Пират в любви

– Нога беспокоит вас? – спросил лорд Сэйр.

– Нет, она уже меньше болит, благодарю вас. Как это любезно с вашей стороны, что вы решили отвезти меня домой в своей карете. А лошадь у вас замечательная.

– Я очень горжусь своей конюшней.

– И вы не используете тугие вожжи? Задавая этот вопрос, она смотрела на лорда Сэйра обеспокоенно, словно боялась, что он возразит ей.

– Конечно, нет!

Девушка облегченно вздохнула.

– Я очень рада. Я считаю это жестоким. Мама уверяет, что таким образом можно лучше показать лошадей, а это лестно хозяевам.

Лорд Сэйр отлично знал, что светские модницы любили пользоваться тугими вожжами и поводьями, благодаря чему лошади красиво изгибали шеи, но это причиняло животным сильные мучения уже после часа езды.

Бертилла права: это была жестокость, и лорд Сэйр питал к ней отвращение, но он знал, что так полагают немногие в Лондоне, где знать соревновалась в красоте и роскоши выездов.

– Вы ездите верхом в парке? – спросила Бертилла.

– Почти каждое утро, если я в Лондоне, – ответил лорд Сэйр, – но боюсь, что мы не встретимся, потому что я вскоре уезжаю.

– Я вовсе не об этом думала, – быстро проговорила Бертилла. – Я просто решила, что вы знаете, в какой части парка не встретишь модных всадников и можно скакать галопом.

Лорд Сэйр, которому на мгновение показалось, что девушка хочет снова увидеться с ним, про себя даже позабавился, поняв, что ей и в голову не пришла бы подобная мысль.

– В парке не принято скакать галопом, – ответил он. – В самом деле, пронестись галопом по Роттенроу, с точки зрения высшего общества, – настоящий faux pas4. Однако если вы переедете по мосту через Серпентайн, никто вас не увидит.

– Спасибо, что вы мне сказали, – поблагодарила Бертилла. – Только это я и хотела знать. Но мама может и не позволить мне ездить верхом.

Лорд Сэйр понял, насколько тягостным будет это запрещение для девушки, и попытался ее успокоить:

– Уверен, что она разрешит; если память мне не изменяет, леди Элвинстон сама великолепно выглядит на лошади.

– Мама выглядит великолепно, чем бы она ни занималась, – сказала Бертилла с явным восхищением, – но иногда ей бывало скучно ездить верхом, и тогда мы с папой отправлялись вдвоем.

Лорд Сэйр безошибочно почувствовал, насколько это было ей приятнее, и спросил:

– Вам очень не хватает отца?

– Он всегда радовался мне, – ответила Бертилла. – Ему нравилось бывать со мной.

Вывод напрашивался сам собой, и лорд Сэйр обдумывал, что ответить на это, когда увидел, что они подъехали к дому номер девяносто два на Парк-лейн.

– Вот я и доставил вас домой, – с улыбкой проговорил он, – и надеюсь, что ваша матушка рада будет видеть вас.

– Я тоже надеюсь, – сказала Бертилла. – Огромное спасибо вам за вашу доброту.

Когда лакей отворил дверь кареты, она добавила:

– Я назвала вам свое имя, но не знаю вашего. Я хотела бы написать вам и поблагодарить.

– Нет необходимости делать это, – ответил лорд Сэйр, – но меня зовут Сэйр, Тейдон Сэйр.

С этими словами он вышел из кареты и помог Бертилле спуститься. Это оказалось нелегко, девушке трудно было наступать на больную ногу. Когда дверь дома отворилась, Бертилла протянула руку.

– Спасибо еще раз, – сказала она. – Я вам очень, очень признательна.

– Мне это доставило удовольствие, – сказал лорд Сэйр, приподнимая цилиндр.

Он посмотрел, как Бертилла вошла в парадную дверь, потом вернулся к своему экипажу.

Он ехал и гадал, какая встреча ожидает девушку. И чувствовал, что, поскольку Бертиллу не встретили на вокзале, ее вряд ли ждет теплый прием в этом доме.

В холле Бертилла улыбнулась старому дворецкому, которого знала еще с детских лет.

– Как поживаете, Мэйдстон? – спросила она.

– Рад вас видеть, мисс Бертилла, но вас не ожидали.

– Не ожидали? – удивилась девушка. – Значит, мама не получила мое письмо. Она должна знать, что школы закрываются на рождественские каникулы, а я теперь уже не могу поехать к тете Маргарет.

– Нет, конечно же, нет, мисс, но мне кажется, что ее милость не получила ваше письмо. Она ничего нам не сказала.

– О Боже! – воскликнула Бертилла. – В таком случае мне надо немедленно подняться к ней. Она уже встала?

Бертилле было известно, что ее мать редко встает с постели раньше полудня.

– Ее милость позвонила час назад, мисс Бертилла, но ваше появление ее удивит.

В голосе Мэйдстона прозвучало предостережение – Бертилла распознала его, и когда пошла вверх по лестнице, глаза у девушки были испуганные.

Она видела: в доме многое изменилось с тех пор, как она была здесь в последний раз еще при жизни отца.

Ковер был новый, стены тоже отделаны заново; в холле и на лестничной площадке стояли в вазах оранжерейные цветы – к подобной экстравагантности отец относился отрицательно.

Бертилла миновала двери в гостиную и стала подниматься выше, на второй этаж. Шаги ее все больше замедлялись, а поврежденная нога болела все сильнее.

Она ощутила сильное сердцебиение и упрекнула себя: глупо в самом деле так бояться родной матери… Но она всегда боялась ее.

Когда Бертилла взялась за ручку двери в спальню матери, пальцы у нее задрожали, и ей вдруг захотелось прямо завтра вернуться в школу.

– Войдите! – прозвучал резкий голос леди Элвинстон.

Бертилла медленно отворила дверь.

Как она и ожидала, мать сидела в постели, опираясь на обшитые кружевами подушки, укрытая до пояса горностаевым покрывалом; на ней было отделанное кружевами неглиже из розового шифона, которое чрезвычайно шло к ее темным волосам и белой коже.

Она читала какое-то письмо, и целая груда еще не распечатанных писем лежала рядом с ней на постели. Когда Бертилла вошла в комнату, мать вначале дочитала страницу, а потом уже взглянула на дочь.

Увидев, кто стоит перед ней, леди Элвинстон выдержала небольшую паузу.

– А, это ты! – заговорила она с нескрываемым раздражением. – Я думала, ты приезжаешь завтра.

– Нет, сегодня, мама. Я писала вам.

– Я куда-то засунула письмо, и вообще у меня столько дел!

– Разумеется, мама.

Бертилла подошла к кровати, и леди Элвинстон спросила:

– Почему ты хромаешь?

– Меня сбили с ног на платформе, – ответила Бертилла. – Вышло так глупо с моей стороны. Я не заметила позади себя тележку с огромным количеством багажа.

– Неосторожность как раз в твоем духе! – отрезала леди Элвинстон. – Надеюсь, ты там не устроила сцену?

– Разумеется, нет, мама. Очень любезный джентльмен помог мне встать и отвез меня домой в своем бруме.

– Джентльмен? – Голос у леди Элвинстон сделался еще более резким.

– Да, мама.

– Кто это был?

– Он сказал, что его зовут Сэйр… Тейдон Сэйр.

– Лорд Сэйр! Господи помилуй! Я бы и вообразить себе не могла, что ты наткнешься именно на него!

Глаза у леди Элвинстон вспыхнули от гнева.

– Мне очень жаль, мама, – поспешила с ответом Бертилла, – но тут уж ничего не поделаешь, ведь вы не прислали за мной экипаж.

– Я же тебе сказала, что ждала твоего приезда только завтра. Исключительно неудачно, что тебе встретился именно лорд Сэйр.

– Почему?

Леди Элвинстон повернула голову и посмотрела на дочь: ее взгляд задержался на полудетском личике и светлых волосах, выбивающихся из-под нелепой и старомодной шляпки.

– Ты ему сказала, кто ты такая?

– Он спросил меня об этом. Он знает вас.

– Черт побери! – выругалась леди Элвинстон, и у Бертиллы от изумления широко раскрылись глаза.

– Мама! – невольно вскликнула она.

– Только и остается, что выругаться, – заявила леди Элвинстон. – Неужели трудно было сообразить, глупая ты девочка, что я не хочу, чтобы кто-либо и менее всего лорд Сэйр знал о существовании моей дочери?

Бертилла промолчала, и леди Элвинстон продолжила:

– Он расскажет о тебе Гертруде Линдли, а та разнесет по всему свету! Она всегда ревновала ко мне.

– Простите, мама. Я не знала, что я вам нежеланна.

– Поразительно! – воскликнула леди Элвинстон. – У тебя не хватило ума понять, что мне вовсе не льстит быть матерью восемнадцатилетней дочери. Я говорю, что мне тридцать, если кто-то настолько невоспитан, чтобы задавать мне вопрос о возрасте, но делаться старше я вовсе не желаю.

– Простите, мама, – повторила Бертилла.

– Я сама должна была понять, что с тобой хлопот не оберешься, – сказала леди Элвинстон. – Ты всегда была глупа. Будь у тебя в голове хоть капелька мозгов, ты не сообщила бы ему свое имя или назвала бы придуманное.

– Если бы вы предупредили меня, чего… вы от меня хотите, – самым несчастным голосом проговорила Бертилла.

– Вот уж действительно! Откуда мне было знать, что ты столкнешься с кем-то из моих друзей? Я-то приняла меры, чтобы они тебя не встречали. И вообще, как ты могла отправиться наедине с лордом Сэйром в его бруме? Раз тебя никто не встретил, надо было взять наемный экипаж.

– Я так и собиралась сделать, – возразила Бертилла, – но он был так добр, с таким участием отнесся ко мне и сам предложил отвезти меня домой.

– Думаю, он бы не предложил этого, если бы посчитал тебя взрослой, – задумчиво, обращаясь скорее к самой себе, а не к дочери, проговорила леди Элвинстон. – Он решил, что ты еще ребенок. Ты не выглядишь на восемнадцать лет.

Бертилла со страхом припомнила, что лорд Сэйр поинтересовался ее возрастом, а она сказала ему правду, но не решилась теперь поведать об этом матери.

Разумеется, если бы мать задала ей прямой вопрос, она бы не солгала.

Еще с детских лет Бертилла усвоила, что спешить с информацией неразумно, поскольку невозможно предвидеть, как леди Элвинстон воспримет ее.

– Итак… – Леди Элвинстон все еще рассуждала сама с собой. – Если считать, что я родила тебя в семнадцать лет, то пусть тебе будет четырнадцать, а мне, стало быть, тридцать один.

Она окинула дочь критическим взглядом.

– Вполне сойдешь за четырнадцатилетнюю, – объявила леди Элвинстон. – Ты такая маленькая, такая невзрачная. Если меня спросят, я так и отвечу.

Она взяла с постели еще одно письмо.

– Значит, дело улажено, – сказала она, – к тому же ты здесь пробудешь недолго. Только держись подальше от посторонних глаз.

– Мне придется уехать, мама?

– Послезавтра, – сообщила леди Элвинстон. – Ты будешь жить у тети Агаты, старшей сестры твоего отца.

Бертилла не могла скрыть потрясения:

– С тетей Агатой? Но я думала, что она…

– Агата – миссионерка, как ты отлично знаешь, и я решила, что тебе стоит готовить себя к той же деятельности.

– Вы имеете в виду, – с трудом, запинаясь чуть ли не на каждом слове, заговорила Бертилла, – вы хотите, чтобы… я тоже… стала миссионеркой?

– А почему бы и нет? – пожала плечами леди Элвинстон. – Это вполне достойная карьера для любой девушки. Как ты знаешь, тетя Агата живет в Сараваке.

Бертилла только тихонько охнула, а леди Элвинстон продолжала:

– После смерти Маргарет я написала Агате и сообщила, что, когда ты окончишь школу, я отправлю тебя жить к ней.

– И она… согласилась принять меня?

– Ответ не успел еще прийти, но я уверена, что Агата тебе обрадуется.

– Как вы можете быть в этом уверены, мама? Леди Элвинстон не ответила, и немного погодя

Бертилла решилась спросить:

– Когда у вас, мама, в последний раз были известия о тете Агате?

– Неужели ты думаешь, что я помню каждое письмо, которое получаю? – рассердилась леди Элвинстон. – Агата всегда писала твоему отцу на Рождество.

– Но папа уже три года как умер.

Леди Элвинстон взглянула на обеспокоенное лицо и встревоженные глаза дочери, и черты ее словно окаменели.

– Прекрати создавать ненужные затруднения! – отрезала она.

– Но… мама…

– Я больше не намерена выслушивать возражения! Теперь, когда Маргарет умерла, тебе больше некуда деваться. – Она помолчала и добавила: – Большинство девушек были бы только рады повидать мир. Уверена, что тебе это придется по душе, а я всегда говорила, что путешествия расширяют кругозор.

– Я должна буду остаться в Сараваке… навсегда?

– Откуда же взять деньги на обратную дорогу? – заявила леди Элвинстон. – Отправить тебя туда стоит очень дорого, а тебе к тому же понадобятся платья, вообще разная одежда, хоть и немного. Никто и не ждет, чтобы ты была модно одета, потому что некому будет на тебя смотреть, кроме множества туземцев.

Бертилла умоляюще сложила руки.

– Мама, я не хочу жить с тетей Агатой! Я помню, как боялась ее, когда была маленькой, а папа всегда считал ее фанатичкой.

– Твой папа всегда говорил много глупостей, на которые тебе не стоило бы обращать внимания, – возразила леди Элвинстон. – Ты поедешь к своей тете, Бертилла, нравится тебе это или нет. Ты мне здесь не нужна.

– Может быть, одна из папиных двоюродных сестер согласится взять меня к себе? – в полном отчаянии предложила Бертилла.

– Все они живут в Лондоне, а я уже сказала, что здесь ты мне не нужна. Пойми же наконец, мне ни к чему бремя в виде взрослой дочери.

С этими словами леди Элвинстон повернулась к зеркалу на туалетном столике и вгляделась в собственное отражение.

Она осталась вполне довольной своими темными волосами и белой кожей.

– Ты достаточно взрослая, – сказала она, – чтобы понять, что я надеюсь снова выйти замуж, но смею тебя уверить, Бертилла: ничто так не отпугивает мужчину, как дети жены от предыдущего брака.

– Я вполне могу понять это, мама, – согласилась Бертилла, – но, пожалуйста, прошу вас, не отсылайте меня из Англии. Неужели я не могу уехать в деревню? Никто не узнает, что я там, а старые слуги присмотрят за мной.

– Это совершенно неподходящий вариант, – возразила леди Элвинстон. – Этим летом я намерена открыть Элвинстон-парк. Теперь модно проводить уик-энды в деревне, и там я буду принимать кое-кого из своих друзей. – Помолчав, она добавила со вздохом: – Если у меня хватит на это сил.

– Но не могу ли я поехать куда-нибудь еще, мама? Вам не придется тратить на меня слишком много.

– Мой тебе ответ: нет, Бертилла! И я больше не намерена обсуждать это! – твердо заявила леди Элвинстон. – Мне так или иначе придется истратить немало денег, чтобы отправить тебя в Саравак, ты туда поедешь и там останешься.

– Но… мама…

– Уходи и оставь меня одну! – выкрикнула леди Элвинстон. – Ты бы лучше начала собирать свои вещи. Я поручу Доукинс пройтись с тобой по магазинам во второй половине дня, ведь, как я понимаю, у тебя нет летних платьев, а в Сараваке очень жарко, но не вздумай приобретать что-то слишком дорогое.

Леди Элвинстон позвонила в колокольчик, который лежал на столике возле кровати.

Дверь почти мгновенно отворилась, и вошла горничная, длиннолицая пожилая женщина.

– Доукинс, приехала мисс Бертилла, – сказала леди Элвинстон. – Конечно же, явилась не в тот день. Но это дает вам два дня, чтобы помочь ей купить необходимое.

– Я сделаю все, что от меня зависит, миледи, – ответила Доукинс, – но вашей милости известно не хуже, чем мне, что в это время года мы не купим в магазинах летних платьев.

– Постарайтесь сделать все, что можно, и не тратьте слишком много.

Тон у леди Элвинстон был самый решительный; она снова взялась за письма, и Бертилла поняла, что должна удалиться.

Она вышла из комнаты и направилась было в маленькую спальню, где жила раньше, но обнаружила, что комната заставлена платяными шкафами матери.

Не без труда ей удалось выяснить, что спать ей придется в комнатке на верхнем этаже, по соседству со служанками.

Это огорчило ее не больше, чем свидание с матерью: чего, собственно, еще она могла ожидать?

Она всегда знала, что мать ее не любит, что ей неприятно само существование дочери.

Бертилла в горьком раздумье присела на кровать. Разумеется, следовало ожидать, что с ней поступят именно так – отошлют куда-нибудь в глушь.

Она была бы попросту глупа – а глупой она вовсе не была, – если бы не понимала, что после смерти отца стала не более чем обузой.

Каникулы она проводила у тети в Бате, и мать никогда не писала ей в школу.

Новую одежду ей не присылали до тех пор, пока начальница школы не отправляла леди Элвинстон написанное в самых твердых выражениях письмо с перечнем необходимой для Бертиллы одежды и нужных учебников.

Мать не могла найти более отдаленного места и избавиться от нее более решительно, нежели она это сделала теперь, подумала Бертилла.

Она помнила тетю Агату как жесткую, суровую на вид женщину, которую отец сильно не жаловал и которая вечно запугивала свою младшую сестру Маргарет еще тогда, когда обе были девочками.

Тетя Маргарет однажды рассказывала Бертилле, что в ранней молодости у нее был шанс выйти замуж, но Агата этому воспрепятствовала и добилась своего. «Она считала меня недопустимо легкомысленной, – со слабой улыбкой говорила тетя Маргарет. – Агата презирает мирские радости и мирские мысли. Она вечно молилась и прямо-таки зверем на меня набрасывалась, когда мне хотелось потанцевать».

Бертилла вздрогнула при этом воспоминании.

Каково ей будет жить с такой тетушкой?

Бертилла понимала, что, попав в Саравак, она уже не выберется оттуда.