Украденные мечты. Триптих

Главная беда нашего времени в том, что будущее больше не выглядит таким, каким оно выглядело раньше.

Поль Валери

Что могло бы сбыться, никогда не сбудется. Заденет тебя шуршащим крылом по щеке, обдаст дурманом и пролетит себе дальше. И каждый день жизни — мириад упущенных возможностей, несостоявшихся поворотов судьбы.

Глава 1

Последний день последних каникул. А завтра первый день их последней учебной четверти. Потом экзамены. Выпускной. Всё.

С подоконника на пол стекает длинный серый луч. Он течёт по деревянному настилу вдоль прижатого к стене дивана, врезаясь в ножку круглого туалетного столика. В узком окне нервно подмигивает фиолетовым глазом одинокий фонарь, маячат кривулины голых деревьев.

— Говорят, на ночь кофе вреден. — Таня Онегина дописала на ватмане последнюю в алфавитном ряду букву и повернулась к стоящей у серванта Филькиной Людмиле.

— Плевать… — Люда прикоснулась пухлыми губами к чашке. — Мне норм.

— Внизу надо написать «Да» и «Нет». Справа и слева. — Лера Охотник протянула Татьяне фломастер. — Напиши красным.

— С какой стороны?

— «Нет» — слева, «да» — справа, между ними цифры от 0 до 9.

— Откуда ты знаешь? — Люда повернулась. оценивая своё отражение в тёмном зеркале. Фигура у Люды что надо: длинные стройные ноги, узкие бёдра, изогнутая линия талии, только грудь портила впечатление совсем крохотная грудь. Из-за неё с боку фигура выглядела плоской.

— Мне бабушка рассказывала. — Лера пододвинула свечу к ватману. Белое пламя задрожало в такт мигающему фонарю. — Я пока стрелочку нарисую. Люд, дай блюдце.

Люда отпила кофе, положила чашку на подоконник и надавила пальцем на стеклянную перегородку серванта. Стекло двигалось медленно, с трудом преодолевая сопротивление пластмассовой рельсы.

— Почему вы храните это старьё? Вашей мебели сто лет, наверное. — Стекло наконец отъехало, и ей удалось просунуть в отверстие руку. — Ну сервиз ладно, у нас такой тоже есть, мать хранит, но сервант… и диван этот… Фу… Старостью воняет.

— Не у всех отцы по заграницам ездят, — язвительно заметила Татьяна. — Легко выбрасывать, когда в доме денег куры не клюют. Пожила бы ак мы с братом без матери-портнихи, да на одну зарплату отца, простого инженера.

— Я что, виновата, что у тебя мама умерла? — холодно бросила в ответ Люда, доставая из серванта перламутровое блюдце.

— Не ссорьтесь, — Лера выхватила из рук Люды блюдце, перевернула. — Тань, а можно на нём?

— Рисуй, — кивнула Татьяна и снова склонилась над ватманом.

На подготовку ушло ещё минут пять. Пока Лера рисовала на оборотной стороне блюдца стрелку, а Татьяна обводила цифры чёрным контуром, Люда допила свой кофе.

— Ну что, начнём? — Таня отложила фломастер и глянула на Леру. — Что дальше?

— Надо сесть вокруг стола и положить пальцы на блюдце. Вот так. — Лера опустила в центр круга блюдце и слегка коснулась кончиками пальцев его края. — Не давить и не толкать.

— Если не толкать, то как оно будет двигаться? — пожала плечами Люда.

— Ой, совсем забыла… нужно немного подогреть. — Лера накрыла блюдцем пламя свечи, подержала пару секунд и положила на ватман. — Теперь оно будет скользить, фарфор лёгкий, края гладкие.

Девчата опустились на колени вокруг стола.

— Чей дух будем вызывать? — Люда положила тонкие пальчики рядом с блюдцем.

— Достоевского, — полушёпотом предложила Татьяна.

— Почему Достоевского? — уставилась на неё Люда. — Он мрачный какой-то.

— Ну, а кого? Пушкина, что ли?

— Бабки моей, — зловещим шёпотом произнесла Лера. — Авдотьи.

Пламя свечи заколыхалось, Люда пугливо вжала голову в плечи:

— Я боюсь.

— А мне что-то мало вериться во всё это, — резко тряхнула головой Татьяна, в ответ пламя заходило ходуном.

— Кажется, она уже здесь. Смотрите, — Лера кивнула на беснующуюся корявую тень на стене.

— Точно, — всхлипнула Люда, — профиль бабки твоей… и пальцем грозит. Я помню, она также пальцем своим сучковатым трясла, когда я в джинсовой юбке мимо походила, и ещё шипела вслед: «шлёндра».

— Так, если у тебя юбка выше трусов… — хмыкнула Татьяна и оглянулась. За окном качало корявыми ветками сухое дерево. — Это тень от акации. Ветер колышет.

— Давайте уже начинать. — Лера склонилась над блюдцем и быстро зашептала: — Дух бабушки Авдотьи, приди!

Пламя свечи дрогнуло и замерло.

— Мы зовём тебя!

Фитиль потрескивал расплавленным воском, но лепесток пламени горел ровным ярко-жёлтым лучом с сине-белой вершиной.

— Бабушка, ты здесь? — прошептала Лера. — Дай знак!

Расплавленный воск вокруг фитиля начал коптить, блюдечко дёрнулось и немного передвинулось, направляя стрелочку в сторону надписи: «Да».

— Это ты толкнула? — нахмурилась Татьяна.

— Нет же, — нахмурилась в ответ Лера. — Давайте вопросы задавать, а то она может обидеться и уйти.

— Как будет звать моего мужа? — тут же выпалила Татьяна и налегла на стол.

Блюдце задрожало и стало медленно вращаться, перемещая стрелку вдоль алфавита. Наконец стрелка замерла в самом начале.

— А… — одновременно произнесли три голоса.

— Дальше, — скомандовала Татьяна, выпучив глаза.

Блюдце задрожало, стрелка развернулась.

— Л…

Тень акации металась по стене, профиль бабки Авдотьи то вытягивался, расплющивая нос о настенное бра, то скукоживался, вытягиваясь вторым подбородком.

— Мягкий знак, — Лера слегка откинулась и вопросительно посмотрела на Татьяну.

— Что ещё за Аль?.. Нет такого имени, — фыркнула Татьяна.

— Подожди, оно крутится… — Люда толкнула Татьяну в бок локтем.

Блюдце завертелось так быстро, что подруги еле успевали произносить вслух буквы.

— Бэ… Альб… Е… Р… Т…

— Альберт, — выкрикнули разом. Блюдце остановилось.

— Альберт? — Татьяна убрала руки от блюдца и зло посмотрела на застывшую тень на стене. — Что ещё за Альберт?

— Редкое имя, — кивнула Лера.

— Да вообще… Ты знаешь хоть одного Альберта? — спросила Татьяна с претензией в голосе.

— Я нет, но это же про будущее. Встретишь ещё, — постаралась успокоить подругу Лера.

— Ерунда какая-то. Сейчас такими именами не называют. Альберт — Мольберт… — Таня недовольно толкнула блюдце.

— Ты чего? Дух может обидеться, — заступилась за бабку Лера.

— Подумаешь…

— Ну конечно, тебе «подумаешь»… Ты своё уже узнала, а нам не надо, да? — Люда сжала губы. — Клади руки… Я тоже хочу знать…

Татьяна скривилась, но руки положила на стол и коснулась пальцами блюдца. Лера кивнула Людмиле.

— Ну давай… Только хорошо попроси… вежливо… Она тебя не очень любила…

— Вообще не любила, — добавила Татьяна.

— Бабушка Авдотья, скажи, пожалуйста, когда я выйду замуж? — шёпотом попросила Людмила.

Блюдце не сдвинулось с места.

— Всё-таки обиделась… — вздохнула Лера и неодобрительно посмотрела на Татьяну. — Всё из-за тебя.

— А я при чём? Может, она вообще никогда не выйдет замуж. Вот бабка и молчит, — хмыкнула Татьяна.

— Я выйду замуж? — воскликнула в отчаяние Люда, и блюдце задёргалось, завертелось, словно в нём сломался пусковой механизм. Стрелка металась между «Да» и «Нет», а блюдце всё не останавливалось.

— Что это? — зрачки в глазах Людмилы не поспевали за острым наконечником чёрной стрелочки. — Что это значит?!

Глава 2

Последний учебный год — как затянувшийся прыжок в неизвестность, толком не начавшись, всё никак не закончится.

— А мне нравится оранжевый цвет, есть в нём что-то жизнеутверждающее.

— Ну не знаю, как по мне, кирпич кирпичом. Что может быть самоутверждающего в кирпиче? — Таня поджала щёку кулаком.

— Ну как сказать, — улыбнулась Лера, не отводя взгляда от оранжевой кофты Людмилы Филькиной. — Мне нравится, и не только цвет, но и фасон, я бы тоже себе хотела такую, с капюшоном и кенгуру-карманом.

— Охотник, Онегина, болтовню прекратили! — гаркнула Ольга Викторовна Желудёва, заправляя фиолетовую прядь волос так, чтобы всем был виден уникальный сине-зелёно-серый оттенок искусственного топаза, посверкивающего в мочке маленького уха. Серьги-гвоздики с топазами были подарены Львом Эдуардовичем Самородковым. Роман между биологичкой и географом считался тайным, но все о нём знали.

Лера неохотно перевела взгляд с оранжевой кофточки Людмилы на серую блузку учительницы.

— Итак, давайте выясним, как географическая изоляция может приводить к образованию новых видов. — Ольга Викторовна отвернулась к доске и ткнула указкой в карту.

— Ей отец привёз из Нидерландов, наверное. Или из Австралии, — прикрыв рот рукой, процедила сквозь зубы Татьяна.

— Происходит это, когда популяции оказываются разделены физическими барьерами, — бубнила учительница, обводя указкой на карте невидимые барьеры.

— Он вроде в Германию ездил. Я видела у неё на вельветках лейбл, там по-немецки написано было…

— Охотник! — гаркнула учительница неожиданно громко и обернулась. — Что ты там шепчешь?

— По теме, Ольга Викторовна, — испуганно прощебетала Лера.

— Ах, по теме? Тогда давай вслух, чтобы мы все слышали. Можешь привести пример эволюционирования новых видов?

— Да, — Лера встала. — Например, вьюрки с Галапагос. Эти птицы на разных островах архипелага имеют различные формы клюва, так они приспосабливались к местным условиям.

Двадцать семь пар глаз с интересом уставились на Леру.

— Хм, — нарисованная бровь учительницы приподнялась и опустилась. — Пересядь к Никифорову.

Лера сгребла учебник и тетрадь, сняла с крючка портфель и пошла в конец кабинета.

Олег Никифоров, несмотря на маленький рост, сидел на последней парте. Непослушная вихрастая чёлка над умными чёрными глазами словно жила своей жизнью. Она-то наезжала на нос, то, несмотря на старательную приглаженность рукой, ерошилась на лбу, придавая лицу озорную неряшливость и тем лишая симпатичности.

Лера положила на стол тетрадь и учебник. Нагнулась, чтоб повесить на боковой крючок портфель. Подол её юбки приподнялся, открыв взору Никифорова ту часть ноги, которую форма обычно скрывает. Кровь ударила Олегу в лицо, он тут же отвернулся к стене и уставился на портрет Пржевальского.

— В чём заключается роль мутаций в эволюционном процессе? Всегда ли они вредны? — задавала сама себе вопросы учительница.

— Ты откуда про вьюрков знаешь? — решился спросить Олег, когда Лера наконец села. От неё исходил лёгкий аромат ландыша. Запах волновал, вызывая непонятные, но приятно-волнующие чувства.

— Вчера в «Мире животных» смотрела, Дроздов рассказывал, — хихикнула Лера. Смешок вырвался громче, чем она ожидала.

— Охотник! — в очередной раз вскричала разъярённая учительница.

Лера испуганно подскочила. И снова её юбка, подпрыгнув, бесстыдно открыла верхнюю часть ноги.

«Ляжки!» — вульгарное слово обухом шарахнуло по неустойчивой половой зрелости, и Олег почувствовал, как налился бетоном низ живота. Стало тяжело дышать.

— Моё терпение кончилось. Ставлю тебе двойку. — Учительница бросила на стол указку и раскрыла журнал.

— За что?!

Возглас возмущения вырвался сам собою, и, испугавшись собственной дерзости, Олег пригнулся к парте.

— Никифоров?! — поискала глазами учительница. — Во-первых, встань, а то тебя из-за парты не видно.

Тишину кабинета прорезал скрипучий смех Татьяны Онегиной. Ещё несколько смешков в угоду учительнице утонули в общей напряжённости.

Олег поднялся. Лицо его было красным. Он резко вскинул непослушно наезжающую на глаза чёлку и с вызовом сказал:

— Она же ответила по теме правильно.

Желудёва с интересом воззрилась на него.

— И сколько бы ты ей поставил? — Её глаза хитро сощурились, словно она о чём-то догадалась, и эта догадка её веселила и даже немного подзадоривала.

— Пятёрку, — буркнул Олег, опустив голову и прикрывая чёлкой глаза.

— Хорошо. — Всё ещё глядя на Олега, учительница взяла ручку. — Я поставлю Охотник пятёрку за знание предмета. — Ольга Викторовна демонстративно вывела в журнале цифру пять. — И два — за поведение.

Изящно выписав лебединую цифру, Желудёва захлопнула журнал.

Почти одновременно с этим раздался звонок.

***

В раздевалке пахло грязными носками и резиной.

— Ну всё, теперь мне не видать пятёрки по биологии в аттестате, — почти плакала Лера, натягивая спортивные штаны.

— Ладно тебе, нашла из-за чего расстраиваться. Четвёрка тоже хорошая оценка, у меня вот, дай бог, чтобы тройка вышла.

— Обидно, я ведь люблю биологию и хорошо её знаю. У меня в двух первых четвертях пятёрки были, в третьей — четвёрка, и в последней стояли две пятёрки, а теперь эта двойка… Всё — четвёрка в четверти и годовая соответственно.

— Ну всё уже. — Таня завязала на кедах шнурки и выпрямилась. — Лучше про геометрию подумай. Что отец твой? Наглядное пособие спаял?

— Да. — Лера вынула из пакета сваренную из металлических прутьев трапецию. — После уроков отнесу.

— Вместе отнесём.

Бывают дни неблагоприятные. Когда всё идёт вкривь и вкось. Видимо, этот день для Леры Охотник был именно таким, потому что на физре она заработала трояк. Трояк сложился из каната, брусьев и прыжков в высоту. Канат — 2, брусья — 3, прыжки — 5. Общая — 3.

Онегина на канат не полезла, сослалась на перелом запястья в прошлом году. Рука давно уже не болела, но Татьяна умела извлечь выгоду из всего, даже из перелома. Она корчила несчастную рожицу и канючила. Физруку ничего не оставалось, как разрешить ей выбрать альтернативный снаряд. Татьяна выбрала бревно, по которому прошлась, покачиваясь туда-сюда, и разок прыгнула через козла, разведя циркулем худые ноги-палки. В итоге получила четвёрку.

Люда Филькина просидела весь урок на скамейке, от сдачи норматива её освободила записка от родителей.

— Наконец-то у Людки месячные пошли. Теперь есть законный повод от физры отлынивать, — хмыкнула Онегина.

В ответ Лера только пожала плечами.

— Почему сразу отлынивать? Причина уважительная, мы тоже освобождение получали.

— Ага, только у Людки именно в тот день, когда нормативы сдаём.

— Да ладно тебе, — отмахнулась Лера, сейчас её больше волновали собственные оценки.

— Ты знаешь, что у неё месячные только в 15 лет пошли, мать её даже к врачу водила.

— И что?

— Замедленное развитие.

В ответ Лера снова пожала плечами.

— А ходила, ходила… — продолжала кривиться Татьяна, — павой. Королева красоты, блин.

— Ну она же действительно красивая. При чём тут её месячные?

— Красивая?.. — Онегина презрительно растянула губы, в щель стали видны усыпанные коричневыми пятнышками зубы.

С детства Таня страдала флюорозом, тёмные пятна на эмали образовались из-за избытка в организме фторида, чем очень портили и без того не слишком удачную внешность. Плюс ко всему весной лицо осыпали коричневые конопушки, которые сходили только к зиме. Таня ненавидела весну, конопушки и всех красавиц на свете.

— Что в ней красивого?.. Просто мать её, как куклу одевает. Повезло, что мать-портниха. И вообще, что мать жива.

Болезненную для подруги тему Лера решила не развивать. Мама Тани умерла от рака пять лет назад, оставив её на попечение отца. Лаврентий Иванович был тот ещё родитель. С матерью они были в разводе, но жить продолжали в одной квартире. Незадолго до смерти жены отец отделил себе полку в холодильнике, запретив дочери брать оттуда продукты, которые покупал исключительно для себя. Растущий организм пятиклассницы Тани требовал полноценного питания, но ослушаться отца она не смела и довольствовалась чаем и кашей на воде. Постепенно Таня научилась себе готовить, но денег хватало только на продукты. Купить одежду было не на что, и Таня стала перешивать на себя вещи матери.

— Тань, ну чего ты? Она же подарила тебе джинсовую юбку?

— Не подарила, а дала поносить. Нужны мне её обноски. — Таня нервно запихнула спортивные штаны в портфель, отчего он раздулся и не хотел закрываться. — Я её выкинула.

— Ты же в ней на дискотеке в пятницу была?

— Ну была… А в чём мне ходить? — Таня надавила на застёжку кулаком, и металлическая кнопка въехала под скобу. — Пошли в буфет, а то там уже очередь, наверное, до учительской.

Они вышли из раздевалки и направились в сторону столовой. Между первым и вторым этажами на лестничной площадке у зеркала стояла Людмила.

— Эй, — крикнула Лера, помахав Филькиной рукой, — в буфет пойдёшь?

— Не-а, — покачала головой Люда и посмотрела наверх. По ступенькам спускались две дородные девахи из параллельного класса.

— Не пойдёт она. Она теперь со Славич и Штановой ходит. — Таня потянула Леру за рукав. — Пойдём, а то сочники разберут.

— Подожди, — Лера отдёрнула руку и снова посмотрела на стоявших у зеркала девушек. — Люд, ты идёшь?

Троица на площадке оглянулась и недоумённо уставилась на Леру.

— Пойдём, — в голосе Леры звучала упрямая настойчивость.

— Вы идите, я потом подойду, — отмахнулась Люда.

— Потом подойду, — скривилась Татьяна. — Когда очередь подойдёт, тогда и она явится… вместе с этими шлёндрами.

Они спустились на 1 этаж и заняли очередь в буфет.

— Не понимаю, что у них может быть общего? — недоумевала Лера, разглядывая ореховые кольца на подносе.

— Что… что… Придёт, спросишь… — ворчала Татьяна. — Из-за неё опоздали, сочники все разобрали. Ты что будешь?

— Пирожное. — Лера полезла в карман.

— А я кольцо, — вздохнула Таня. — У меня только на кольцо и хватает.

Лера вынула из кармана две бумажки и горку мелочи. Просунула в окошко деньги:

— Две корзиночки и два стакана яблочного сока.

— И мне! — подскочила к окошку Люда. — Вот, — протянула буфетчице купюру. — Пирожное и сок.

Растолкав драчливую малышню, подруги прошли к стене, где стояли колченогие стулья и заставленный стаканами столик. Пол вокруг был усыпан крошками и заляпан лимонадом.

— Вот свиньи! — Таня поморщилась, разглядывая липкое пятно на стуле. — Пролили прямо на сиденье.

— Мы с Таней в кино собираемся после уроков, на «Танцора диско». Ты с нами? — Пронзительный взгляд голубых глаз, кажется, был способен просверлить Люду насквозь.

— Не, Лерчик, у меня дела. — Люда лизнула волнистую горку белоснежного крема.

— Со Славич и Штановой? — Татьяна уселась на крайний стул и вгрызлась зубами в пирожное, захватив одновременно и крем, и песочную основу. Корзинка, треснув, рассыпалась, часть повидла вывалилась на фартук. — Да чтоб тебя!

— А что? — Люда смахнула пальчиком комочки туши на ресницах.

— Ты с ними в кино идёшь? — Лера поднесла стакан к губам, но выпить не успела.

— Блин, — Таня подскочила, стряхивая с фартука обломки песочной основы и растирая по фартуку яблочное повидло. — Поела пирожное.

— На, — Лера протянула ей свою «Корзиночку», к которой ещё не успела притронуться.

— Иду, но не в кино. — Люда обхватила малиновыми губками горку белкового крема и зажмурилась от удовольствия. — М-м-м…

— А куда? — не отступала Лера.

Люда проглотила крем и облизала губы.

— Ну ты прям, как прокурор. — Лизнула варенье. — В «Ивушку».

— В ресторан?! — фыркнула соком Татьяна.

— Ну да. А что?

— Там же дорого! — Сок стекал с подбородка Онегиной на белый воротничок формы.

— Так мы салатик какой-нибудь за 3 рубля закажем и сидим весь вечер. А что?

— Зачем? — Лера протянула свой стакан с соком Татьяне, всё так же пристально глядя на Филькину.

— А что? — Люда аккуратно откусила песочную основу корзиночки.

— Ты что, не знаешь, какая у Славич и Штановой репутация?

— А какая у них репутация?

— Дурная.

— Угу, — кивнула Татьяна, допивая Лерин сок.

— Подумаешь, — опустошив свой стакан, Люда поставила его на столик. — Что такого? Ну посидим, с ребятами познакомимся.

— «Ивушка» на краю города. Не страшно так поздно возвращаться?

— Ну мы не всегда пешком, иногда нас подвозят.

Последнее слово утонуло в трели звонка.

***

Лабораторный отсек кабинета математики пропах кожей и лаком. Андрей Самуилович, улыбаясь, вертел в руках спаянную из металлических прутьев трапецию.

— Ну что, Охотник, делать будем? У тебя тут две пятёрки и три четвёрки, последняя четвёрка за контрольную и так себе, скажу, четвёрочка… с минусом.

Лера, склонив виновато голову, пожала плечами.

— Ладно, — синие глаза учителя сверкнули насмешкой. — Отцу спасибо скажи. Ставлю за трапецию пятёрку.

— И мне, — взвизгнула Татьяна, выскочив из-за спины подруги.

Андрей Самуилович весело рассмеялся.

— Ладно, Онегина, и тебе пятёрка. Как поётся в песне про дружбу: «И хлеба краюху, и ту пополам».

— Пополам? — вопросительно посмотрела на математика Лера.

— Не пугайся, — учитель подошёл к стеклянному шкафу и водрузил трапецию на полку. — Вот вы выпуститесь, а поделка останется. Достану её на уроке и вспомню вас. Обеим пятёрки, обеим.

Глава 3

Пятница. С 8 этажа город как на ладони. Город не желает засыпать рано. Призывно мигают сиреневые фонарики «барного» квартала. Несколько раз вспыхнул фейерверком городской парк. Хрустально сияет остроконечная высотка на Девицкой площади, и будет сиять всю ночь. Сосед Саша играет Рахманинова: бессонница, наверное. Ну и вино. В общем, всё как обычно. И небо… Небо обещает назавтра красоту, ясность и обновление. Весна — лучшее лекарство и прививка от грусти.