю пустыни Нью-Мексико. Невооруженным глазом увидеть такую мелкую букашку было просто невозможно.

И вот так все началось. Снова. Колесо закрутилось.

Пока тля питалась сахаром, отложенным в корнях кактуса, из самых недр земли выползло нечто. Оно проскользнуло внутрь ее тела. Даже если бы тля и почувствовала боль – а она, несомненно, почувствовала, – то не смогла бы выразить свою агонию иначе, кроме как слабеньким писком.

Она проползла по корню через рыхлый песок и взобралась на один из мясистых листьев кактуса. Там она столкнулась с муравьем, который собирал медвяную росу, оставшуюся после тли.

Их антенны коротко соприкоснулись. Что бы ни скрывалось внутри тли, оно беззвучно проскользнуло в муравья – столь же неосязаемое, как дым, выходящий из трубы в кузнице.

Тля взорвалась с тихим пшиком.

Под лимонно-желтым послеполуденным солнечным светом муравей вернулся домой и исчез в одном из ходов. Вскоре после этого муравейник опустел – обезумевшие полчища его обитателей выплеснулись наружу темной волной.

Они выстроились в боевую линию, как солдаты на марше, и решительно продвигались вперед, пока не оказались перед норой луговой мыши. Тысяча за тысячей они устремились внутрь. Раздался полный боли писк.

Вскоре появилась сама мышь. Она подпрыгивала и тряслась, ее шкурка подрагивала. Мышь несколько раз беспокойно пробежала по кругу, затем, будто выбрав направление, бросилась в сухую траву. Время от времени она останавливалась, чтобы яростно впиться зубами в собственную плоть, высасывая кровь.

А потом ей на пути попалась пустынная землеройка. Мгновением позже раздался отчаянный пронзительный писк.

Землеройка повстречалась с опоссумом, который, в свою очередь, столкнулся с чернохвостым кроликом; тот с визгом бросился в пасть лисице. Зверек забился, заметался, а затем с шумом и бормотанием бросился в нору, где обитало семейство ягуарунди. Все больше и больше воплей разносилось над безводными песчаными просторами.

На пустыню опустилась ночь. В темноте из логова выскочило нечто. Его уродливое, покрытое странными выступами тело влажно поблескивало в бледном лунном свете.

Нечто дышало множеством ртов и смотрело скопищами глаз, притаившихся в глубине сального, прорезанного кровавыми дорожками меха. Оно шагало на множестве коротких ног, изломанных зигзагами, напоминающими мехи аккордеона. Это существо, чем бы оно ни было, передвигалось походкой краба, беззвучно скользя по песку, и четыре его морды поворачивались из стороны в сторону, ловя дуновения пустынного ветра.

Одинокий серый волк – старый, покрытый шрамами, лишившийся уха в давней битве за территорию – сидел на скальном выступе, осматриваясь, когда заметил движение. В его поле зрения попало… нечто. Оно двигалось как раненое животное, но все инстинкты волка кричали: «Нет, нет, нет – оно не ранено… Дело совсем не в этом».

Волк решил подобраться ближе. Конечно, он соблюдал осторожность, но совсем не боялся. Даже если это существо и не ранено, волку не составит труда мгновенно это исправить.

Да, он не испытывал страха. На этой территории он считал себя главным. Ведь за всю свою долгую жизнь он ни разу не встречал равного себе по силе существа.

Спустя несколько часов тварь, теперь уже значительно более крупная, набрела на клочок земли, где на смену траве приходил куда более подходящий для разворачивающейся сцены темный песок. Из его черной маслянистой поверхности росли деревья – старые, корявые и скрюченные так, будто были живыми и страдали от невыносимой боли.

Тварь принялась усердно копать. Яма расширялась, становилась все глубже. Песок темнел, уже напоминая оттенком обсидиан.

Наконец существо натолкнулось на что-то погребенное в этой неестественной черноте. Его многочисленные рыла оскалились, пасти завыли.

Затем нечто на дне ямы зашевелилось. Раздался судорожный выдох. Существо отчаянно пятилось, стараясь выкарабкаться из ямы.

Из-под купола неба донесся крик хищной птицы.

2

В самый тихий ночной час Петти Шугру проснулась от озноба, покрывшего все тело гусиной кожей.

Пэт. Моя милая Пэт.

Она села на постели. Ветер свистел в щелях между неплотно подогнанными бревнами стен фермерского дома, построенного ее отцом.

Иди сюда, моя милая Пэт. Посмотри… Посмотри… Посмотри…

Голос звучал сладко и маняще. Однако за его чарами таилось кое-что еще. Что-то развращенное и непристойное, как глаза мертвеца, смотрящие на тебя со дна мелкого бассейна.

Она спустила ноги с кровати, коснувшись ступнями холодных половиц. На ней была ночная рубашка, сшитая когда-то давным-давно. Мать всегда шла на два шага впереди: она сшила Петти новую ночную рубашку еще до того, как девочка выросла из старой. Теперь мать изменилась, но Петти предпочитала помнить ее именно такой.

Горло зудело от жажды. Она прошла на кухню, миновав опорный столб, на котором отец каждый день рождения отмечал ее рост, делая пометки несмываемым маркером. Ноги Петти ступали по полу почти беззвучно – хотя обычно половицы скрипели, будя отца, который просыпался от каждого шороха.

Откуда-то издалека, словно волшебный голос из сна, до нее донеслись трели флейты.

Петти вышла на улицу, в ночную прохладу, шагая по шелковистой траве босыми ногами. Луна рассеянно светила сквозь легкое облако. Девочка подошла к водокачке и поставила ведро под ее кран. Насос завизжал, когда она потянула его за ручку. В ведро потекла жидкость, посеребренная лунным светом… вот только на воду она не походила. Слишком густая, с медным оттенком.

Моя Пэт, о, моя Пэт, сладкая, как нагретый на солнце мед…

Она окунула ковш в ведро и поднесла его к губам, хотя что-то глубоко внутри нее отчаянно протестовало.

Тяжелое, соленое, металлическое – таким ей представлялся вкус расплавленного железа. Она отпила еще. Ей понравился вкус, вот только жажду она не утолила. Напротив. Пить теперь хотелось еще больше.

Слева от нее что-то зашевелилось. Она с тревогой повернулась в ту сторону.

Там что-то стояло. Стояло? Нет, лежало скорчившись. Огромное, бесформенное, похожее на груду карьерных камней, накрытых рогожей. Его части, казалось, двигались независимо друг от друга, а вся масса шипела и издавала едва слышный тоненький писк и невнятное бормотание. Сбоку свисала волчья голова, как будто какой-то охотник прицепил ее на пояс как трофей… но Петти чувствовала, что эта голова каким-то образом являлась частью этого нечто, одним целым с остальными составляющими ее отвратительного естества.

Кошмар приближался. Петти похолодела.

За этим чудовищем стояло что-то еще. Длинная тонкая тень, больше напоминающая человека, чем что-либо другое. Одушевленный дым. Как будто какого-то парня расплавили и растянули, как ириску.

Эта тень не издавала звуков, но Петти чувствовала ее присутствие. От нее веяло мрачной злобой, но в то же время она казалась какой-то скучающей, словно сама уже устала от всего того ужаса, что видела и создавала.

Петти осознала, что эта тень – абсолютное, фундаментальное зло, насквозь пропитанное ненавистью, и поэтому, устало оно или нет, ему ничего не оставалось, кроме как продолжать существовать и делать то, чем оно всегда занималось.

– Моя Пэт, – говорило это нечто. – О-о-о, мой сладкий нектар…

Оно поднесло что-то к губам. Флейту из зубчатой кости.

Когда зазвучала музыка, Петти, не в силах сопротивляться, последовала за ней.

1. Лев зимой

Мика Генри Шугру проснулся в темноте настолько густой, словно все ночи в истории наложились одна на другую.

Он сел в постели, чувствуя, как необъяснимый страх растекается по венам. Ужас вгрызался в его тело, будто крысы, разносящие бубонную чуму. Он потянулся к жене. Эллен спокойно дышала. Ее запястья, тонкие и хрупкие, напоминали птичьи косточки, скрытые под человеческой кожей.

Из чаши на тумбочке он достал глаз, который всегда вынимал, прежде чем лечь спать, – ему не хотелось, чтобы Петти видела его без протеза. Плоть в его глазнице, давно затвердевшая, как свиная кожа, выглядела жутковато.

Вставив глаз на место, он произнес, обращаясь к жене:

– Пойду проверю, как там Петти.

Эллен не ответила. Она никогда не отвечала. Ее глаза оставались открытыми – впрочем, они никогда не закрывались в последнее время, – и все равно зрачков не было видно под двумя увлажняющими подушечками, зажатыми между веками.

Мика стоял у кровати в пижамных брюках. В доме царила тишина. Их дочь, Петти, спала в комнате рядом с кухней. Он осторожно открыл дверь в ее спальню. И сразу почувствовал, что что-то не так.

Отсутствие. Густая едкая тьма, содержащая в себе лишь пустоту. Ничто.

Мика хрипло дышал, пока его единственный глаз привыкал к темноте. Одеяло валялось в углу постели, как будто дочь встала попить воды – она часто делала так летом, когда жара стояла просто невыносимая. Однажды он застал ее у насоса в мокрой насквозь рубашке. Конечно, он отчитал ее, желая отбить привычку выходить ночью на улицу. Но вода из насоса, по ее словам, была прохладнее и чище, чем та, что текла из кухонного крана.

– Пэт? – спросил он, даже не сомневаясь, что ему никто не ответит. В голове осталась лишь одна мысль: их дочь пропала.

Мика с ужасом ждал этого момента с того самого дня, как она родилась.

Он быстрым шагом двинулся по дому, но ни в одной из комнат ее не оказалось. Задняя дверь была приоткрыта. Он вышел на улицу. Перед ним раскинулись залитые лунным светом ровные бесконечные поля. На горизонте высился хребет Черной горы.

– Пэт? – позвал он.

Лодыжки обдало прохладным ночным ветром. Мика вернулся в дом, надел сапоги и куртку, затем снова вышел на улицу.

Он окинул взглядом освещенное луной поле. За горизонтом возвышались холмы, поросшие колючим кустарником; к лету они всегда расцвечивались огненными оттенками, будто охваченные пожаром. Дверь сарая была открыта – неужели он забыл ее закрыть? Он пересек поле и вошел в сарай. Пробравшись мимо дрожащих тел лошадей, он вскарабкался по лестнице на сеновал.

Сундук лежал там, где он его оставил, накрытый одеялом из конского волоса. Мика не заглядывал в него уже много лет. В нем хранилась его прежняя жизнь. Время, о котором он никогда не хотел вспоминать. От сундука пахло оружейным маслом и засохшей кровью.

Мика достал один пистолет, затем другой. Он чувствовал приятное покалывание, держа их в руках. Они ощущались… как семья. Как возвращение домой.

Оба пистолета он модифицировал под себя. Русские «Токаревы» расточил под патроны 45-го калибра, а их стволы подпилил до четырех дюймов. Прицельные приспособления Мика снял – они были бесполезны на близком расстоянии, да и вдобавок могли за что-нибудь зацепиться при стрельбе из укрытия. У одного пистолета была перламутровая рукоять, у другого – из сандалового дерева. Он зарядил оба и сунул в карманы куртки.

Снаружи, в сумерках, поля едва виднелись. По земле стелился туман. Мика направился к лесу из пиньонов и желтых сосен на краю своего участка – за линией деревьев его земля переходила в лес.

«Мне не следовало закрывать глаз, – подумал он. – Не надо было терять бдительность».

Пятнадцать лет. Долгое время для того, кому ни на секунду нельзя расслабиться. Адски тяжелая задача даже для самых мужественных людей. Конечно, ты можешь спать с открытым глазом, приглядывая за теми, кого ты любишь, кого ты должен защищать. Но ведь в какой-то момент тебе так или иначе придется заснуть.

И он чувствовал, что это началось, разве не так? Что нечто готовит атаку на его семью. Он будто слышал стук копыт приближавшейся погони.

С таким же успехом он мог бы попытаться выпрыгнуть из собственной шкуры. Дьявола не перехитришь. Если ты удачлив и немного безумен, тебе удастся задержать его приближение, но в конце концов его черный глаз обязательно выкурит тебя из укрытия.

Лоскут ткани, свисающий с ветки пиньона. Узор из цветков капусты, полинявший от стирки. Ночная рубашка Петти.

Мика шагнул под деревья, ступая по ковру из коричневых иголок. Все тело болело. Колени ныли и не гнулись, а руки казались неподъемно тяжелыми – старость никого не щадит. Он не знал, куда именно направилась Пэт, – крови, слава богу, он не обнаружил, а босые ноги девочки не могли оставить следов. Сердце гулко стучало в груди, но он шел осторожно, единственный глаз был полуприкрыт, как в полудреме. Страх, который зародился в момент пробуждения и превратился во всепоглощающий ужас, когда он обнаружил пропажу дочери, сейчас растворился и исчез, и Мика проклинал свое хладнокровие – хотя когда-то гордился этим качеством.

«Неужели мне настолько плевать на дочь, что я даже не паникую? Какой другой родитель смог бы сохранять спокойствие в подобной ситуации?»

Он вышел на открытое место. Там в каскаде лунных лучей застыла какая-то фигура. Черная, словно высеченная из застывшего мрака летней ночи. Она не двигалась, но Мика заметил, что ее глаза – очень, очень много глаз – обратились в его сторону. Во взгляде читались злобная насмешка и что-то похожее на жалость: примерно так щитомордник мог бы смотреть на полевую мышь.

– Отдай ее! – приказал Мика.

Существо шагнуло вперед. Его тело вздрагивало, словно в спазмах удовольствия. От него исходил запах, который напомнил Мике о той ночи много лет назад, когда он проснулся и услышал скрежет в стене отеля в Карсон-Сити. В углу комнаты была дыра размером с ноготь большого пальца. Муравьи-плотники – самые огромные из всех, что он когда-либо видел – ползли туда десятками, сотнями, тысячами, их темная масса текла по штукатурке, как кипящая патока. От них исходила та же затхлая, гнилостная вонь, которую он ощущал сейчас, – металлическая, кислая… Скверная.

Тварь издала гортанный хрип. Неужели пыталась что-то сказать? Она суетливо дергалась и издавала хлюпающие звуки. Мика испытал тошнотворное чувство дежавю. Все это уже происходило раньше. Но сейчас прошлое казалось ему сном, историей, произошедшей в какой-то сказочной стране – очень-очень далекой и давным-давно забытой.

– Верни ее, – повторил он.

Тварь издала хрип, слегка походивший на смех. Голова – точнее, одна из голов – наклонилась набок, как будто ее шея надломилась под весом черепа.

Но Мика знал, что перед ним не настоящая голова: головы могли быть у людей или зверей, но никак не у этого монстра, не являвшегося ни тем ни другим. Мика не имел дела с подобными существами уже очень и очень давно. Глядя на содрогающуюся фигуру, он почувствовал такую страшную усталость, словно внутрь его костей залили свинец.

Тварь тряслась от чего-то, походившего на веселье, ее жирное ребристое тело покачивалось. Зачем он вообще от нее что-то требовал? Он и так знал, где находится Петти, – во всяком случае, где она скоро будет. Он сплюнул на коричневые сосновые иголки и потянулся к своим пистолетам.

– Ну и на хрена ты мне нужен?

Из стволов в его руках с громовым раскатом вырвались вспышки. Пули впились в тварь. Ошметки ее тела разлетелись и канули в темноту. Существо рухнуло на землю и из последних сил попыталось ползти к Мике, корчась в агонии. Мика выдержал паузу, вдыхая резкий запах пороха, после чего тщательно прицелился. Последние четыре пули он всадил в то, что, как ему казалось, должно было быть черепом – ну, или черепами. Тварь дергалась и извивалась, но в конце концов замерла.

Мика вставил полные обоймы в пистолеты, убрал один в кобуру и подошел к твари, держа другой в руке.

Существо застыло без движения, его тело издавало странный гул. От него исходили гнилостные испарения. На земле у ног Мики лежала мешанина из плоти многих видов животных с костями, торчащими под неестественными углами, а обнажившиеся жировые ткани маслянисто блестели в лунном свете. Мика разглядел сморщенную голову ягуарунди, которая оказалась каким-то отвратительным способом приращена к панцирю броненосца. Здесь виднелись останки птиц, рыб, змей, а также кусок липкой плоти, которая, возможно, когда-то прикрывала череп незадачливого туриста. Сморщенные покровы из плоти и меха на туловище твари были изъедены личинками и испещрены гнойными нарывами.

С одного бока свисала голова волка с пустыми глазницами – ее глазные яблоки стали частью грозди глаз, смотревших в никуда из центра груди монстра.

Мика не имел ни малейшего представления о том, откуда взялась и как появилась на свет эта тварь. Он знал этих существ только как подручных своего старого заклятого врага. Он не стал даже пытаться предположить, что за злобный дух подчинил себе их тела.

Гул усилился. Груда растерзанной плоти забилась в конвульсиях. Мика отступил назад. Один из черепов твари – безглазый, безликий, не что иное, как вздувшийся пузырь из несочетаемых органов и шкурок – вспучился и грозил вот-вот лопнуть…

Спустя мгновение он и правда лопнул. Разорвался на части, и наружу хлынули насекомые: долгоносики, короеды и оленьи клещи, многоножки и незрячие мотыльки, божьи коровки с черными больными крыльями. Тело твари сдулось и опало, когда насекомые покинули его, оставив после себя множество потерянных лапок, панцирей и извивающихся усиков.

В ночи раздался далекий затихающий звук: трель флейты.

2. Наемница

Когда ты дошел до порога жизни, шагнуть за него – вопрос силы воли. Нужно довести дело до конца. Набраться храбрости, чтобы навсегда отправить свою душу в неизвестность.

Минерва Этуотер сидела за столом в номере мотеля «Белдингс» в крохотном городке Лудо, штат Невада. Она питала надежду, что человек, за которым она приехала, убьет ее.

Мотель оказался помойкой. Да и ее комната – тоже. Обстановка соответствовала статусу заведения. На оранжевом мохнатом ковре зияли многочисленные дырки, прожженные сигаретами. По облупившемуся потолку, будто чесоточный клещ, ползал наглый таракан. Минерва могла себе позволить комнату получше, но эта идеально подходила под ее внутреннее состояние.

На столе стояла коробка. Внутри лежал старинный шприц начала 1900-х годов, когда еще не выпускали одноразовые иглы. Она нашла его в антикварном магазине в Седоне, штат Аризона.

Такой можно было легко представить в руках благородного морфиниста – например, хирурга или управляющего банком. На коробке были выбиты инициалы «Джи Пи Джи». Кто, черт возьми, мог приобрести иглу для наркотиков с монограммой?

Шприц был длиной два дюйма, из полированной стали, с большой иглой. Владелец антикварного магазина продал его ей за двадцать баксов, отметив при этом, что у нее глаз наметан на подобные вещи.

«На что, на иглы? – подумала она тогда. – О да, еще бы».

На столе также лежали семь или восемь термометров. Она купила их в аптеке в тот же день. Внутри каждого таилась капелька ртути. Она вспомнила, как отец рассказывал ей историю о знахарях, которые во времена Дикого Запада продавали ртуть в качестве лекарства. «Расцвет юности Лэрда» и прочие дурацкие названия. Эти шарлатаны утверждали, что ртуть помогает женщинам вернуть румянец на щеки и придать яркость губам. Полное вранье, конечно. Маски из «жидкого серебра» помогали не больше, чем лошадиная моча в качестве ополаскивателя для рта. И от мочи, по крайней мере, никто не умирал.

Но мысли о смерти, по правде говоря, Минни совершенно не пугали. Скорее наоборот.

Она положила на стол пластиковую ложку и разбила над ней термометр. Стекло с хрустом треснуло, выпуская на волю тоненькую серебряную струйку. Проделав то же самое с остальными термометрами, она набрала ртуть в шприц. Затем обмотала шнурок вокруг руки выше локтя, зажала один конец в зубах и завязала узел. Руки у нее были тонкие, так что для того, чтобы проявить вену, многого не требовалось.

Когда-то давно за глаза про нее говорили: «Эта девчонка такая худая, что в мышиную нору пролезет». Или: «Она будто змея на ходулях». Но Минни уже давно не слышала подобных комментариев в свой адрес. В каком-то смысле она даже по ним скучала.

Игла вонзилась в толстую вену. На коже появилась ямочка, и острие проникло прямо в нее. В первый раз она попыталась проглотить ртуть, но у нее просто закружилась голова, и ее вырвало. Нет уж, лучше сразу в кровь.

Она глубоко вдохнула, ощущая в горле теплый металлический привкус яда, и достала пистолеты из чехла. Они легли в кобуры-блины по обе стороны груди. Поверх она натянула длинную куртку.

Может быть, сегодня вечером это наконец случится. Она так надеялась на это! Христос, или кто бы там ни был, может быть, смотрит сверху вниз на ее маленькую жизнь, на все человечество, на все людские печальные начинания.

«Пожалуйста, – подумала она. – Прояви хоть чуточку милосердия. Разве я не заслужила его?»

Ответ пришел с ветром, трепавшим шторы на окне:

«О нет, дитя мое. Ты еще недостаточно настрадалась».

В баре мотеля почти никого не было. Помещение освещала люстра из оленьих рогов. Аудиосистема играла песню «Буги-Уги-Уги» группы «Вкус Меда». Двое алкашей, занимавших места в противоположных углах, с тихим отчаянием допивали очередной стакан. Третий мужчина, совершенно пьяный, курил сигару в конце бара.

– Виски, – попросила Минни. Бармен принес стакан. – И оставьте бутылку. Уги-уги.

Бармен, грузный мужчина с моржовыми усами и старинными подвязками на рукавах, выглядел как полнейший идиот, и она чуть было ему об этом не сказала. Минерва чувствовала, как он втихую ее разглядывает. Конечно же, он обратил внимание на высокую женщину с туберкулезной худобой, бледными глазами и коротко, почти в ноль, остриженными волосами. Но если бы он рассмотрел ее повнимательнее – если бы взглянул прямо в глаза, совсем не похожие на глаза дешевых шлюх, которых он, несомненно, поставлял посетителям мотеля, – то увидел бы… нечто. Что-то кружилось в танце за ее золотистыми радужками – и могло в любую секунду вырваться наружу.

Но он не смотрел слишком пристально – никто никогда не осмеливался этого сделать, – потому что взгляд Минервы обладал испепеляющим эффектом: он захватывал что-то ценное внутри тебя, и оно съеживалось и рассыпалось, как целлофановая обертка, брошенная в огонь.

Минни выпила порцию виски, еще одну, еще… Ее рука механически подносила напиток ко рту. Она чувствовала себя лучше некуда – если точнее, она чувствовала себя как вчерашнее совиное дерьмо. Ртуть бодро распределялась по организму. Было довольно больно, но она испытывала ощущения и похуже. Оставалось надеяться, что алкоголь поможет ей притупить боль достаточно, чтобы ее не стошнило.

«Если я все сделаю правильно, – подумала она, – то у любого мудака со стволом получится зарядить мне прямо между глаз».

Минни предпринимала и другие попытки. В первый раз еще… Господи, когда же это было? На городском кладбище у мексиканской границы. Она убила человека, а может, двух или трех. Они умерли, как всегда, с искаженными лицами, говорившими о том, что на пороге жизни их постигла ужасная расплата. После Минни уселась на надгробный камень, подставила ствол своего кольта M1911 под подбородок и взвела курок, страстно, отчаянно мечтая о том, что вот в этот раз… но прекрасно зная, что ничего у нее не выйдет. Снова.

Этим сделку не расторгнуть. Договор был подписан кровью – ее, Англичанина и Мики Шугру. И конечно же, кровью того черного существа, которое ее и предложило.

Назад уже не отступить. Нельзя отказаться от сделки, которая наполняет твои вены.

Но она все равно нажала на спуск. Попытка не пытка. Ха! И почувствовала легкость, будто тело, как парус, наполнилось ветром…