Птичка перелётная. Маршрут для обречённых

Глава 1

Сердце её нынче, как Цербер. Конечно, он ей нравится. Красивый, хоть и примитивен до зубовного скрежета. Порой остроумный и доходчивый, но это не то, что ей нужно. Ей хочется, чтоб как в стихах у Ахматовой. Но у него так не получается. Говорит, как топором рубит. А о любви так нельзя. И что тогда ей делать? Запретить ему выражать свои чувства к ней?

— Ждать-то меня будешь? — Пашка обхватил её за плечо длинной крепкой рукой и прижал к себе.

Элла лукаво улыбнулась и промолчала.

— Молчишь? Ну, ежели что, есть кому приглядеть. И доложить. — Наклонив голову, Пашка глянул на брата, который сидел по другую сторону от Эллы. — Слышь, Ромка?

— Угу, — буркнул Ромка и обхватил Эллу за талию с другой стороны.

— Только не перестарайся, — хмыкнул Пашка, проведя рукой по спине Эллы и задержавшись на выпуклости блузки в районе застёжки бюстгальтера.

— Угу, — буркнул Ромка и провёл рукой по Эллиному бедру, задержав ладонь на уровне резинки трусов.

Элла замерла в ожидании того, что будет, когда их руки встретятся. Она так явно представила себе это, что не смогла сдержать рвущийся наружу смех и прыснула, вызвав удивление и озадаченность сидящей напротив сестры.

— Ешь давай! — Элла быстро сжала пальцы в кулак, грозя сестре, и так же быстро разжала; никто, кроме Катьки, и не заметил.

— Вернусь, сразу поженимся! — Пашкина рука скользнула вниз по её спине.

Одновременно и Ромкина рука начала опускаться, обвивая мясистый Эллин зад, пока не упёрлась в сиденье. Внезапно он обхватил ладонью мягкую округлость и не отпускал, пока Пашкина рука ползла вниз. Щекотливая ситуация вызвала у Эллы странное, незнакомое чувство — смесь восторга и возбуждения. Оба брата, двое уже совершеннолетних, по сути, взрослых мужиков, хотели её, хотели одновременно, и их грубые, порой вульгарные ласки вызывали волнение, граничащее с головокружением.

Из динамика полилась нежная мелодия, зазвучал тихий голос Талькова: «Чистые пруды, застенчивые ивы».

— Пойдём подвигаемся. — Рука Пашки пригласительно обвилась вокруг её талии, и тут же Элла почувствовала грубый щипок Ромкиных пальцев.

«Вот ведь гад, умеет момент выбрать! Влепить бы ему!», — подумала она, но без злобы, и встала.

Они вышли из-за стола и прошли в центр комнаты. Он прижал её к себе так, что она почувствовала сквозь лёгкий шёлк юбки всю твёрдость его намерений.

— Ты так и не ответила, ждать-то будешь? — дыхнул Пашка в ухо смесью бражки и селёдки.

— Буду, — поморщилась Элла и демонстративно отвернула лицо.

— Смотри мне… — Пашка коснулся липким ртом её уха, захватил губами мочку и стал причмокивать.

— Перестань, люди смотрят, — Элла попробовала отстраниться, но обхват был крепким; не зря же Пашка по вечерам отжимал штангу в подвале их дома.

— А то они не знают про нас… — Пашка обвёл осоловевшими глазами родственников, собравшихся по случаю его проводов в армию. — Наверное, думают, что у нас уже всё было.

— Вот и не надо давать им повода так думать. — Элла нахмурилась.

— Ну, ладно, ладно… — пошёл на попятную Пашка.

Долго молчать он не умел, потоптавшись десять секунд в танце, он вновь прилип к уху Эллы.

— Может, всё-таки дашь? Тебе так легче ждать будет, и мне спокойней.

— Нет. — Элла остановилась и убрала руку с его плеча. — Я же сказала: после свадьбы.

— Ну ладно, ладно… чё ты? — Пашка вернул её руку на своё плечо. — Так спросил… На всякий случай… Вдруг тебе нужны доказательства моей любви, вдруг ты захочешь проверить напоследок мои чувства.

— Я их уже чувствую, — Элла вильнула бёдрами, отталкивая упирающееся ей в ногу доказательство любви Пашки.

Он снова наклонился и стал страстно шептать ей горячими и влажными губами о будущем, срывающимся дыханием рисуя картину их первой брачной ночи и всех последующих ночей, обещая бесконечное блаженство и удовлетворение.

Элла не слушала, она думала об учёбе в музыкальном училище, о работе в школе, о долгих скучных вечерах в ожидании возвращения Пашки. И о последующих таких же скучных вечерах после замужества. Замужество в её душе всегда обретало уютное, вполне домашнее значение. Хотела ли она его? Да. Да! Хотела ли она замуж за Пашку? Вопрос оставался для неё открытым.

Тальков допел про пруды, но музыка ещё продолжала звучать чистыми мелодичными переливами.

Ромка опрокинул стакан, допивая остатки самогона. Вылезая из-за стола, толкнул ногой лавку, та перевернулась и с грохотом упала на пол.

— Нудятина какая-то! — рявкнул Ромка, подходя к магнитофону. Короткий толстый палец с застрявшей под ногтем грязью упёрся в кнопку. Музыка оборвалась.

— Эй, малой, ты чего? — Пашка грозно посмотрел на брата.

— Сам ты малой, — буркнул под нос Пашка и включил перемотку. — Поминки, что ли?

Несколько щелчков кнопками, и из динамиков понеслась разухабистая песня популярной группы. Ромка выпрыгнул на середину комнаты и задёргался, выбрасывая вперёд поочерёдно то ноги, то руки. Его движения были порывисты и слажены. Элла и Пашка отошли в сторону, чтобы не мешать. Ромка упал на пол спиной и закрутился волчком. Элла не сводила с него глаз.

«Крошка моя, я по тебе скучаю», — допел динамик. Ромка поднялся, отряхивая штаны сзади. Ритмичная мелодия сменилась спокойной, немного грустной песней.

— Здо/рово! — восхитилась Элла.

— Со мной потанцуешь? — Ромка протянул руку.

Элла на секунду растерялась и даже покраснела.

— Иди, чего? — подтолкнул Пашка. — А я Катюху пока покручу.

Ей вдруг стало невыносимо стыдно, словно она нарушила все мыслимые табу, но в то же время было во всём этом и что-то безумно весёлое. Ромка медленно и плавно изгибал её. Его руки… их касания были трепетно-нежные и даже трогательные, а в глазах светились страсть и похоть. Он тяжело дышал, но сбивчивым дыхание было не от танца, а от близости с ней. Она догадывалась.

«Потому что есть Алёшка у тебя…» — тоскливо пропел динамик, Ромка вздохнул.

— Будешь его ждать?

— Буду.

Глава 2

Тонкие нити дождя тянулись из почти упавших на землю серых облаков. Целуя асфальт, рассыпались на тысячи молекул, которые, сливаясь в общую массу, неслись потоками по тротуару.

Больше тянуть нельзя. Сейчас закроются двери, и она, оставшись одна в запертом вагоне, вместе с электричкой отправится в депо. Люба перекинула через плечо ремень от сумочки и выскочила из вагона. Дверь тут же закрылась, едва не прищемив подол платья. Люба охнула и побежала.

До остановки метров шестьсот, она вымокнет, простудится, заболеет. Мама говорила: возьми зонт. Так нет же. Таскать его ещё. Кто ж знал? Мама знала. Мама всегда знает. Вечно суёт ей зонт, она берёт, дождь не идёт. А вот не взяла и пошёл.

Дождь серыми штрихами мелькал перед носом. Она фыркала и бежала, а вода заполняла трещины асфальта, стекала с поникших ветвей, хлестала по пустым скамейкам. У помойки жалась к контейнеру тощая чёрная собака, дрожа от холода. Люба тоже дрожала. Собака жалобно смотрела на неё. Она на собаку.

Последние сто метров. Остановка. Ни стены, ни навеса, только столбик с огромной буквой «А». Рядом со столбиком мужчина. Квадратная спина, толстая короткая шея, вместо головы — огромный чёрный зонт.

А для Любы из всех укрытий только тощий клён с маленькой круглой кроной-головкой. Кто-то додумался остричь дерево «под горшок». Её так стригла в детстве мама. Люба до сих пор упрекает её за это.

«Так ты же косы заплетать не давала. Орала, что больно», — оправдывалась мать. — И никакой это не «горшок», а «шапочка».

Люба прижалась к стволу. Крона не защищала, стекая с коротких веточек вода попадала ей за шиворот и бежала по спине. Сейчас она была похожа на ту псину у контейнера, такая же тощая, мокрая и жалкая. Люба зло посмотрела на зонт в руках мужчины. Зачем одному такой огромный зонт? Да под ним четверо легко спрячутся. Вот же дубина, стоит истуканом, хоть бы обернулся, предложил под зонт встать.

Словно прочитав её мысли, истукан обернулся и, приподняв зонт, с любопытством посмотрел на Любу. Несколько секунд рассматривал, то ли оценивая, то ли решаясь на что-то. Наконец, крикнул:

— Может, под зонт? — Он приподнял ручку повыше, как бы приглашая её, и двинулся навстречу.

В ответ Люба смахнула с носа повисшие капли и сердито тряхнула головой, разбрасывая по плечам мокрые пряди. Он остановился в двух шагах от неё.

— Идите сюда, не бойтесь.

Только сейчас Люба подумала, что, наверное, ей следовало, если не испугаться, то хотя бы быть осторожней. Темнеет, на улице никого кроме неё и этого мужлана… Все, кто вышел из электрички, уже уехали, а она пропустила рейс из-за того, что боялась выйти под дождь. Предпоследний рейс. Вот дура. А что, если автобуса больше вообще не будет?

— Ну же. — Он кивнул и снова приподнял зонт.

Люба колебалась: мало ли что. Стоит ли становиться под зонт к незнакомому мужчине? Кто он такой?! Что, если преступник, насильник, например, стоит тут, поджидает одинокую девушку. А она сама к нему в лапы. И вообще, стоять так близко, почти вплотную с незнакомцем. Мама бы ей сказала на это…

— Автобус только ушёл. Я, к сожалению, не успел добежать. С зонтом бегать неудобно… А вам какой?

— Восемьдесят… седьмой, — соврала Люба и мысленно чертыхнулась.

— А такой разве бывает? — Мужчина улыбнулся. — Восемьдесят шестой маршрут, вроде, последний.

Она вдруг почувствовала, как сильно замёрзла. Спина ледяная. В туфлях хлюпает вода. Ну всё, как минимум, тонзиллит обеспечен.

— Я ошиблась. — Люба выпрыгнула из-под шапочки клёна и нырнула под зонт. — Мне восемьдесят шестой.

— И мне. Значит, нам по пути, — обрадовался мужчина. — Вы совсем промокли, так и заболеть недолго.

— Да и вы, хоть и под зонтом, а брюки мокрые, — парировала Люба.

Мужчина опустил голову, разглядывая мокрые по колено штаны.

— Это я, когда бежал в выбляну… выеблину… выебуну… — мужчина стушевался, испуганно глядя тёмными, почти чёрными под нависшими веками глазами в круглые, светло-зелёные, похожие на плоды крыжовника, глаза. Набрав в лёгкие воздуха, мужчина наконец справился с трудным словом: — Выбоину попал.

Люба прыснула. Лёгкий заливистый смех смешался с его басовитым хохотом и растворился в шуме дождя.

Бывают встречи случайные, на уровне смелого, дерзкого взгляда. В считанные секунды активизируется фантазия и начинает яркими мазками бывалого художника рисовать продолжение. Кажется, только шевельни бровью, улыбнись, сделай шаг…

— Меня Николай зовут.

— Меня Люба.

Из-за поворота выехал автобус с огромной цифрой «86» на табличке за лобовым стеклом.

В автобусе было пусто и тепло, в кабине водителя звучал душевный романс, по лобовому стеклу, стирая пунктиры дождя, швыркали «дворники». Они сели напротив друг друга, стыдливо соприкасаясь мокрыми коленями. Сложенный зонт он положил на сиденье рядом. Говорят, любовь — это не смотреть друг на друга, а смотреть вместе в одном направлении. Они смотрели друг на друга и ехали в одном направлении.

— Удивительно, я каждый день езжу этим автобусом, но ни разу вас не видел.

— Ничего удивительного, обычно автобус набит битком, видишь только чужие спины.

— Это да. Однажды в этой толчее у меня похитили портмоне.

— И много денег в нём было?

— Вся зарплата. Только получил.

— Да. Печально. Но сегодня автобус пустой, и вы можете не бояться за свой кошелёк. Никто ничего у вас не украдёт.

— А вы?

— Я?! — Люба развела руками. — Мама говорит, что руки у меня не из того места растут. Так что…

— Вы уже украли, — сказал Николай и покраснел.

Она вопросительно подняла бровь.

— Что я могу у вас украсть? — спросила, пристально глядя ему в глаза. И, уже зная ответ, ляпнула первое, что пришло в голову: — Зонтик?

— Душу.

Теперь смутилась она и отвернулась к окну. Небо неожиданно посветлело, разнузданный дождь закончился.

— Кстати, к душе и прочим достоинствам имеется жилплощадь… Правда, с окнами на свалку, но зато во дворе есть место для барбекю; не знаю, что это такое, но слово понравилось, в кино слышал.

Она повернулась и в недоумении уставилась на него.

— Вы что, сватаетесь ко мне?

— Ну да.

— Вот так сразу?

— Ну поспешил, согласен, просто боюсь, что вы сейчас выйдете, и я вас больше не увижу.

— Мне через одну…

— Вот видите. А мне через пять. — Он тоже глянул в окно. — И дождь кончился, теперь у меня нет повода вас проводить. Люба, поехали ко мне, роскошный ужин не обещаю, ибо коплю деньги на аккордеон — мечта детства. Но!.. Развлечение в виде кидания камушек из окна в лужу гарантирую.

— Завидное предложение, от такого трудно отказаться.

— А вы не отказывайтесь. Что бы ни говорили опытные и мудрые про подумать, взвесить, а потом решать, делать или не делать глупости, я знаю одно: о несделанном жалеется всегда гораздо дольше и мучительней. Вот так! Или не так?

Люба вздохнула, именно про взвесить и подумать перед тем, как решать, ей всегда говорила мама. И мама всегда оказывается права.

Они вышли через пять остановок. Вместе. Оставив зонтик на сиденье автобуса.

Глава 3

Это было неожиданно. Он подкараулил её у школы, налетел, схватил, прижал к стене и впился горячими губами. Она даже пикнуть не успела, и вообще что-либо сообразить. Поцелуй был изощрённым, сложным в чисто физическом плане. Пашка так не умел, Пашка просто засовывал свой огромный, как лопата, язык и шарил им по всем закоулкам её рта. Хотелось вытолкать его собственным языком и выплюнуть. Такие поцелуи не доставляли ей никакой радости. Этот же был совсем другим. Этот она чувствовала всем телом и не хотела, чтоб он заканчивался. Но если нутро хотело, то голова сопротивлялась, голова отключилась лишь на несколько секунд, а потом снова включила здравомыслие.

Элла попыталась оттолкнуть навязчивого ухажёра, но руки не слушались, наоборот, обхватили его голову, пальцы сцепились на затылке. Он понял, что она чувствует, и с неуловимой лёгкостью разъединил их губы. Откинул голову и ухмыльнулся. Она опустила руки.

Они стояли под фонарём. Бледный свет освещал его чёрную шапочку, и накладывал странные тени на и без того некрасивое лицо.

— Тебе понравилось? — Ромка отпустил её, но не отошёл. От него пахло влажной хвоей. От Пашки всегда пахло приторно-сладкой смесью одеколона и пота.

— Ты с ума сошёл! — Элла толкнула его в грудь, но не настолько сильно, чтоб он отошёл хотя бы на шаг.

— Давно уже, и ты это знаешь.

— Я Пашку жду.

Ромка снял шапку, стряхнул капельки растаявшего снега, снова надел.

— Зачем?

— Затем.

— Потому что он красивый, а я страшный?

Она промолчала. Ей нечего было сказать ему, она и сама не понимала, зачем ей ждать Пашку, ради чего. Скучала ли она по нему? Вряд ли. Жила без него ничуть не хуже, чем при нём. А может, даже и лучше. Тот темп жизни, который она выбрала, не оставлял времени на грусть и тоску. Музыкальное училище, подработка в школе, книги, танцевальный кружок, теперь ещё вот школьный ансамбль, всего этого ей вполне хватало, чтобы чувствовать себя востребованной и счастливой.

Ромка сопел, но не отходил. Смотрел на неё. Она не отводила взгляд, ей нравилось рассматривать его лицо, оно заставляло мозг интенсивно искать пояснение несуразности линий и форм. Словно где-то наверху произошёл сбой программы. Словно эскиз будущего лица доверили нарисовать недоучке, который изогнул прямые черты, и выпрямил те, что должны быть изогнуты. Не лицо, ошибка. Прекрасное своей неправильностью и очевидной уникальностью. Широкий кривой нос, прямые чёрточки бровей, щётка редких волос над узкой верхней губой, прижатой к широкой нижней. Губы… Взгляд остановился — ей вновь захотелось испытать то же чувство, что и минуту назад.

Он понял и теперь уже спокойно и нежно, обняв её лицо широкими ладонями, стал наносить короткие точечные прикосновения губами по линии её рта. Потом, облизнув, разомкнул языком уже приоткрытые для него губы. Она не сопротивлялась, она ждала проникновения. Его язык, расслабленный и трепещущий, горячий и терпкий, вошёл в неё мягко и уверенно. Всё повторилось. Она млела. Она теряла волю. Движения языка становились всё требовательней и яростней. Его ладони, мягкие, горячие, опустились, стали гладить шею, незаметно пробрались под воротник пальто.

Ей нравились его ласки, её это трогало, завораживало, и она отвечала на них несопротивлением, податливостью, прижималась, изгибая тело так, чтобы ему удобней было расстегнуть пальто, обхватить грудь, гладить мягкую выпуклость кофты, усиленно сжимать заострившиеся бугорки. Она непроизвольно издала чуть слышный стон, и он резко остановился.

— Тебе же нравится, — сказал он, не отводя взгляда.

Она вздрогнула и отстранилась. Да, ей действительно нравилось.

— Нет, ты не должен… Это насилие.

— Тебе нравится, — повторил он с нажимом.

— Ну хорошо, допустим. Но это ничего не значит, — она попыталась уйти от ответа.

— Это всё значит, — он обиженно отвернулся, отошёл на несколько шагов и сплюнул в сугроб. — Он никогда не сделает тебя счастливой. Он не умеет. Ему бы только брать.

— А ты? — Элла посмотрела на него серьёзно и внимательно.

— А я сделаю тебя счастливой. Я умею. Я хочу отдавать, а не брать, — его голос звучал уверенно.

— Рома, тебе только недавно исполнилось восемнадцать, ты мне по возрасту не подходишь и вообще… ну да, целуешься хорошо, но в остальном… мне не это нужно, — она покачала головой.

— А что тебе нужно? — он прищурился, пытаясь разгадать её мысли.

— Основательность, надёжность, — она ответила твёрдо. — Чтобы как за каменной стеной.

Ромка достал пачку сигарет, покрутил её в руке, но так и не открыл.

— Красивая ты, Элка. И умная, чересчур. Практичная и расчётливая. Красота твоя вызывает у всех восторг. Ты это знаешь, и потому можешь выбирать. Но Пашка — плохой выбор. Он красивый, а красивый мужик, сама знаешь…

— А ничего, что это, так на минуточку, твой родной брат. Если узнает, что ты такие разговоры со мной о нём ведёшь…

— Так ты ж не скажешь? — Он сжал пачку, из надорванного края выпала сигарета. — А и скажи… Я не боюсь.

— Рома, ты техникум закончишь, и так же, как Пашка, в армию отправишься. Мне опять ждать?

— А я не пойду.

— Как так?

— Скажу, что у меня энурез.

— Это правда?

— Нет. Но как они проверят?

— Ну и ради чего ты позориться будешь?

— Ради тебя.

— Рома! — Она покачала головой. — Какой же ты ещё ребёнок. Хоть и совершеннолетний, но ребёнок.

— Ребёнок?! — он отшвырнул пачку и накинулся на неё. Сжал в объятиях, стал целовать: неистово, и самозабвенно. Она расхохоталась. Она сдалась. Она подставляла лицо.

Ну и пусть, пусть. Пусть.

Глава 4

— А-а-а… — Черноглазая брюнетка согнулась, держась за живот. — А-а-а…

Люба попыталась повернуться на спину, но раскладушка скрипнула и поехала вперёд.

— Помогите… кто-нибудь! — морщась, вопила брюнетка, прижимая руки к животу.

Люба попробовала вытянуть ногу, но затёкшее бедро отреагировало резкой болью.

— А-а-а… — тихо, гораздо тише, чем Сантана, вскрикнула Люба.