Диастола

Пролог. «Тишина перед пульсом»

Вода бежала уже слишком долго.

Артём знал это – счётчик времени в операционной тикал у него внутри с той же точностью, с какой он отсчитывал минуты ишемии, – но не останавливался. Он держал ладони под струёй, позволяя горячей воде ударять по коже, словно проверяя её на прочность. Температура была выше допустимой. Он это тоже знал. Кожа на костяшках побелела, затем порозовела, потом начала жечь – знакомое, почти утешительное ощущение. Боль была простой. Управляемой.

Капли стекали по запястьям, собирались у локтей, падали на кафель с коротким, пустым звуком. Белый свет ламп не дрожал. Здесь никогда ничего не дрожало – кроме человеческого. Металл был холоден, пластик – нейтрален, стены – безмолвны. И только руки иногда выдавали лишнее: напряжение сухожилий, микроскопическое дрожание, которое он умел подавлять.

Он тёр ладони медленно, тщательно, по протоколу – ногтевые ложа, межпальцевые промежутки, тыльная сторона кистей. Мыл не кровь. Кровь давно ушла – в раковину, в фильтры, в мусор, в статистику. Он тёр память.

Пульс пациента ещё стоял у него в ушах – не звук, а ощущение, будто кто-то положил ладонь изнутри на его грудь и слегка надавил. Пять часов назад сердце было открыто, как карта: камеры, сосуды, хрупкая логика жизни, доверенная чужим рукам. Теперь оно билось самостоятельно, сдержанно, почти благодарно. Он проверял это трижды. Четырежды. В такие моменты благодарность казалась опасной роскошью.

– Ланской, – сказал кто-то сзади, и голос прозвучал глухо, словно через стекло.

Артём не обернулся. Он кивнул – движение, которое видели, но не требовало ответа.

– Пациент стабилен, – продолжил голос. – Перевели в реанимацию.

– Знаю, – сказал Артём.

Он знал всё, что должен был знать. Цифры, графики, оттенок кожи, реакцию зрачков, характер кровотечения, запах – особенный, металлический, который остаётся в ноздрях дольше, чем положено. Он знал, где можно расслабить захват, а где – нельзя никогда. Он знал, что эта операция прошла идеально.

И именно поэтому не мог остановиться.

Вода продолжала бежать.

В отражении металлической панели он видел своё лицо – спокойное, собранное, почти пустое. Линия рта прямая, глаза ясные. Такой человек не дрожит. Такой человек не ошибается. Такой человек не помнит.

Артём выключил воду резко, будто отрезал. Капли ещё несколько секунд падали с пальцев, прежде чем исчезнуть. Он стряхнул руки, взял полотенце, промокнул кожу – не вытирал, а именно промокал, аккуратно, как накладывают повязку на свежий шов. Тело отвечало усталостью, но не слабостью. Усталость была допустима. Слабость – нет.

Он вышел из операционного блока, и двери сомкнулись за спиной с мягким, окончательным звуком. Коридор был пуст – поздний час, смены сокращены, свет приглушён. Здесь всегда было так: после бурь – стерильная тишина, словно клиника сама делала вдох.

Телефон завибрировал в кармане.

Артём остановился. Не сразу. Сначала сделал ещё два шага, потом ещё один. Он не любил отвечать на звонки сразу после операции. Мир должен был подождать, пока он вернётся в тело. Пока дыхание станет обычным, а не подстроенным под чужой ритм.

Экран светился холодным прямоугольником. Неизвестный номер. Час был неподходящий для случайностей.

– Ланской, – сказал он, когда принял вызов.

Пауза. На том конце дышали – он слышал это отчётливо, как будто трубку держали слишком близко. Чужое дыхание всегда выдаёт больше, чем слова.

– Артём Сергеевич, доброй ночи, – наконец произнёс голос. Мужской, уверенный, с той самой вежливостью, за которой всегда скрывается требование. – Прошу прощения за поздний звонок.

– Говорите, – сказал Артём.

Он не спросил «кто». Он уже знал, что это не важно.

– Это Илья Гордеев. Мы с вами пересекались на совете. Я курирую внешний контур клиники. Репутация, партнёры, благотворительные инициативы.

Слова выстраивались аккуратно, как пункты презентации. Артём прислонился плечом к стене, чувствуя холод кафеля сквозь ткань халата. Сердце билось ровно. Руки были спокойны.

– Слушаю.

– Мы запускаем новый благотворительный проект, – продолжил Гордеев. – Публичный. Значимый. Он важен для клиники и, не побоюсь этого слова, для города. Нам нужно ваше участие.

– Я хирург, – сказал Артём. – Не лицо для мероприятий.

– Именно поэтому, – мягко ответили ему. – Люди доверяют вам. Доноры – тоже люди. Им важно видеть не только отчёты, но и живых врачей. Настоящих.

Артём усмехнулся – почти незаметно. Настоящих. Слово кольнуло, как плохо зафиксированная игла.

– О чём речь? – спросил он.

– Об искусстве, – сказал Гордеев и сделал паузу, словно давая этому слову осесть. – Мы пригласили художницу. Она работает со светом. Будет инсталляция в центральном холле кардиоцентра. Про жизнь. Про сердце. Про… – он подбирал формулировку, – про диастолу.

Артём закрыл глаза.

Свет. Холл. Инсталляция. Там, где люди ждут диагнозов, держат за руки, боятся лишнего вдоха. Там, где тишина – единственная форма уважения.

– Это плохая идея, – сказал он.

– Это уже решённый вопрос, – спокойно ответил Гордеев. – Нам важно, чтобы вы были рядом. На открытии. На нескольких встречах. Формально – как медицинский консультант. Фактически – как символ.

Символ. Артём почувствовал, как внутри что-то сжалось – не резко, а медленно, словно сердце пропустило удар и теперь догоняло.

– Я не участвую в цирке, – сказал он. Голос был ровным, но под ним шла тонкая, напряжённая линия. – В клинике люди умирают.

– И именно поэтому, – повторил Гордеев, уже жёстче, – им нужно видеть, что здесь не только умирают. Вы обязаны присутствовать, Артём Сергеевич. Это часть вашей должности.

Обязаны. Слово легло тяжело, как окончательный диагноз.

– Я перешлю вам детали, – продолжил Гордеев. – Художницу зовут Вера Снегирёва. Первая встреча – через несколько дней. Надеюсь на ваше понимание.

Связь оборвалась.

Артём ещё несколько секунд смотрел на погасший экран. Коридор вокруг оставался тем же – пустым, светлым, безразличным. Где-то далеко гудела вентиляция. Клиника дышала своим ровным, механическим дыханием.

Он медленно убрал телефон в карман.

Имя не вызывало образа. Пока нет. Но слово «живое» – художница, свет, присутствие – отзывалось странным напряжением, будто к его идеально выстроенному протоколу кто-то поднёс нестерильный инструмент.

Артём оттолкнулся от стены и пошёл дальше.

И только на третьем шаге понял: впервые за долгое время ему было страшно.

Не за пациента.

Не за исход.

Не за руки.

За то, что в этот стерильный, выверенный мир должно было войти что-то живое.

Он вышел из клиники почти на рассвете.

Ночь ещё держалась – тёмная, плотная, с редкими окнами, в которых горел свет дежурных этажей, – но в воздухе уже появилось то едва уловимое напряжение, по которому он всегда безошибочно угадывал утро. Город готовился вдохнуть. Артём шёл медленно, не торопясь к машине, будто оттягивал момент возвращения в обычную реальность, где от него снова что-то потребуется.

Халат он снял ещё в раздевалке, аккуратно повесил, разгладив складку на плече. Этот жест был автоматическим – как проверка шва после операции. Всё должно быть на своём месте. Ничто не должно торчать, напоминать, цепляться.

На улице было холодно. Он вдохнул глубже, чем обычно, и почувствовал, как лёгкие наполняются воздухом – слишком резко, почти болезненно. Сердце ответило коротким ускорением, затем снова выровнялось. Он остановился, положил ладонь на грудь – не для контроля, а скорее для подтверждения. Всё работало. Всегда работало.

Телефон в кармане снова дал о себе знать – не звонком, а тяжестью. Он знал: сообщение. Детали, которые обещал Гордеев. Он не стал доставать аппарат сразу. Было что-то важное в этом коротком промежутке, когда информация ещё не вторглась, когда всё оставалось теоретическим, почти безобидным.

Артём сел в машину, закрыл дверь, и тишина внутри салона оказалась плотнее уличной. Он завёл двигатель, но не тронулся. Приборная панель загорелась мягким светом, словно ещё одна операционная – только здесь пациентом был он сам.

Он вспомнил первое сердце, которое держал в руках.

Не учебное. Настоящее. Тогда он был моложе, быстрее, увереннее в своей непогрешимости. Сердце лежало открыто, беззащитно, и билось – упрямо, неправильно, на грани. Он помнил тепло, которое шло от него, не как от органа, а как от живого существа. Помнил странную мысль, мелькнувшую тогда: если надавить чуть сильнее – всё закончится. Эта мысль напугала его больше, чем возможность ошибки.

С тех пор он привык не думать о сердцах как о чём-то живом. Камеры. Сосуды. Ритм. Давление. Так проще. Так безопаснее.

Телефон всё же оказался в руке. Экран осветил салон резким прямоугольником.

Письмо было коротким. Сухим. Даты. Время. Формулировки. Внизу – прикреплённый файл с презентацией проекта. Название: «Свет диастолы».

Он пролистал первые слайды, почти машинально. Белый фон. Абстрактные формы. Линии, похожие на кардиограмму, но мягче, свободнее. Световые пятна, будто дыхание, застывшее в кадре. Он задержался на одном изображении дольше, чем планировал. Не потому, что оно было красивым. В нём было что-то неправильное.

Свет на картинке не подчинялся логике. Он не исходил из источника. Он словно был везде и нигде одновременно – как чувство, которое невозможно локализовать. Артём ощутил лёгкое раздражение. Он не любил вещи, которые нельзя объяснить.

Имя художницы мелькнуло в подписи. Вера Снегирёва.

Он прочёл его вслух, тихо, проверяя звучание. Имя было простым, почти прозрачным. Такие имена обычно не задерживаются в памяти. Но это – задержалось.

– Глупости, – сказал он себе и выключил экран.

Он завёл машину и выехал на пустую улицу. Город ещё спал, и это было редкое время, когда всё казалось честным. Без свидетелей. Без ожиданий. Он любил эти часы за их нейтральность.

Дома его встретила тишина.

Квартира была просторной, аккуратной, слишком аккуратной для человека, который проводит в ней так мало времени. Ничего лишнего. Ничего личного. Несколько книг по медицине и нейробиологии, аккуратно расставленных. Кружка, вымытая и перевёрнутая вверх дном. Окно, через которое город казался далёким и не имеющим к нему отношения.

Артём снял куртку, медленно, будто каждое движение требовало разрешения. Плечи тянуло – не физически, а глубже, где мышцы переходят в память. Он подошёл к раковине, включил воду. Холодную. На этот раз он держал руки недолго. Просто чтобы ощутить границу температуры. Контраст. Подтверждение.

Он посмотрел на свои ладони. Красные полосы от недавнего мытья всё ещё были заметны. Следы контроля. Следы привычки стирать.

«Диастола», – подумал он.

В его мире это слово значило паузу. Расслабление. Момент, когда сердце позволяет себе принять кровь обратно. Не действие – принятие. Самый уязвимый этап цикла. Самый опасный.

Он лег на диван, не раздеваясь, и закрыл глаза. Сон не приходил. Он и не ждал. Сон давно перестал быть убежищем – слишком часто в нём всплывали вещи, которые днём он удерживал под контролем.

Перед внутренним взором снова возникло изображение из презентации – не целиком, а фрагментами. Свет. Линия. Пространство. И почему-то – ощущение взгляда. Как будто кто-то смотрел не на стены клиники, не на холл, а прямо на него. Сквозь белые халаты, протоколы, идеально зашитые разрезы.

Артём нахмурился.

– Это просто проект, – сказал он вслух, проверяя, как звучат слова в пустой комнате. – Просто работа.

Но тело не поверило.

Где-то внутри, под слоями привычного напряжения, что-то сместилось – совсем чуть-чуть, как микротрещина в идеально отполированной поверхности. Он не мог бы назвать это тревогой. Скорее ожиданием. Опасным, неуместным.

Он повернулся на бок, глядя в окно. Город начал светлеть. В этом свете не было поэзии – только факт. День всё равно наступит. Операции будут. Сердца будут открываться и закрываться, подчиняясь чужим рукам.

Но теперь между ударами появилось новое пространство.

И Артём вдруг ясно понял: то, чего он боится, ещё не произошло. Оно только приближается. И от этого ожидания сердце билось не быстрее – глубже.

Глава 1. «Свет в стерильной комнате»

Клиника встретила Веру запахом.

Он ударил не сразу – сначала был холод. Кондиционированный, выверенный до десятых долей градуса, такой, что кожа на руках мгновенно стянулась, будто пространство решило обозначить границу: дальше – не твоё. И только потом пришёл запах антисептика – резкий, чистый, почти агрессивный. Он не просто обеззараживал воздух, он стирал присутствие человека, вытеснял всё лишнее: эмоции, воспоминания, сомнения.

Вера замедлила шаг, давая телу время привыкнуть. Она всегда так делала в новых местах – сначала позволяла ощущениям разойтись по нервам, как свет по тёмной комнате. Пол под ногами был слишком ровным, стены – слишком белыми. Белизна здесь не была нейтральной. Она давила.

– Добро пожаловать в кардиоцентр, – сказала Ксения тихо, словно боялась нарушить порядок. – Не пугайся. Это нормально – чувствовать себя лишней.

Вера чуть улыбнулась, не глядя на подругу. Лишней она чувствовала себя часто. Просто не всегда это было так очевидно.

Люди вокруг двигались быстро, но без суеты. Белые халаты, бейджи, планшеты в руках. Лица – застёгнутые, словно на них была натянута невидимая маска профессиональной собранности. Здесь никто не позволял себе лишних выражений. Глаза скользили, не задерживаясь. Голоса звучали ровно, почти без интонаций.

– У них у всех так? – спросила Вера вполголоса.

– Привычка, – ответила Ксения. – Контроль. Если его отпустить, может случиться что угодно.

Вера кивнула. Контроль она понимала. Только у каждого он был свой.

Они прошли через стеклянные двери в центральный холл. Пространство открылось внезапно – высокие потолки, много воздуха, отражающие поверхности. Здесь уже не было ощущения операционной. Скорее – ожидание. Люди сидели на креслах, держали телефоны, папки, чужие руки. Кто-то смотрел в пол, кто-то – в потолок, будто надеялся найти там ответ.

Вера остановилась.

Свет здесь был неправильным.

Он падал сверху, ровно, без теней, но при этом не согревал. Искусственный, выверенный, он подчёркивал всё лишнее и не оставлял места случайности. Вера прищурилась – не демонстративно, а рефлекторно, словно глаз пытался поймать глубину там, где её не было.

– Здесь будет основная инсталляция, – сказала Ксения, следя за её взглядом. – Центральная зона. Самая сложная.

– Самая честная, – тихо ответила Вера.

Она сделала несколько шагов вперёд, почти не замечая, как Ксения осталась позади. Пространство отзывалось гулом – не звуком, а внутренней вибрацией, как будто само место дышало чужими страхами. Здесь ждали новостей. Здесь надеялись. Здесь умирали – и выживали. Всё сразу. Без пафоса.

Вера провела ладонью по холодному поручню лестницы. Металл был гладким, без следов. Она представила, как свет может лечь сюда иначе – мягче, теплее, с ритмом. Не чтобы отвлекать. Чтобы поддерживать. Как рука на плече в момент, когда слова бесполезны.

– Вера.

Она обернулась.

Ксения смотрела куда-то ей за спину. Лицо подруги изменилось – не резко, но заметно. Собранность сменилась напряжением.

– Он здесь, – сказала она.

– Кто? – спросила Вера автоматически.

Ксения не ответила. Просто кивнула в сторону стеклянного коридора, ведущего к операционным блокам.

Вера повернулась.

Он стоял у стены, в нескольких метрах от них. Без халата – тёмная рубашка, закатанные рукава, часы на запястье. Высокий, прямой, словно линия, проведённая без колебаний. Он говорил с кем-то – коротко, точно, не повышая голоса. Его почти не было слышно, но внимание вокруг будто смещалось к нему, как стрелка компаса.

Вера не отметила его лицо.

Она отметила руки.

Они лежали спокойно – не в карманах, не скрещённые, а свободно, готовые к движению. Пальцы длинные, сильные, с чуть заметными следами постоянной работы – не грубые, но и не гладкие. Это были руки человека, который привык держать чужую жизнь так же уверенно, как собственное дыхание.

Опасные руки.

От этой мысли внутри что-то дрогнуло – не страх, а узнавание. Вера знала этот тип напряжения. Так смотришь на огонь, понимая, что он может согреть – и сжечь.

– Это он? – спросила она тихо.

– Артём Ланской, – ответила Ксения. – Звезда клиники. Кардиохирург. Тот самый.

«Тот самый» прозвучало как предупреждение.

В этот момент мужчина поднял голову.

Их взгляды не встретились сразу. Сначала Вера почувствовала, как пространство между ними изменилось – будто кто-то повернул регулятор громкости на невидимой волне. Потом он посмотрел прямо на неё.

Его глаза были спокойными. Не холодными – именно спокойными. Такой взгляд бывает у людей, которые давно решили, где проходит граница, и не позволяют себе её пересекать. В нём не было любопытства. Не было интереса. Только краткая фиксация факта: она здесь.

И этого оказалось достаточно.

Вера первой отвела взгляд. Не из смущения – из необходимости. Слишком плотным было это короткое пересечение, слишком много в нём было не сказано.

– Он не любит всё это, – прошептала Ксения, подходя ближе. – Искусство. Публичность. Он считает, что это мешает работе.

– Я тоже, – ответила Вера. – Когда оно не на своём месте.

Она снова посмотрела в его сторону. Теперь он уже шёл прочь, быстрым, точным шагом. Его движение было экономным – ни одного лишнего жеста. Так двигаются люди, у которых внутри всегда есть план.

– Тебе нельзя с ним связываться, – сказала Ксения почти неслышно.

Вера повернулась к ней.

– Почему?

Ксения замялась. Это было на неё не похоже.

– Он… особенный, – наконец сказала она и отвела взгляд. – Такие люди не умеют любить, Вера. Они умеют только держать.

Вера медленно выдохнула.

В словах подруги было слишком много совпадений с тем, что она сама чувствовала, и от этого внутри стало неспокойно. Она снова посмотрела на пространство холла, на свет, на людей, на стерильную белизну, которую ей предстояло нарушить.

– Тогда, – сказала она тихо, – мне будет особенно важно понять, где здесь сердце.

И где оно не выдержит.

Вера осталась в холле дольше, чем было нужно.

Ксения ушла договариваться с администрацией – бумажные вопросы, пропуска, подписи, вечная прелюдия к любому искусству, – а Вера позволила себе замедлиться. Она стояла почти неподвижно, словно проверяла, выдержит ли пространство её присутствие. Клиника продолжала жить своей жизнью: шаги, приглушённые голоса, скольжение каталок, короткие команды, отточенные до сухости.

Свет сверху казался ровным, но Вера видела в нём напряжение. Как мышцу, которая слишком долго была сжата.

Она закрыла глаза на секунду. Не чтобы отдохнуть – чтобы прислушаться. Когда зрение иногда подводило, другие чувства обострялись, и Вера научилась доверять этому. Воздух здесь был плотным, почти вязким. Он пах не только антисептиком, но и металлом, пластиком, страхом. Страх был самым отчётливым. Он имел свой вкус – горьковатый, как недозревший фрукт.

Когда она открыла глаза, Артёма Ланского в поле зрения уже не было. Это должно было принести облегчение. Не принесло.

Она поймала себя на том, что ищет его фигуру – не осознанно, а телом, как ищут источник тепла в холодной комнате. Это раздражало. Вера не любила, когда что-то начинало происходить раньше, чем она успевала это обдумать.

Она пошла вдоль холла, считая шаги. Пол был идеально чистым, отражал свет и движения, словно ещё одно зеркало, от которого невозможно спрятаться. На стенах висели информационные экраны – графики, цифры, имена врачей, списки отделений. Всё было направлено на одно: внушить доверие.

«Здесь знают, что делают», – говорили стены.

Вера остановилась у окна, выходящего во внутренний двор. Там было меньше света, и тени ложились мягче. Она прижалась плечом к стеклу, чувствуя холод, и позволила себе вдохнуть глубже. Сердце билось чуть быстрее обычного – не от волнения, а от концентрации. Так бывало перед началом работы, когда идея ещё не оформлена, но уже требует внимания.

– Вы художница?

Голос прозвучал сбоку, неожиданно близко.

Вера вздрогнула – едва заметно, но достаточно, чтобы разозлиться на себя. Она обернулась.

Перед ней стояла женщина лет сорока пяти, в строгом костюме, с аккуратно собранными волосами и внимательным взглядом. На бейдже значилось имя и должность – административный блок. Лицо было спокойным, но взгляд – оценивающим.

– Да, – ответила Вера. – Вера Снегирёва.

– Я видела ваши работы, – сказала женщина. – Они… необычные.

Вера уловила паузу между «они» и «необычные». Слишком короткую, чтобы быть случайной.

– Спасибо, – сказала она. – Надеюсь, здесь они будут уместны.

– Это и предстоит выяснить, – ответила та с лёгкой улыбкой. – Люди приходят сюда не за эстетикой.

– Я знаю, – сказала Вера. – Я не собираюсь её навязывать.

Женщина кивнула, будто отметила что-то в уме.

– В любом случае, – продолжила она, – доктор Ланской будет курировать проект с медицинской стороны. Он очень… принципиален.

Принципиален. Ещё одно слово-предупреждение.

– Я уже заметила, – ответила Вера.

Женщина посмотрела на неё внимательнее, словно пытаясь понять, что именно она заметила. Потом кивнула и ушла, оставив после себя ощущение невысказанного.

Вера снова осталась одна.

Она достала из сумки блокнот – тонкий, с мягкой обложкой, исписанный на половину. Она не любила делать эскизы на планшете, когда речь шла о живых пространствах. Бумага позволяла ошибаться. Свет – нет.

Она начала делать пометки. Не формы – ощущения. «Холод → дыхание». «Тень как пауза». «Ритм ожидания». Рука двигалась быстро, почти не глядя. В какой-то момент линии начали расплываться. Не сильно – едва заметно, как если бы воздух стал гуще.

Вера моргнула. Потом ещё раз.

Фокус вернулся, но с усилием. Она сжала пальцы вокруг ручки, позволяя ногтям слегка вдавиться в кожу. Это помогало. Боль была якорем.

– Не сейчас, – прошептала она, почти беззвучно.

Она закрыла блокнот и убрала его в сумку, как будто прятала не записи, а слабость. Здесь, среди белых стен и застёгнутых лиц, она не могла позволить себе даже намёка на уязвимость.

– Вы потерялись?

Этот голос она узнала сразу.

Артём Ланской стоял в двух шагах от неё. На этот раз – ближе, чем позволяла дистанция. Вера почувствовала это сразу, телом, как чувствуют приближение грозы. Он смотрел на неё прямо, без враждебности, но и без приглашения.

– Нет, – ответила она. – Я осматриваюсь.

– Это не туристическое место, – сказал он.

Его голос был ровным, низким, без нажима. В нём не было грубости – только факт.

– Я знаю, – сказала Вера. – Я здесь по работе.

– Тогда вам стоит держаться ближе к куратору, – ответил он. – Здесь легко заблудиться.

Она посмотрела на него внимательно. Теперь – на лицо. Чёткие черты, лёгкая усталость под глазами, которая не портила, а делала живым. Он был красив, да. Но это было не важно. Важно было другое: он держал себя так, словно любое лишнее слово могло стать ошибкой.

– Я привыкла ориентироваться сама, – сказала она.

Он чуть приподнял бровь. Микродвижение, почти незаметное.

– В клинике это не всегда безопасно, – сказал он.

– А где безопасно? – спросила Вера прежде, чем успела остановиться.

Между ними повисла пауза. Она была короткой, но плотной. Артём смотрел на неё так, словно оценивал не внешний вид, а прочность. Как ткань перед разрезом.

– Здесь люди уязвимы, – наконец сказал он. – Я не хочу, чтобы их использовали как фон.

Вот оно. Микроконфликт. Не личный – пока. Профессиональный.

– Я тоже, – ответила Вера тихо. – Именно поэтому я согласилась.

Он изучал её ещё секунду, потом кивнул, будто принял к сведению, но не поверил.

– Мы обсудим детали позже, – сказал он. – Сейчас у меня консилиум.

Он развернулся, собираясь уйти, но остановился на полушаге.

– И ещё, – добавил он, не оборачиваясь. – Здесь лучше не стоять у окна. Сквозняк.

Это было сказано сухо, почти автоматически. Забота без тепла. Контроль вместо участия.

– Спасибо, – сказала Вера.

Он ушёл.

Вера осталась на месте, чувствуя, как в груди медленно расходится напряжение – не исчезает, а меняет форму. Она снова посмотрела в окно. Свет снаружи был мягче. Человечнее.

«Он не умеет любить. Он умеет держать», – вспомнила она слова Ксении.

Вера провела ладонью по стеклу, ощущая холод. Где-то глубоко внутри отозвалась странная, опасная мысль: а что, если именно такие руки и нужны, чтобы удержать свет, когда он начинает гаснуть?