Систола

Пролог. «Систола начинается с толчка»

Сначала был звук.

Не аплодисменты – они пришли позже, волной, как запоздалый рефлекс. Сначала был короткий, резкий сбой, похожий на щелчок перегоревшего предохранителя. Будто что-то внутри пространства не выдержало напряжения и на долю секунды отключилось. Свет дрогнул. Не погас – именно дрогнул, как веко у человека, который слишком долго не спал.

Артём почувствовал это телом раньше, чем глазами.

Он стоял сбоку от холла, у колонны, откуда было видно всё: людей, движение, входы, охрану, администрацию. Привычка. Он всегда выбирал такие точки – не для контроля даже, а для возможности мгновенно вмешаться, если что-то пойдёт не так. Сегодня это было особенно иронично: он пришёл сюда не как хирург, а как элемент декора, «лицо проекта», как выразился Гордеев. Его присутствие должно было символизировать безопасность.

Свет снова стабилизировался.

Инсталляция Веры дышала – медленно, почти незаметно. Тёплые полосы света скользили по стенам, не задевая людей напрямую, словно уважали их границы. Шум в холле был приглушён: разговоры, шаги, шелест одежды. Всё работало именно так, как было задумано. Слишком идеально.

Артём искал Веру взглядом не сразу. Он запрещал себе это. Он смотрел на толпу, на камеры, на Гордеева, который уже успел дать кому-то комментарий, на администратора с наушником в ухе. Он делал всё, чтобы не смотреть туда, где знал – она.

Но тело предало его.

Он увидел её в тот момент, когда она закрыла ладонью глаз.

Не резко. Не театрально. Это был инстинктивный жест – так закрывают рану, даже не понимая ещё, что она есть. Ладонь легла на лицо, пальцы дрогнули, будто пытались удержать что-то ускользающее. Свет рядом с ней на мгновение стал ярче – или это ему показалось. Артём почувствовал, как внутри всё сжалось, как если бы чьё-то сердце пропустило удар.

– Вера, – сказал он, но слова остались внутри.

Она стояла неподвижно, словно мир вокруг продолжал двигаться без её участия. Ксения уже была рядом, что-то говорила, наклоняясь к ней. Вера кивнула – механически, не убирая ладони. Артём сделал шаг вперёд. Потом ещё один.

И в этот момент свет снова дрогнул.

Теперь это увидели все.

Кто-то ахнул. Камеры повернулись. Разговоры оборвались. Холл замер – то самое мгновение, когда сотни людей одновременно чувствуют: что-то идёт не по плану. Световая структура на секунду потеряла ритм. Не катастрофа. Не авария. Но достаточно, чтобы напряжение стало ощутимым, как запах озона в воздухе.

Артём ускорился.

Он не думал. Он просто шёл – сквозь людей, сквозь камеры, игнорируя чьи-то оклики. Его руки уже помнили, что делать, хотя он не был на операции. Он оказался рядом с Верой слишком быстро, почти грубо отстранив кого-то из гостей.

– Посмотри на меня, – сказал он тихо.

Она не сразу убрала ладонь. Когда убрала, Артём увидел, что глаз покраснел, зрачок реагировал с задержкой. Микроскопической, но для него – кричащей.

– Всё в порядке, – сказала она. Голос был ровным. Слишком ровным. – Просто свет.

Ложь. Маленькая, аккуратная. Он знал такие.

– Ты видишь? – спросил он.

Она моргнула. Потом ещё раз.

– Да, – сказала она. – Просто… немного расплылось.

Слово «расплылось» повисло между ними, как диагноз, который ещё не произнесли вслух.

– Нам нужно выйти, – сказал он.

– Нет, – ответила она почти сразу. – Сейчас нельзя. Это открытие.

– Плевать на открытие, – сказал он, и это было слишком резко.

Ксения напряглась.

– Артём, – сказала она. – Все смотрят.

– Пусть смотрят, – ответил он, не отводя взгляда от Веры. – Ты мне доверяешь?

Вера посмотрела на него. В её взгляде не было паники. Было что-то другое – усталость, смешанная с упрямством.

– Да, – сказала она. – Но не делай из меня пациентку. Не здесь.

Он сжал челюсть. Это был тот самый конфликт, которого он боялся: контроль против выбора.

Свет стабилизировался окончательно. Аплодисменты всё же начались – запоздалые, неровные. Кто-то решил, что это часть концепции. Камеры снова заработали. Гордеев улыбался, уже обнимая кого-то из спонсоров, будто ничего не произошло.

Артём почувствовал руку на своём локте.

– Блестяще, – сказал Илья Гордеев тихо, наклоняясь к нему, как к старому другу. – Немного драмы – даже на пользу. Живое искусство, как говорится.

Артём не ответил.

Он смотрел, как Вера медленно опускает руку, как Ксения что-то шепчет ей на ухо, как Вера кивает – снова этот механический кивок. Внутри у него поднималась злость. Не на Веру. На себя. На ситуацию. На то, что он снова оказался в месте, где нельзя просто взять и остановить процесс.

– Нам нужно поговорить, – сказал Гордеев, почти без акцента, но с нажимом. – Не здесь.

– Потом, – ответил Артём.

– Нет, – мягко возразил Гордеев. – Сейчас.

Он провёл Артёма чуть в сторону, туда, где шум был тише, где камеры не ловили лица крупным планом. Свет здесь был холоднее, служебный.

– Вы же понимаете, – сказал Гордеев, – что это может быть проблемой.

– Проблема – это здоровье, – ответил Артём.

– Проблема – это репутация, – спокойно сказал Гордеев. – И деньги. И доверие. Всё, на чём держится клиника.

Артём посмотрел на него.

– Она плохо себя почувствовала, – сказал он. – Это не скандал.

– Пока, – кивнул Гордеев. – Но вы же знаете, как это работает. Один слух – и завтра заголовки будут не про свет, а про «опасные эксперименты» и «халатность».

Артём сжал пальцы.

– Вы знали про её диагноз? – спросил он тихо.

Гордеев замер на долю секунды. Почти незаметно.

– Я знаю ровно столько, сколько нужно, – сказал он. – И вам советую знать столько же.

Слова легли тяжело, как приговор, произнесённый без эмоций.

– Послушайте, Артём Сергеевич, – продолжил Гордеев. – Вы – ключевая фигура. Без вас этот проект не выстоит. И клиника – тоже. Я не хочу, чтобы из-за… – он сделал паузу, – личных обстоятельств мы потеряли всё.

Артём почувствовал, как внутри что-то начинает биться иначе – не быстрее, а сильнее. Как сердце перед выбросом крови.

– Что вы предлагаете? – спросил он.

Гордеев наклонился ближе. Его голос стал почти шёпотом.

– Всё просто, – сказал он. – Или вы молчите. Или вы больше не хирург здесь.

Фраза была короткой. Чистой. Без угроз – именно поэтому она была настоящей.

Артём не сразу понял, что произошло.

Слова дошли не сразу до головы. Сначала они ударили в грудь, как тупой предмет. Он почувствовал, как напряглись мышцы, как дыхание стало поверхностным. Он видел рот Гордеева, который продолжал что-то говорить – про комиссии, про прессу, про «временные меры». Но он уже не слышал.

Он видел Веру.

Она стояла в центре холла, окружённая светом, который она придумала, но сейчас он будто не подчинялся ей. Она говорила с кем-то, улыбалась – слишком аккуратно. И снова, почти незаметно, провела пальцами по виску, будто проверяя границу реальности.

Артём понял: систола уже началась.

Сердце выбрасывает кровь, не спрашивая, готов ли ты. Правда тоже выходит толчком. И если её не выдержать – рвётся всё.

Он сделал вдох.

Пока он ещё был хирургом.

Пока ещё мог выбирать, что именно вытолкнет его сердце дальше.

И он знал: дальше будет только больнее.

После аплодисментов осталась тишина. Не пустота – именно тишина, плотная, как повязка, наложенная слишком туго. Холл постепенно возвращался к обычному ритму: люди расходились, камеры гасли, кто-то смеялся громче, чем нужно, будто пытаясь доказать, что всё прошло идеально. Свет продолжал дышать – уже ровнее, послушнее, словно понял, что от него ждут.

Вера стояла, опираясь пальцами о край стола регистрации. Металл был холодным, и это помогало. Холод собирал её в точку, не давал расплыться вместе с тем, что происходило внутри. Она знала этот приём – маленький якорь, когда мир начинает вести себя непредсказуемо. Дыхание – медленнее. Плечи – ниже. Ладонь – на поверхности, которая не врёт.

– Ты как? – спросила Ксения.

Вера кивнула. Слова пока не находили формы, а она не любила тратить их впустую.

– Сейчас нормально, – сказала она наконец. – Потом – не знаю.

Это было правдой. «Потом» распадалось на множество вариантов, и ни один не обещал ясности.

Она почувствовала его присутствие прежде, чем увидела. Артём стоял чуть в стороне, разговаривал с кем-то из администрации. Его профиль был напряжён – не злой, не холодный, а собранный до предела, как перед разрезом. Она знала этот взгляд. Он смотрел так, когда мир требовал от него выбора без права на ошибку.

И знала ещё одно: сейчас этот выбор был не про медицину.

Когда он подошёл, люди вокруг как будто автоматически отступили. Не из уважения – из привычки. Он всегда создавал вокруг себя пространство, даже не желая этого.

– Пойдём, – сказал он тихо.

– Куда? – спросила Вера.

– Туда, где нет света, – ответил он. – И камер.

Она посмотрела на него внимательно. В его глазах было что-то новое – не страх, нет. Решимость, смешанная с тревогой. Как у человека, который понял: времени больше нет.

– Хорошо, – сказала она.

Они вышли через служебный коридор. Здесь свет был резким, белым, без полутонов. Вера шла медленно, считая шаги, не потому что боялась упасть – потому что так было легче держать фокус. Пол под ногами казался чуть менее стабильным, чем обычно, словно пространство решило проверить её на прочность.

– Ты скажи, если станет хуже, – сказал Артём.

– Я скажу, – ответила она. – Если ты пообещаешь не превращать это в диагноз.

Он не ответил сразу. Потом кивнул.

– Договор.

Это слово – простое, бытовое – вдруг показалось ей чем-то большим. Договор – не протокол, не клятва. Что-то между.

В машине было тихо. Артём завёл двигатель, но не тронулся сразу. Приборная панель светилась мягко, и этот свет был другим – не художественным, не концептуальным. Он просто показывал, что всё работает. Пока.

– Он говорил с тобой, – сказала Вера.

Это не был вопрос.

– Да, – ответил Артём.

– И?

Он сжал руль. Кожа скрипнула под пальцами.

– И это был не разговор, – сказал он. – Это было условие.

Она посмотрела на него, чувствуя, как внутри поднимается знакомое напряжение. Условие – слово из другого мира. Из мира контрактов, компромиссов, сделок, где человек – переменная.

– Какое? – спросила она.

Он выдохнул.

– Либо тишина, либо я больше не работаю в клинике.

Вера закрыла глаза на секунду. Не от удивления – от необходимости удержать равновесие. Она знала, что что-то подобное возможно. Знала, что её свет – каким бы тихим он ни был – обязательно заденет чьи-то интересы. Просто не ожидала, что цена будет такой прямой.

– Из-за меня, – сказала она.

– Из-за системы, – ответил он резко. – Не смей брать это на себя.

Она открыла глаза.

– Я не беру, – сказала она спокойно. – Я просто вижу.

Он посмотрел на неё – быстро, почти испуганно. Ему не нравилось, когда она говорила это слово. «Вижу». Как будто оно обнажало что-то, что он предпочитал держать под бинтами.

– Что ты видишь? – спросил он.

Вера молчала несколько секунд. Машина всё ещё стояла. За окном проезжали редкие машины, город жил своей ночной жизнью, не подозревая, что внутри этого салона что-то уже треснуло.

– Что ты опять хочешь решить всё один, – сказала она. – Как операцию. Как будто это можно просто… вырезать.

Он усмехнулся – коротко, без радости.

– Я умею это делать, – сказал он.

– Да, – согласилась она. – И именно поэтому я боюсь.

Он повернулся к ней полностью.

– Чего? – спросил он.

– Что ты пожертвуешь собой, – сказала она. – И назовёшь это заботой.

Слова легли между ними тяжело. Артём почувствовал, как внутри что-то сопротивляется – не ей, а самой идее, что его привычный способ любить может быть разрушительным. Он привык делать. Привык спасать. Привык не спрашивать, нужно ли это.

– Я не хочу, чтобы ты стала причиной, – сказал он.

– Я не причина, – ответила она. – Я – участник.

Он отвёл взгляд. Это было трудно принять.

Машина наконец тронулась. Дорога была ровной, почти пустой. Вера смотрела на огни города, которые сейчас казались чуть размытыми по краям. Не критично. Пока. Но она знала: это не усталость. Это то самое «потом», которое подбирается тихо, без предупреждения.

– Ты никому не скажешь? – спросил он.

– О чём? – уточнила она.

– О том, что произошло со светом. С тобой.

Она усмехнулась.

– Я художница, – сказала она. – Я умею молчать красиво.

Он не улыбнулся.

– Я серьёзно.

– Я тоже, – ответила она. – Я не хочу, чтобы это стало новостью. Не сейчас.

– А потом? – спросил он.

Она пожала плечами.

– Потом мы посмотрим, – сказала она. – Если я ещё смогу.

Слова повисли. Артём почувствовал, как в груди сжалось. Он хотел остановить машину. Хотел повернуть время назад. Хотел сделать хоть что-то, что вернёт ощущение контроля.

– Мы найдём врача, – сказал он. – Лучшего. Я договорюсь.

– Не надо, – сказала она мягко. – Пока – не надо.

– Вера…

– Артём, – перебила она. – Я прошу тебя. Дай мне немного времени. Не превращай это сразу в борьбу.

Он стиснул зубы.

– Я не умею иначе.

– Научишься, – сказала она. – Или мы оба сломаемся.

Они подъехали к её дому. Небольшой, старый, с высокими потолками и окнами, которые она любила за утренний свет. Сейчас окна были тёмными.

– Ты поднимешься? – спросила она.

Он кивнул.

Квартира встретила их тишиной. Здесь свет был другим – тёплым, домашним. Вера включила настольную лампу, и комната наполнилась мягким кругом, в котором всё казалось более реальным.

Она сняла пальто медленно, аккуратно, как будто каждое движение требовало внимания. Артём наблюдал за ней, чувствуя, как внутри поднимается странное, почти болезненное желание – прикоснуться, убедиться, что она здесь, что она настоящая.

– Сядь, – сказала она, заметив его напряжение.

Он сел на край дивана. Вера подошла ближе, остановилась напротив. Свет падал на её лицо неравномерно, оставляя часть в тени. Это вдруг показалось ему символичным – и он отогнал эту мысль, как опасную.

– Посмотри на меня, – сказала она.

Он поднял взгляд.

– Я здесь, – сказала она. – Сейчас. Живая. Не проект. Не риск. Я.

Он кивнул.

– Я знаю.

– Нет, – сказала она тихо. – Ты знаешь это головой. А мне нужно, чтобы ты знал телом.

Она взяла его ладони в свои. Её пальцы были тёплыми, уверенными. Этот жест не был эротичным – он был интимным в другом, более опасном смысле. Она позволяла ему чувствовать её пульс.

– Слышишь? – спросила она.

Он закрыл глаза. Под его пальцами билось сердце. Ровно. Пока.

– Слышу, – сказал он.

– Вот и всё, – сказала она. – Остальное – потом.

Он открыл глаза. В этот момент он понял, что уже не сможет вернуться туда, где был раньше. Где всё решалось схемами и протоколами. Потому что теперь между ударами его сердца появилась пауза, в которую проник свет – и страх.

Вера отпустила его руки первой.

– Останься, – сказала она. – Просто… будь.

Он остался.

Ночь медленно опускалась на город. Где-то далеко уже писались первые черновики новостей, готовились звонки, составлялись списки «рисков». Где-то Гордеев, возможно, поднимал бокал, довольный тем, как ловко удалось удержать контроль. Где-то система готовилась защищаться.

А здесь, в маленькой комнате с мягким светом, двое людей сидели рядом, не прикасаясь, и учились дышать в новом ритме.

Артём знал: утром всё начнётся по-настоящему. Комиссии, условия, давление. И он ещё не знал, что выберет.

Но одно он знал точно: систола уже случилась.

И кровь пошла туда, где раньше была тишина.

Глава 1. «Цена признания»

Утро в клинике начиналось одинаково всегда, но сегодня Артём ощутил это иначе – как если бы привычный ритм вдруг стал слишком слышен. Шаги в коридоре отдавались в грудной клетке, лифт поднимался медленнее обычного, воздух пах не просто антисептиком, а напряжением, которое не выветривается проветриванием. Он отметил это машинально, как отмечал всё, что могло повлиять на состояние пациента, – только пациентом сегодня был он сам.

Он прошёл мимо ординаторской, не заходя. Кофе остался нетронутым в автомате – тело не принимало стимуляторы. Ночь была короткой и тяжёлой: сон рвался, возвращаясь к одному и тому же моменту – ладонь Веры на глазу, свет, который дрогнул, и голос Гордеева, слишком близкий, слишком уверенный. «Или ты молчишь, или ты больше не хирург здесь». Фраза сидела внутри, как инородное тело, не причиняя боли напрямую, но меняя всё вокруг.

Комиссия была назначена на десять. Формально – рабочая встреча, разбор инцидента, оценка рисков. Неформально – проверка на лояльность. Артём знал этот формат. Знал, как задают вопросы, на которые уже есть ответы, и как оставляют паузы, в которые человек сам выкладывает лишнее. Он готовился к этому не как к разговору, а как к операции без наркоза.

В раздевалке он медленно переоделся, аккуратно сложил гражданскую одежду, будто тем самым откладывал возможность быть просто человеком. Белый халат лёг на плечи привычно, почти утешительно. Ткань была чистой, прохладной, с лёгким запахом стиранного хлопка. Он провёл пальцами по манжете, проверяя пуговицу, и поймал себя на мысли, что делает это дольше, чем нужно. Контроль начинался с мелочей.

В зеркале он увидел лицо, которое хорошо знал: спокойное, собранное, без следов бессонницы, хотя веки были тяжелее обычного. Это лицо вызывало доверие. Оно не задавало лишних вопросов и не показывало сомнений. Он привык прятаться за ним – не из лжи, а из необходимости. В хирургии нет места колебаниям. Но сегодня зеркало показалось ему слишком честным. В нём было видно то, что он предпочитал не рассматривать: напряжение, ушедшее глубже, чем мышцы, и усталость не от работы, а от ответственности, которую нельзя делегировать.

Он вышел в коридор и почти сразу столкнулся с Саввой. Тот остановился, как будто ждал.

– Уже идёшь? – спросил Савва.

– Да, – ответил Артём. – Ты?

– Мне позже, – сказал Савва и на секунду замялся. – Слушай… если что, ты же знаешь, я…

– Знаю, – перебил Артём. Не резко, но достаточно, чтобы разговор не продолжался. Он не хотел поддержки, особенно сейчас. Поддержка подразумевает слабость, а слабость – это роскошь, которую он не мог себе позволить.

Он пошёл дальше, чувствуя на спине взгляд Саввы. В этом взгляде было что-то, что он не хотел расшифровывать – сочувствие, зависть или облегчение от того, что на этот раз под прицелом не он.

Переговорная встретила его стерильной прохладой и тишиной. Большой стол, матовое стекло, закрытые жалюзи. Всё было подготовлено заранее, как поле операции. Он сел не сразу, обошёл стол, выбрал место спиной к стене. Привычка. Возможность видеть всех. Возможность не быть застигнутым врасплох.

Пока он ждал, он позволил себе одну опасную мысль – ту, которую гнал с момента разговора с Гордеевым. Мысль о том, что, возможно, самый правильный выход – уйти самому. Не дать им рычагов. Не позволить втянуть Веру в этот механизм давления. Уйти раньше, чем его заставят сделать это унизительно и публично.

Эта мысль не была трусливой. Она была рациональной. Он умел уходить из операционной, если риск превышал пользу. Он умел признавать границы. Но здесь граница проходила не по телу пациента, а по его собственной жизни. И это делало решение сложнее.

Он представил, как скажет Вере: спокойно, без драмы, объясняя, что так будет лучше. Что он справится. Что она не должна чувствовать себя виноватой. Он уже видел эту сцену – слишком чётко, чтобы не насторожиться. В этих мыслях он снова решал за неё. Снова выбирал контроль вместо диалога.

Дверь открылась. Вошли двое из администрации, затем юрист, затем Гордеев. Он занял место напротив, как будто это было заранее определено. Улыбка у него была безупречной, но Артём заметил, что глаза сегодня холоднее обычного.

– Спасибо, что пришли, – начал Гордеев. – Давайте сразу к делу.

Слова полились ровно, как отчёт. Инцидент на открытии. Вопросы безопасности. Реакция прессы – пока сдержанная, но потенциально опасная. Артём слушал, кивая, отмечая формулировки. Он видел, как аккуратно подбираются слова, чтобы ответственность оставалась размытым понятием, которое в нужный момент можно будет сфокусировать.

– Мы должны быть готовы, – сказал юрист, – к любым запросам. В том числе – к проверке медицинской части.

– Медицинская часть безупречна, – сказал Артём. – Это не вопрос.

– Пока, – мягко уточнил Гордеев. – Но вы же понимаете, Артём Сергеевич, что в публичном пространстве логика работает иначе.

Он понимал. Именно это и злило.

– Я готов предоставить все данные, – сказал Артём. – И дать профессиональное заключение.

– Это хорошо, – кивнул Гордеев. – Но нам нужно, чтобы вы были… аккуратнее в высказываниях. Никаких комментариев без согласования. Никаких самостоятельных шагов.

«Или ты молчишь». Фраза снова всплыла, как кардиограмма с опасным отклонением.

– А если я не согласен? – спросил Артём.

В комнате стало тише. Гордеев сложил руки, сцепив пальцы.

– Тогда мы будем вынуждены рассмотреть другие варианты, – сказал он. – Никто не хочет крайних мер. Но репутация клиники – это ответственность, которую мы все разделяем.

Ответственность. Артём почти усмехнулся. Он знал цену этому слову лучше, чем кто-либо в этой комнате.

– Я понимаю, – сказал он. – И именно поэтому считаю необходимым говорить честно.

– Честность – понятие растяжимое, – сказал Гордеев. – Особенно когда на кону финансирование и доверие пациентов.

Артём почувствовал, как внутри поднимается ярость – не вспышкой, а плотной волной. Он держал её, как держал кровотечение: прижимая, не давая выйти наружу.

– Я не буду врать, – сказал он. – И не буду делать вид, что ничего не произошло.

– Никто не просит вас врать, – ответил Гордеев. – Мы просим вас молчать.

Слова легли точно, без обиняков. В этот момент Артём понял, что разговор завершён, даже если формально он ещё продолжался. Решения уже были приняты. Вопрос был лишь в том, согласится ли он стать частью этого механизма добровольно.

Когда встреча закончилась, он вышел в коридор с ощущением, что воздух стал плотнее. Он шёл медленно, позволяя телу догнать мысли. В голове снова возник образ Веры – не сегодняшней, не с закрытым глазом, а той, что сидела напротив него ночью, держала его ладони и просила не превращать всё в борьбу.

Он остановился у окна. Город внизу жил своей жизнью, равнодушной и честной. В этот момент мысль об уходе вернулась – уже не как бегство, а как возможная форма защиты. Если он уйдёт, Веру перестанут использовать как рычаг. Если он уйдёт, контроль снова будет в его руках.

Он достал телефон. Имя Веры высветилось сразу, как будто ждало.

– Я заеду, – сказал он, когда она ответила. – Нам нужно поговорить.

Пауза на том конце была короткой, но он почувствовал её вес.

– Хорошо, – сказала она. – Я дома.

Он убрал телефон и вдруг ясно понял: он уже начал принимать решение. Не вслух, не официально – внутри. И именно это было самым опасным.

Потому что он снова делал то, что умел лучше всего.

Решал за двоих.

Квартира Веры встретила его тишиной, в которой не было пустоты. Здесь всегда оставалось ощущение присутствия – не человека даже, а внимания, будто стены помнили, зачем они существуют. Артём вошёл осторожно, почти неслышно, как входил в палаты ранним утром, когда любое движение может разбудить не того, кого нужно.

Свет был приглушённый, тёплый, не режущий глаз. Он отметил это автоматически, как отмечал всё, что касалось её. Лампа у окна, рассеянное свечение от торшера, тень от книжного шкафа, ложившаяся на пол не прямой линией, а мягкой дугой. Свет здесь не командовал, он предлагал.

Вера сидела за столом, перебирая какие-то бумаги. Делала это медленно, словно каждое движение требовало согласия тела. Она подняла голову, когда он вошёл, и на секунду их взгляды встретились – не как у людей, которые давно вместе, а как у тех, кто ещё каждый раз проверяет, выдержит ли пространство между ними.

– Ты рано, – сказала она.

– Я не смог остаться, – ответил он.

Это было правдой и не требовало пояснений. Он снял пальто, аккуратно повесил его, будто хотел доказать себе, что способен на бытовую аккуратность даже сейчас. Руки слегка дрожали, и он сжал пальцы, пряча это движение в кармане брюк, прежде чем она успела заметить.

– Как прошло? – спросила Вера.

Он не ответил сразу. Прошёл к окну, встал так, чтобы видеть улицу, но не отражение в стекле. Город внизу был размыт огнями, как акварель, в которой слишком много воды. Он сделал вдох, чувствуя, как грудная клетка поднимается медленнее, чем хотелось бы.