- -
- 100%
- +
Из ресторана «Ивушка», который в народе называли «Пивнушка» вышли три девицы. Остановились, закурили. Дальнозоркие глаза Козетты Жоржевны Лошидской даже с 8 этажа разглядели рябое лицо одной из них, фиолетовую чёлку другой и аккуратную стрижку «под паж» — последний писк моды, у третьей. А ещё короткие, чуть закрывающие попу юбки и тонкие водолазки, с изображением каких-то иностранных музыкантов. Каких именно, Лошидская разглядывать не стала, иностранные музыканты преподавательницу пения не интересовали. А вот туфли чешкой фирмы «Цебо» на одной из девиц — очень даже.
Всех троих Лошидская узнала. Все три девицы когда-то были её ученицами. Славич, Штанова и Филькина. Выросли девочки. Из прыщавых отроков, из гадких утят, вымахали в лебедей. Не во всём прекрасных, но достаточно зрелых. Особенно Славич и Штанова — сисястые, мясистые. Филькина рядом с ними тростинка. Тоненькая, плоская, ножки длинные, стройные… Ну на таких-то каблуках… В таких-то туфельках фирмы «Цебо». Лошидская вздохнула.
Саша закончил «Сонату №1» и заиграл «Салонные пьесы». По количеству фальшивых нот Лошидская сделала вывод о степени опьянения соседа, покачала головой и снова посмотрела вниз. Девушки продолжали курить, перебрасываясь короткими фразами. Докурив сигарету, Славич вытянула губы куриной гузкой и выпустила последнюю струйку дыма в рябое лицо Штановой. Штанова громко выругалась, разбавляя матерные слова обычными. Все трое рассмеялись. Музыкальный слух Лошидской различил тональности: Славич и Штанова хохотали, Ефимова хихикала. Минут через пять из «Пивнушки» вышла компания молодых людей и окружила девушек.
Саша ударил по клавишам с такой силой, что у Лошидской зазвенело в ушах.
— Это невыносимо, — Козетта Жоржевна тяжело задышала. — Рахманинов этого не заслуживает.
Она запахнула халат и с боевым настроем вернулась в комнату. Схватив со стола нотную тетрадь, перелистала страницы.
— Ну вот же, вот. Три бемоля, три.
В ответ за стеной снова громыхнул ухо режущий аккорд.
— Ну что… Что он делает?! Левая — диез… левая, а правая — бемоль. — Прихватив тетрадь, Лошидская направилась в прихожую.
***
Выходные — маленькая передышка между буднями, наполненными делами и открытиями, неудачами и победами, тревожными и внушающими надежду новостями, расставаниями и новыми встречами. Днём можно сходить в кино, вечером погулять в парке, а перед сном в постели почитать книжку.
В дверь забарабанили.
— Коля, когда звонок сделаешь? — Есения Петровна отложила пяльцы и поднялась.
— Завтра, — раздалось из кухни.
— Что ты меня всё завтраками кормишь? Скоро дыру в двери пробьют.
Есения Петровна щёлкнула замком. Тёплый ветерок сквозняком ворвался в квартиру.
— Таня?! — Есения Петровна отступила, пропуская позднюю гостью в квартиру. — Что-то случилось?
— Случилось, — выдохнула Онегина и раздувая ноздри и принюхиваясь. — Как у вас вкусно пахнет. У вас всегда вкусно пахнет.
— Это я торт пекла. Будешь?
— Не откажусь, — обрадовалась Таня, и её встревоженное лицо расплылось в улыбке. — Вот у кого другого отказалась бы, но от ваших, Есения Петровна, тортиков отказаться невозможно. Какой на этот раз? — поинтересовалась Таня и прямо из прихожей направилась в кухню.
— «День и ночь»… — крикнула ей в спину Есения Петровна и направилась в комнату дочери.
Услышав голос подруги, Лера вложила в книжку закладку и встала. Мать заглянула в комнату, когда Лера натягивала поверх ночнушки трикотажную кофту.
— Там твоя Танька пришла. — Голос матери слегка раздражённый. — Не знаю, что там у неё случилось, но нюх на тортики у твоей подруги отменный.
Когда Лера с мамой вошли в кухню, Таня наливала в чашку чай, на тарелке рядом уже лежал увесистый ломоть полосатого бисквита.
— Тань, что случилось? — Лера остановилась у двери.
— Сейчас. — По-хозяйски поставив чайник на плиту, Таня прошла к буфету.
Лера удивлённо следила, как внимательно подруга перебирает в ящике чайные ложечки. Вынув одну и, покрутив её перед носом, она поморщилась и кинула её в раковину. Полезла за другой. Следующая ей тоже чем-то не понравилась, и она положила её обратно. Погремев ложками, наконец, достала позолоченную, удовлетворённо хмыкнула и повернулась.
— Людка пропала.
— Как пропала?! — Лера опустилась на табурет рядом с отцом.
— Исчезла. — Таня взгромоздилась на стул и вдавила ложечку в торт, отрезая от бисквитного куска порцию поменьше.
— Как?
— Непшиша ношевать, — чавкая, прошамкала Таня. Проглотив, добавила: — Мать её звонила, спрашивала, не у меня ли её дочь ночует?
Таня отделила ложечкой ещё кусочек.
— И что ты сказала?
— Господи, Лера, что за глупый вопрос? Сказала, что нет. И что вообще её с пятницы не видела. И ты тоже, потому что мы с тобой вместе выходные провели.
— Ох! — Есения Петровна схватилась за сердце. — Ужас, какой!
— А вы чего переживаете? — Таня с усердием выскабливала размазанный по тарелке крем.
— Ну, как же, Танечка, я ведь тоже мать. Представляю, что сейчас чувствует Элеонора. Вы ведь всегда вместе, а если бы… — Есения Петровна поморщилась. — Таня, возьми ещё кусок, не скабли.
— А можно? Ой, спасибо, тётечка Еся. Как я ваши тортики люблю.
— Ещё раз назовёшь меня тётечкой…
— Не буду… не буду. — Таня отмахнула от торта нескромного размера кусок. Врезалась в него ложкой и замерла. — Нет, знаете что, Есения Петровна, можно я этот кусочек заверну папе.
— Ешь, — махнула рукой Есения Петровна. — Я ему другой кусок положу.
— Что же делать? — Лера растерянно взглянула на мать. — Мам?
— Может, в милицию сообщить? — предложила Есения Петровна
— Успокойся, Еся. Ну что, Элеонора не знает, что делать? — Николай Васильевич отодвинул чашку. — Утро вечера мудренее. Завтра в школу придёте, а Людка ваша уже там… цела и невредима. Просто загуляла. Возраст такой.
— В том-то и дело, Коленька, что возраст такой — опасный.
Отец встал.
— Поэтому, пока совсем не стемнело, поторопилась бы ты, Татьяна, домой.
Когда дверь за гостьей закрылась, и Есения Петровна принялась убирать со стола посуду, Николай Васильевич, глядя на пустое блюдо, проворчал:
— Думал, с утреца с чайком кусочек наверну. Эх! А ведь большая уже, могла бы, и сама отцу торт испечь.
***
Всю неделю школа гудела, как пчелиный рой. Строились догадки и развивались домыслы. Кто-то что-то видел, кто-то что-то слышал. Больше всех знала учительница пения Лошидская. Неожиданно неприметная с виду училка по пению стала звездой школы. Обретя невиданную доселе популярность, «скучная обычка» Лошидская охотно делилась фактами, томно при этом опуская веки и загадочно щурясь.
— Вы уверены, что это была Люда? — допытывалась в очередной раз завуч Марина Леонидовна Дровосекова.
— Ну, конечно, глаза могли меня подвести, но слух… никогда.
— И курила?.. — недоумевала директриса — Белянчикова Лариса Матвеевна. — Может, глаза всё-таки подвели, ночь ведь была?
— Да там у ресторана этого ночью как днём, я даже туфли «Цебо» на ней разглядела, — возмутилась Козетта Жоржевна, а успокоившись, покачала головой, — просто мы плохо знаем наших учеников.
К концу недели всё смешалось окончательно, о Филькиной стали говорить в прошедшем времени и полушёпотом.
В пятницу Люда появилась в школе с перебинтованной ногой. На вопрос Леры: «Что с тобой?» скупо ответила: «Повредила ногу». Стало понятно, что рассказывать даже подругам Люда ничего не хочет и не будет. На уроках она всё больше смотрела в окно, на переменах растворялась в толчее.
— Кажется, она нас избегает? — Лера грустно проводила взглядом спускающуюся по лестнице Людмилу.
— Тебе не кажется. А так и есть. — Таня закинула на плечо ремешок сумки. — Мы теперь ей не ровня.
— Она изменилась.
— Ты тоже заметила?
— Не знаю, что с ней произошло, но она стала другая. Повзрослела, что ли? Смотрит на нас, как на малолеток.
— Ага, типа она уже жизнь познала. Знаем мы эти познания — переспала с кем-то.
— Не знаю… — Лера покачала головой. — Может, что-то другое…
— Ну что ты её вечно защищаешь? Ты посмотри на неё внимательно. Она даже внешне стала выглядеть не так, как раньше. У неё же сисек никогда не было, а тут — О! — Танька обвела руками невидимые груди огромных размеров. — И жопа. Она же всегда доской была, а тут округлилась, обабилась. Точно тебе говорю: потеряла Людка свою невинность.
— А нога почему забинтованная?
— Для видимости. А может, и нет.
***
Вот оно — чувство, что ты всех победил. Мельницы сдались и, разбитые в хлам, перестали работать. Экзамены позади, аттестат выдан, выпускной оттанцован до отдышки, отгулян до рассвета. Наконец можно отдохнуть, уютно умостившись под деревом, на мягкой траве газона, перекусить помидоркой с яйцами и строить планы по поражению новых мельниц.
— Вот так бы плюхнулась в фонтан и жила бы в нём всё лето, — Лера сложила из газеты веер, помахала перед лицом. Полуденная лень постепенно овладевала телом.
Таня прищурилась, разглядывая позолоченную чашу, из которой хлестала подбрасываемая давлением насосов вода. Тонкие, похожие на серебряные нити струйки заманчиво посверкивали.
— А что?.. Выгнать нафиг голубьёв-засранцев и как бегемотик «плюх!»… Ляпота! — Таня откусила огурец, скривилась, ткнула огурец в кулёк с солью. Пожелтевший газетный лист прорвался, и соль высыпалась на траву. — Терпеть не могу огурцы без соли.
— А в Ленинграде дожди. Вчера мама дяде Вите звонила, у них двадцать три и дождик.
— Повезём им солнце и жару, — размахнувшись, Таня бросила огурец в кусты и поправила задравшуюся юбку. — А сколько твоему дядьке лет?
— Точно не знаю, тридцать семь, кажется. — Слова вязли в липком сонном мареве. Разговаривать не хотелось, язык еле ворочался, но приходилось отвечать.
— У… молодой… Ты его дядей зовёшь?
— Ну да. Он же мамин брат, хоть и двоюродный. Да я его видела раза два, не больше, когда он к бабушке Фросе приезжал. — Лера замахала газетным веером сильней, пытаясь разогнать вокруг себя желеобразный зной.
— Кто это — баба Фрося? — Нос и лоб Тани покрыли капельки пота.
— Мать его, моя двоюродная бабка получается.
— Ну понятно, ты ему седьмая вода на киселе. — Таня приподняла подол, помахала, обнажив квадратные колени. — Красивый?
— Кто?
— Дядя Витя твой.
— Ну… — Лера задумалась. — Симпатичный. Правда, у него лысина. Но такая… на макушке… И усы.
— Бабник! — Таня ломано загоготала. — Помнишь анекдот про попугая, который кур…
— Помню, — перебила Лера. — Глянь, Белянчикова.
По аллее парка быстрым шагом двигалась белокурая женщина. Сведённые брови и застывший отстранённый взгляд придавали милому лицу директрисы тревожность. Она остановилась у фонтана, облизнула засохшие губы и подставила руку под струю воды.
— Бледная какая-то.
— Может, у неё тепловой удар? — Лера потянулась за бутылкой с водой. — Пойду дам ей попить.
— Из фонтана попьёт, — гоготнула Таня.
— Да ну тебя. — Лера встала и направилась к директрисе.
Через несколько секунд поднялась и Таня.
Набирая в пригоршню воду, Белянчикова обтирала мокрой ладонью лицо.
— Лариса Васильевна, хотите воды? — крикнула Таня издалека.
Директриса обернулась.
— Девочки? — Взгляд был странным, немного растерянным, немного озадаченным, будто она не узнавала, кто перед ней.
Лера протянула бутылку.
— Это чистая вода.
Директриса кивнула, взяла бутылку и отвинтила крышку.
— Случилось несчастье. — Она прильнула губами к горлышку и жадно глотнула. Сделав глоток, вернула бутылку Лере. — С Людой. Вы ведь дружили?
— Это было давно и неправда, — буркнула в сторону Татьяна.
— Да, — кивнула Лера. — А что с ней?
— Шилом пырнули… в живот. Я только из больницы. Положение тяжёлое, проткнули матку.
— Она выживет? — Лера схватила директрису за руку.
— Врач сказал, жить будет, а вот детей иметь… — Лариса Васильевна закрыла руками лицо. Поникшие плечи затряслись.
Все в школе знали, что у Белянчиковой нет семьи. Ещё в детстве врачи поставили ей диагноз — порок сердца, чем и приговорили к пожизненному одиночеству. Возможно, информация эта была неверной, но другого объяснения, почему у молодой и красивой женщины нет ни мужа, ни детей, придумать не могли.
— А кто пырнул? Поймали?
— Вроде да. — Белянчикова вытерла заплаканные глаза. — В ресторане приревновал кто-то из кавалеров, я точно не знаю.
— Ну понятно… в ресторане… где ещё. Сама виновата, связалась со Штановой и Славич, и понеслась весёлая жизнь…
— Таня! Прекрати! — Лера шлёпнула подругу по спине. — Она в какой больнице?
— В городской. — Директриса всхлипнула.
— Мы сходим.
— Не надо. К ней никого не пускают. С ней мать. Меня не пустили. — Лариса Васильевна вынула из кармана платок и обмакнула в чашу фонтана. — Врач сказал, как минимум две недели её не беспокоить. Позже сходите.
— Ха, через две недели мы уже в Ленинграде будем. — Таня горделиво выпрямила спину.
— В Ленинграде? — удивлённо посмотрела на неё Белянчикова.
— Ну да. Поступать едем. В университет.
— В университет? Ты? — с недоверием взглянула на свою ученицу директор.
— Мы, — Татьяна обиженно поджала губы и прижалась плечом к Лере.
— А! — Белянчикова рассеянно кивнула. — В добрый путь.5
Глава 4
По перрону сновали люди. Встречающие, приехавшие, провожающие. Они стояли у своего 10-го вагона и, глубоко вдыхая, наслаждались влажным ленинградским воздухом. Одежда пропахла жжёной резиной и чесночной колбасой. В горле першило от запаха потных тел.
— Ну и где ваш дядя Витя? — спросила Таня, раздувая ноздри.
Есения Петровна крутила головой, спутанные волосы липли к потному лицу.
— Обещал встретить.
— Обещал… — надтреснуто проговорила Татьяна и поставила сумку поверх стоявшего у ног Леры чемодана. — У вас адрес есть? Может, сами поедем.
— На чём это мы поедем? — Есения Петровна, приподняв густую бровь, посмотрела на Татьяну.
— На такси.
— А платить за такси кто будет?
— Хм… — Татьяна поджала губы и отвернулась.
— Вон он, — кивнула Есения Петровна в сторону здания вокзала. Татьяна впилась глазами в спешащего к ним худощавого мужчину в синей футболке и джинсах.
— Симпатичный, — шепнула Татьяна на ухо Лере.
— Бери сумку, — скомандовала ей в спину Есения Петровна. — Пойдём навстречу.
— Зачем? Сам подойдёт и сумку поможет нести.
— А чемодан я потащу?
— Так у него же две руки. — Татьяна поправила торчащий карман. — Лер, положи к себе мой паспорт, а то он мне карман оттягивает.
Есения Петровна хотела было что-то сказать, но помешал подоспевший Виктор.
— Еська, привет. — Он обхватил сестру двумя руками и приподнял.
— Ты что, Витя? Надорвёшься, — рассмеялась Есения Петровна.
Виктор поставил её на землю и чмокнул в пухлую щёку.
— Прости, припоздал, искал, куда припарковаться. Всё забито машинами. Пришлось подальше отъехать, ну ничего, — Виктор оценивающе глянул на чемодан и сумку. — Ну, вещей немного, донесём.
— Здраствуйте, — Таня, широко улыбаясь, сделала шаг вперёд. — Татьяна.
— У… Она звалась Татьяна, — улыбнулся в ответ Виктор.
— Да. И, кстати, Онегина.
— Ничего себе. — Виктор нагнул голову, заглядывая ей через плечо. — Лерка, большая какая! Тебя не узнать.
— Здравствуйте, дядя Витя!
— А какая красавица, а?! — Виктор подошёл к Лере, обнял.
Татьяна нервно дёрнула ручку сумку, чемодан качнуло, и он повалился на асфальт.
— Осторожней, — вскрикнула Есения Петровна.
— Я возьму, — Виктор подхватил чемодан. — И сумку тоже.
Татьяна, растянув в улыбке губы, протянула сумку.
По дороге они заехали перекусить в «Пышечную». Пили чай с мятой, макали в брусничное варенье золотистые пышки, сладко причмокивали и слушали рассказы дяди Вити о местных достопримечательностях.
Когда подъехали к дому, на улице начало смеркаться.
— А сколько у вас комнат? — спросила Татьяна, заходя в подъезд.
— Три.
— И вы один живёте в трёхкомнатной квартире? — Татьяна округлила глаза.
— Да. — Виктор поставил чемодан возле двери, полез в карман за ключами. — После развода Лиля с сыном вернулись к родителям в Анапу, ей здешний климат не подходил.
Виктор толкнул дверь.
— Проходите.
Таня скользнула в прихожую, медленно обвела глазами стены в серебристо-голубых обоях и изящный светильник над дверью.
— А у вас хорошо.
— Разуйся, — буркнула Есения Петровна. — И проходи вперёд. Чего встала как вкопанная?
Таня скинула босоножки и пошла в кухню.
— Скучно, наверное, одному? — продолжала допытываться из кухни Татьяна.
— Я привык. — Виктор поставил чемодан возле обувной полки. — Сумка чья?
— Моя, — выглянула из кухни Таня. — Виктор, а можно на «ты»?
— Чего?! — возмутилась Есения Петровна.
— Можно и на «ты», — улыбнулся Виктор. — Хоть мы на брудершафт и не пили.
— Успеется! — Таня взяла сумку, пристально глядя ему в глаза. — А где мы будем жить?
— Таня, не наглей…
— Ничего, Еся… — остановил сестру Виктор. — Девчонки пусть в детской располагаются, — Виктор кивнул в конец коридора, — ты в спальне. А я в зале на диване. Но это ночью, а днём добро пожаловать… Телевизор посмотреть или музыку послушать, у меня стереосистема, девчонкам понравится. — Он подмигнул Лере.
— Какой телевизор? Какая музыка? Им готовиться надо, в среду уже первый экзамен.
— Ну, тогда, как говорится, на горшок и спать. В ванной в шкафу найдёте чистые полотенца, мыльно-рыльные — на полке у зеркала.
— Чур, я первая в душ. Только сумку закину, — воскликнула Татьяна и направилась быстрым шагом в конец коридора.
***
Из зала уже минут десять как раздавался натужный храп Виктора, а на кухне, где сидели Лера и Есения Петровна, висела напряжённая тишина, заглушаемая шелестом секундной стрелки на настенных часах и недовольным сопением Есении Петровны.
— Что она так долго?
Лера посмотрела на часы. Татьяна находилась в душе уже сорок минут.
— После поезда…
— Не начинай. — Есения Петровна отложила на стул ночную рубашку, которую она мяла в руках в ожидании своей очереди помыться. — Опять её защищаешь. Зачем ты потащила её с собой?
— Она моя подруга. И тоже хочет стать модельером. Вдвоём же легче. За компанию.
— За компанию и жид повесился. — Есения Петровна снова схватила ночную сорочку. — И кому легче, Лера? Она всё время на тебе ездит.
— Это не так.
— А как это называется, по-твоему?
— Взаимовыручка.
— Да?! — на лице Есении Петровны выступили красные пятна. — Это когда ты ей в первом классе портфель таскала на пятый этаж, а потом жаловалась мне, что у тебя живот болит? Или, когда в седьмом классе на каникулах занимала для неё километровую очередь, чтоб взять коньки напрокат, хотя у тебя свои коньки были? А может, когда лучшее место у окна ей уступала в нашей машине, чтоб её ветром обдувало, а сама посерёдке между нами теснилась? Это по-твоему взаимовыручка? Да?! Ну «выручка» — я понимаю, а «взаимо» — где? Ты же оба портфеля тащила, и свой, и её, так ведь? А Таня налегке с пустыми руками впереди. И в спорткомплекс ты за два часа приезжала, пока она дома кудри крутила. То есть коньки нужны были ей, а очередь выстаивала ты — это, что ли, взаимовыручка?
Лера вжала голову в плечи.
Есения Петровна встала, налила в стакан воды из крана, выпила.
— Я тоже её раньше жалела. Сирота ведь. Как свою дочь всегда принимала, ты же знаешь, всегда накормлю, напою, ещё и с собой дам. Только… со временем замечать стала, что Таня твоя сиротством своим спекулирует, а жалостью пользуется. И тобой она пользуется, даже по мелочам. «Паспорт мой к себе положи, а то мне карман оттягивает», — кривляясь голосом Татьяны произнесла Есения Петровна. — Что ж она с оттопыренным карманом будет ходить, когда есть Лера? Пусть Лера с оттопыренным ходит. Ты не замечаешь, а мне со стороны виднее. И модельером она бы стать не захотела, если бы не захотела ты. Хорошо, хоть с её аттестатом и знаниями нет у неё шансов тебе дорогу перейти, а то бы не разрешила её с собой тащить.
— А что же тогда называется дружбой, мама?
Есения Петровна вздохнула.
— Эх ты! Ничего не поняла. Смотри, чтоб, когда поймёшь, поздно не было.
***
Редкий для Ленинграда день. Обычно — резкие перепады: когда свинцовые тучи сменяет вдруг солнце и небо меняет цвет с серого на синий, а через пять минут ливень такой мощи, что ничего не видно. И всё это в один день! А тут… сплошное солнце, яркое, ослепляющее. Его так много, что кажется, весь мир покрылся позолотой.
С утра долго спорили, куда бы сходить. Есении Петровне хотелось в Эрмитаж, Лере — в Кунсткамеру, Татьяне — покататься на кораблике по Неве.
— Сходите в зоопарк — посоветовал Виктор.
В зоопарк, где можно за пару часов рассмотреть на расстоянии вытянутой руки уже знакомую по картинкам из энциклопедии фауну всего мира, от обычной до самой экзотической, захотелось всем. Есения Петровна надела своё лучшее платье из жёлтого крепдешина в чёрный горох.
Они отстояли длинную очередь в кассу. У входа их поджидал худой фотограф с длинным носом, огромным белым попугаем на плече и зелёной ящерицей в руке.
— Хотите покормить птичку? — спросил он навязчиво и, не дожидаясь ответа, снял попугая с плеча и усадил его на плечо Есении Петровны. Острые когти впились в тонкий крепдешин платья.
— Нет! — взвизгнула Есения Петровна. — Уберите немедленно!
— Давайте я вас сфотографирую? — Парень быстрым движением повесил ящерицу на грудь и схватил фотоаппарат. Замершая на груди ящерица казалась огромной брошью.
— Уберите, — Лера дёрнула фотографа за рукав. — Он порвёт ей платье.
— А-а-а, — закричала Есения Петровна.
Ящерица метнулась и исчезла в разрезе рубашки фотографа.
— А-а-а, — закричал фотограф, извиваясь от щекотки.
— А-а-а, — заорал попугай и, махнув крыльями, взлетел.
Казалось, что неприятный инцидент испортил Есении Петровне настроение окончательно и бесповоротно. Сунув охраннику билеты, она недовольно буркнула.
— Всегда ненавидела попугаев… и ящериц.
— А это вы зря, — серьёзно произнёс в ответ охранник. — Уверен, что после посещения нашего зоопарка, вы измените свою точку зрения и проникнетесь к ним любовью.
— Ещё чего! — Есения Петровна погладила поцарапанное плечо и направилась к вольеру, за которым слонялись цапли. Длинноногие птицы собирали упавшие в траву плоды дикой груши, и лениво отмахивались от наглых ворон, которые старались залезть к ним в рот и проверить, кто что ест или пьёт.
Солнце начинало припекать. Высокая влажность утяжеляла воздух, и дышать становилось трудно.
— Может, сначала в аквариум заглянем, посмотрим на рыб, — предложила Лера.
Они вошли в длинный ряд павильонов, где за стеклом плавали экзотические рыбы.
Рыб было много, но их внимание привлекла «индийская скумбрия». Обычная продолговатая серебристая рыбка, довольно невзрачная на вид и средняя по размеру. Но это если смотреть на картинке. А там, в воде, имитирующей дно океана, стайки скумбрий, раскрыв рты, плавали «плечом к плечу».