Непрощённое воскресенье

Глава первая

Растянув до предела меха, гармонист на мгновение замер, обвёл загадочным взглядом публику и резко сжал меха, выдавив знакомую мелодию.

– Эх! – в унисон гармони протяжно вскрикнул бородатый мужик, толкнул локтем в бок сидящую рядом женщину с высоченной халой на голове и весело затопал под столом ногами.

Отодвинув лавку, гости, как по команде, цепочкой начали выбираться в центр комнаты.

Застучали каблуки, заскрипели половицы, завизжали дамы, запыхтели мужики. Все кинулись в пляс, будто только и ждали этого «эх!».

Сразу стало жарко, воздух наполнился запахом пота, сладких духов и чеснока. Чеснок источала гора индюшачьих ног на расписном металлическом подносе.

Хозяйка поставила пышущее ароматом блюдо на стол перед молодыми. По обилию острых специй можно легко угадать руку кухарки. Любовь Филипповна добавляла чёрный перец во все блюда, вплоть до салата оливье на Новый год. И свадьба не стала исключением.

Рыжий соус, сдобренный не только чесноком, но и всё тем же чёрным перцем, заколыхался из стороны в сторону и выплеснулся тонкой струйкой на белую расшитую гладью скатерть, добавив к рисунку жёлтое в чёрную крапинку пятно.

Вздох досады вырвался из груди хозяйки. Смочив край кухонной салфетки собственной слюной, она попробовала оттереть пятно, хотя и знала, что томатная отметина не отстирается и скатерть, скорей всего, придётся выкинуть.

Ну и чёрт с ней, с этой скатертью! Жалко, что ли? Тут такое событие.

Любовь Филипповна пододвинула блюдо, прикрывая им размазанное пятно. Вот так, и не видно совсем. Махнула полотенцем. Села на край лавки.

Томочка! Её девочка! Доченька! Любимица! Её первенец! Долгожданный! Спасительный!

Любовь Филипповна окинула взглядом всех своих отпрысков, а их у неё немало – семеро. Толька, Шурка, Юрка, Витька – вон какие взрослые уже. Шурик с Толиком в её породу, Юрка с Витькой похожи на мужа, Василия. Ниночка с Люсей – девчонки ещё совсем, тоже такие разные. Но самая любимая, конечно же, Томочка. И это понятно.

Любовь Филипповна вздохнула, вспоминая своё печальное прошлое. Если бы не Вася, что бы с ней сталось…

***

Двадцать пять лет прошло, а воспоминания о тех событиях до сих пор свежи в памяти. Двадцать пять лет назад она вот так же, как теперь её дочь, сидела в белом платье за празднично накрытым столом, не в силах поднять глаза на новых родственников и их гостей. Люба была очень застенчивой. Да и гордиться особо было нечем. В её жилах текла «голубая кровь», что старательно скрывалось от вездесущих соседей и знакомых.

В то время быть потомком аристократического рода, да ещё и немецкого, – почти преступление, и Люба была благодарна Николаю за то, что он не побрезговал, не испугался, ни разу не попрекнул происхождением, а взял и женился.

Родословной не попрекнул, да, но повод для упрёков всё же нашёлся. И не только упрёков. Сколько побоев вынесла Люба за пять лет совместной жизни, знает только она одна. А всё из-за того, что никак не могла забеременеть. Уж до чего охоч был Николай до любовных утех, а всё мимо… Знала Люба и то, что супруг её ни одну юбку не пропускает, но молчала, не смела и слово поперёк сказать.

– Пустоцвет! – обдавая перегаром, кричал Николай. Хватал за косу, накручивал на руку так, что Люба выгибалась от боли коромыслом. Но молчала, ни разу не вскрикнула.

Коса толстая, длинная была её гордостью и главным украшением. Такой косы отродясь ни у кого не было. Раз в неделю Люба расплетала её, расчёсывала струящиеся, ниспадающие до земли пряди, смазывала золой из печи и смывала дождевой водой из бочки. От этих процедур волосы становились шелковистыми и даже заплетённые в косу отливали глянцевым блеском.

С каждым днём муж зверел всё больше. Она устала прятать синяки и ссадины под длинными рукавами и глухими воротниками, а сегодня к ним прибавился ещё и иссиня-фиолетовый кровоподтёк под заплывшим глазом. Этого от вездесущих соседей не скроешь. Люба взяла ножницы и принялась резать косу у самого основания. Упругое плетение не поддавалось. Отбросила ножницы и схватила огромный кухонный нож. Пилила косу с остервенением. Она ненавидела её, себя, Николая.

Тихая озёрная гладь завлекает покоем. Трава усеяна пушистыми головками одуванчиков. Достаточно небольшого ветерка, и сотни миниатюрных деток-зонтиков поднимутся в воздух и улетят, чтобы пустить корни в других местах. Люба присела, провела рукой по прибрежному ковру, смахивая легковесные шарики поседевших соцветий. «Пустоцвет», – пронеслось в голове. Люба резко встала, стянула с себя сарафан, тряхнула криво обрезанными прядями и пошла.

Прохлада озера успокаивала. Шажок, ещё шажок, ещё… Она не представляла, как это сделать. По привычке набрала в рот воздух и нырнула. Вода вытолкнула обратно на поверхность. Попробовала ещё раз – ничего не получалось. Озеро не принимало её. Что же делать? Оказывается, утопиться не так уж легко. В детстве она видела, как на Днестре тонул мальчишка. Он сильно махал руками, хлопая ладошками по воде. Сама Люба хорошо плавала, и ей было трудно понять, почему он не может удержаться на воде, это же так просто. Может, потому и не мог, что слишком сильно махал. Она попробовала также. Стала судорожно махать. Вдруг откуда-то сзади услышала крик:

– Держись! – Сильная рука схватила её за волосы и потащила.

Дикий стон вырвался из груди Любы. Почему, почему он не даёт ей уйти? Сколько можно её мучить, сколько можно таскать за волосы. Люба сделала попытку вырваться, дёрнулась, но упёрлась пяткой в песок. Боль в затылке прекратилась.

Она лежала на влажном прибрежном песке, не открывая глаз. Ждала, когда на неё обрушатся удары. Она не будет закрываться, пусть лучше убьёт.

– Ты там живая? – Голос чужой, запыхавшийся.

Люба открыла глаза. Склонённое лицо было симпатичным и незнакомым. От черноволосого молодого человека пахло свежестью и парным молоком. Мокрая рубашка прилипла к телу, и сквозь неё вырисовывался красивый мускулистый рельеф. Люба покраснела, чувствуя, как острые соски упёрлись в мокрый сатин сорочки. Она лежала перед незнакомым мужчиной почти нагая.

– Чего молчишь? – Парень лёг рядом и ровно задышал. Она прислушалась: «Уснул, что ли?». – Меня Василием зовут, а тебя?

Спросил так просто, что она заплакала, горько, навзрыд, выплёскивая из себя всю боль измученной души. Он не мешал, лежал рядом, смотрел в прозрачную лазурь неба и молчал, давая ей время выплакаться и успокоиться.

Томочка родилась ровно через девять месяцев. А затем каждый год один за другим… семеро. «Пустоцвет»…

***

Любовь Филипповна окинула взглядом гостей, подхватила со стола белую накрахмаленную салфетку, вскочила и, пританцовывая и расталкивая гостей, направилась в центр зала.

– А ну… кто целоваться не боится, тот танцует «Пеленицу»!

Гармонист дёрнулся, словно его ударило током, и рванул меха. Пальцы шустро забегали по кнопочкам. Закружила, завертела в хороводной пляске заводная молдавская мелодия.

Каблуки на новых туфлях бойко отбивают чечётку. Огромные, почти с ладонь бляхи вздрагивают при каждом ударе, норовя оторваться, а сияющая разноцветьем брошь на груди подпрыгивает, обдавая присутствующих радужными переливами. Любовь Филипповна вращает над головой салфеткой, задорно подмигивая двигающимся по кругу мужчинам и женщинам. Раскраснелась, чёрные волосы выбились из свёрнутой в крендель причёски, а она всё вращает, вращает. Наконец топнула ножкой и направилась к кучерявому брюнету, обвила его шею салфеткой и потянула к себе, уводя в центр круга, и там, в центре, закинув руки за шею, впилась долгим, смачным поцелуем. Всё по правилам. Хороший танец «Пеленица». Весёлый. Заводной. Всем нравится.

Игра продолжается. Разрумяненный то ли танцем, то ли поцелуем Степан вырвал из рук Любовь Филипповны салфетку и, пританцовывая, закружил в поисках следующей жертвы.

Жарко. Проскользнув между цепочкой хороводящих, Любовь Филипповна устремилась к выходу. Потянулась за ручкой, но дверь дрогнула и сама открылась ей навстречу. На пороге, словно привидение, показалась худая белокурая женщина. Угловатые черты, белёсые ресницы и брови, обескровленное лицо – альбинос на юге явление редкое, почти экзотическое. Она другая. Совсем непохожая на местных красавиц – ярких, чернобровых, и потому кажется ужасно некрасивой и чужой.

Любовь Филипповна смерила незваную гостью взглядом с головы до ног и перегородила вход.

– Ты кто такая?

Женщина-альбинос не ответила. Даже не посмотрела на Любовь Филипповну. Её взгляд ни добрый, ни злой направлен сквозь хозяйку.

– Ну что застыла, как изваяние? – Любовь Филипповна почувствовала внутри непонятный трепет. – Чего надо? Аль за кем пришла?

Женщина не двигалась, не отвечала и не отводила взгляда. Любовь Филипповна обернулась, стараясь проследить направление её взгляда. Взгляд был устремлён в толпу танцующих. Но смотрела странная женщина-альбинос не на них, он

Что за чёрт? Кто это? Что ей нужно?

– А-ну пошла отсель! – Любовь Филипповна, выгнула спину и грудью попёрла на гостью.

– Подождите, – произнесла незнакомка тихим, спокойным, но твёрдым голосом. – Я к Феликсу.

– К какому ещё Фели… – взвизгнула Любовь Филипповна, осеклась и внезапно отступила.

Гармонь, допев музыкальную фразу, последовала её примеру и, сдвинув меха, замерла. Танцующие недовольно глянули сначала на гармониста, затем дружно перевели взгляд на Любовь Филипповну и её экзотическую гостью. Воцарилась небывалая для свадьбы тишина. Женщина, глядя в одну точку, прошествовала к столу молодожёнов и остановилась перед дымящими чесноком индюшачьими ножками.

– Здравствуй, Феликс!

Тамара удивлённо посмотрела на своего жениха, теперь уже мужа, лицо которого стало таким же белым, как и у альбиноски.

– Феликс?! – непонимающе выдавил Степан и толкнул локтём супругу, ту самую тётку с халой на голове.

– Здравствуй! Не узнаёшь? – обратилась женщина к Феликсу.

Лицо жениха из белого стало зелёным.

– Вы что-то путаете, дамочка! Это не Феликс, – загоготал Степан, стараясь разрядить обстановку, но никто его не поддержал. Женщина с халой ткнула мужа в бок и громко цыкнула.

– Ну чего, чего? Он же Павлик, – развёл руками Степан.

– Павлик? – «привидение» развернулось к Степану. – Значит Павлик?!

– Чего вам нужно? – не выдержала Тома.

– Теперь уже и не знаю. Нужен ли?

– Да что такое? – не выдержала Машка, лучшая подруга Любови Филипповны и по совместительству жена Степана. – Люба, что происходит? Кто эта женщина? Чего ей здесь надо? Вася, ты куда смотришь?

Василий Евстафьевич растерянно перевёл взгляд на Машку, потом на свою супругу и пожал плечами.

– Так он и есть Феликс.

– Цыц, – очнулась Любовь Филипповна и пошла в наступление на гостью. – Ты кто?

– А я жена Феликса, – усмехнулась женщина и развернула взгляд в сторону жениха. – Хотя ты теперь Павлик. Ты только имя сменил или фамилию тоже?

– Как жена? – Тамара вскочила со своего места.

– Да вот так. – Женщина щёлкнула «поцелуйчиками» и вынула из сумки серую книжицу. – Вот свидетельство о браке. – Протянула Тамаре, но подскочившая Любовь Филипповна выхватила документ.

***

– Тамара Погода, – улыбнулась красивая черноволосая девушка, скромно высвобождая ладонь из его руки.

– Ну а я – Павлик Морозов, – высокий юноша в гимнастёрке и сапогах, три минуты танца смело прижимавший её к себе, удержал ладонь. – Может, ещё потанцуем?

– Мне домой пора. Мама будет ругаться.

– Строгая она у тебя.

– Строгая, да. Если до девяти не приду, братьев пришлёт.

– Братьев?

– У меня их четверо.

– Ого.

– И ещё две сестры.

– И что, всех пришлёт?

– Не всех. Только старших – Толика и Шурика. Витька – малой ещё.

– Весело вам, наверное. В такой-то семье большой.

– По-разному бывает. Иногда и подерёмся, но вообще да, весело.

– А если я тебя украду?

– Как это…

– А так, украду и увезу.

– Куда?

– В Литву.

– В Литву? А что там в Литве?

– Там мой дом.

– Так ты же служишь? – Тамара высвободила ладонь и подозрительно прищурила миндалевидные глаза.

– Так я же не вечно в армии буду, совсем чуть-чуть осталось, несколько месяцев, и я свободен… – мечтательно закатил глаза Павлик.

– Я не хочу в Литву. Мне и здесь хорошо. Да и матери помощь нужна. Тяжело ей с такой оравой.

– Тогда здесь останемся. А детишек… своих заведём.

***

Нехорошо, когда отношения начинаются со лжи. Может, и нехорошо, но если влюбилась по уши, если жить без него не можешь? И что это за ложь? Ну, подумаешь, назвался человек чужим именем, можно сказать, пошутил. Разве это преступление? Правда, непонятно, зачем и почему так долго скрывал настоящее имя. Ведь и подругам, и родителям, и всем-всем-всем представлялся как Павлик Морозов. И что теперь? Теперь, когда выяснилось, что никакой он не Павлик и никакой не Морозов, а Феликс Вилутовичус родом из далёкого литовского города Каунас, как объяснить это окружающим? Шутка затянулась, и как исправлять положение, если выяснилось всё уже в ЗАГСе?

Конечно, родителям это не понравилось.

– А вдруг он преступник какой? – предположила Любовь Филипповна.

– Не может он быть преступником, он же служит, – отмёл подозрения Василий Евстафьевич.

– Пусть паспорт покажет, – строго потребовала от дочери мать.

– У него нет паспорта.

– Как нет?

– Какой паспорт, Люба, они же его сдают, – подтвердил отец. – У них при себе только военные билеты.

– А как же вы заявление подали? – всё больше недоумевала Любовь Филипповна.

– Так по военному билету и подали, мама.

– И что там написано?

– Написано, что Феликс он, Вилутовичус.

– А может, это чужой билет? Может, он его украл… у сослуживца, – не унималась мать.

– Да ладно тебе придумывать…

– Ничего он не крал, а Павликом назвался, потому что выговорить проще… так он говорит.

– Говорит он… Куда уж проще… А что я теперь соседям скажу, родственникам… Что?

– Так, может, не будем ничего менять, пусть так и остаётся Павликом. Какая разница, все уже привыкли, да и он откликается, – хохотнул Василий Евстафьевич.

– Что значит откликается, он что, собака? – распылялась Любовь Филипповна.

– Послушай, твоя Машка тоже по паспорту Матильда, однако никто её так не зовёт.

– Машка… – задохнулась Любовь Филипповна, не зная, чем отбиться. – Но фамилию-то она свою носит.

– Да ладно, мать, не злись, скажем, что это шутка такая.

***

В одиноком окне застыл печальный закат. Слабый свет лампочки растянул по стенам маленькой комнатки уродливые тени. Тамара прижалась щекой к печке. Не тепла ищет её душа. Холода. Фата повисла на одинокой шпильке,, застрявшей в спутанных залакированных волосах. Рванула со всей силы. Но боль физическая не заглушила душевную. Даже на мгновение.

– Вы не расстраивайтесь. – Женщина – альбинос смотрит не зло, скорее участливо. – Я не возвращать его приехала. Просто в глаза посмотреть.

Любовь Филипповна прячет голову в жилистые руки, сжимая готовые лопнуть сосуды на висках. Чувствует, как бьётся под пальцами жилка, пульсирует барабанной дробью. Что сказать? Что сделать? Сердце её готово лопнуть, разорваться на миллион мышечных лоскутов. Впервые ей нечего сказать. Нечем утешить.

– Вижу я, любит он вас. И вы его тоже, – продолжает бубнить гостья. – Пусть уж остаётся. Только… у меня просьба… сына… сына пусть не забывает.

– У-у-у, – протяжно застонала Тамара, сморщив красивое лицо.

– Убью гада, – наконец выдавила из себя Любовь Филипповна, подскочила с табуретки и выбежала из комнаты.

Экзотическое привидение исчезло так же, как и появилось. Как будто и не было его. И разоблачения не было. И последующих за ним событий.

Утром следующего дня Павлик-Феликс в грязном свадебном костюме с сине-фиолетовыми синяками на лице и других частях тела осторожно приоткрыл дверь маленькой комнатки, перешагнул неуверенной ногой порог и плюхнулся на колени перед печкой. Тамара так и просидела всю ночь, прижимаясь щекой к холодным кирпичам, в той же позе и с тем же остановившимся взглядом.

– Прости.

Тёмные миндалевидные глаза дрогнули и забрызгали горькими горошинками слёз.

– Кто тебя так?

– Братцы твои разукрасили. – Павлик уткнул лицо в белый шёлк платья. – Ну и пусть. За дело, я понимаю. Без претензий. Главное, чтобы ты простила. Простишь?

Тамара отвернула заплаканное лицо.

– Я только тебя люблю. И кроме тебя мне никто не нужен. Никто. Если простишь, обещаю, что никогда об этом не пожалеешь. Всё для тебя сделаю, ни в чём нуждаться не будешь. В доску расшибусь, но ты будешь жить в достатке, как сыр в масле кататься… нет, не так… как королева будешь… всё лучшее тебе, тебе, Томочка… ты только прости и поверь.

Он сжал крепкими руками её колени и сам разрыдался.

Тихонько скрипнула дверь в сенцах. Любовь Филипповна неторопливо вошла в комнату.

– Ну, буде, дочка. – Оттолкнула незадачливого зятя. – Иди отсель, умойся, в порядок себя приведи. – Повернула сухой ладонью избитое лицо. – Эко они тебя расписали. И правильно сделали, добавить бы ещё, – замахнулась вафельным полотенцем, ударила воздух. – Ну да хватит с тебя. Значит, так, я всё улажу – скажем, что девка эта чокнутая. Про Литву свою и всех, кто там у тебя остался, забудь. Здесь теперь твой дом, понял?

– Мама, там же ребёнок остался, – всхлипнула Тамара.

– И про ребёнка забудь, понял?

Павел кивнул головой.

– Мама, я ей обещала… что ребёнка…

– Цыц, я сказала. Нет никакого ребёнка. Был, да сплыл. А если узнаю, что ты на две семьи живёшь, что деньги туда отсылаешь или ещё чего, прокляну. И синяками тогда не отделаешься, ты меня понял?

– Понял, – снова кивнул Павел.

– Мама, – всхлипнула Тома.

– Не «мамай», я в этом доме хозяйка, и я решаю. Про то, что было раньше и что произошло вчера, забыли, как будто и не было. Позора в своём доме я не допущу. Рты всем закрою, а ты уж будь добр, исполни свою часть обещанного. И чтоб Тома моя как королева ходила.

– Обещаю. – Павел поднялся с колен, подхватил невесту на руки и понёс на кровать.

– Ну ладно, вы тут помиритесь пока, а потом обедать приходите. – Любовь Филипповна взмахнула полотенцем и скрылась в сенцах.

***

Семь лет с тех пор минуло. Многое забылось, многое простилось, и никто уже не вспоминал о том скандальном случае на свадьбе. А если невзначай кто и вспомнит, то вслух не скажет. Умела Любовь Филипповна людям рты закрывать. На этот случай у неё всегда была припасена какая-нибудь щекотливая информация о том, кто не умел держать язык за зубами.

И Павел сдержал слово своё. Мужиком он оказался хозяйственным, трудолюбивым, да и семьянином отличным. Деньги в молодой семье не переводились. Через год стали жить отдельно, сняли по соседству полдома. Тамара с годами ещё краше стала, и впрямь королева. Всё у неё лучшее. Откуда только всё это бралось? И платья, и туфли, и сумочки разные. А уж какие серьги и броши, кольца да браслеты у неё в шкатулочке хранятся – на зависть всем товаркам.

Жить бы да радоваться. Чего ещё желать?

– Должен вас огорчить, Тамара Васильевна, – старый врач снял круглые очки, трясущейся рукой достал из пластикового футляра бланк рецепта и принялся протирать им линзы. Бумага не слушалась, выскальзывала, он попробовал смять её, но передумал и бросил в урну. Подняв близорукие глаза, вздохнул: – Вы никогда не сможете иметь детей.

– Но почему, почему? – голос сорвался и затих.

– Увы, – развёл руками доктор. – У вас очень редкое заболевание. Это даже не заболевание…

– А что, что? – испуганно прохрипела Тамара. – Что со мной, доктор?

– У вас недоразвит главный женский орган, в медицинских кругах это называется «детская матка». К сожалению, такое не лечится.

Тамара почувствовала, как земля уходит из-под ног. Её стало знобить, как будто не лето было на улице, ни сорокаградусная жара, а стужа.

Доктор внимательно посмотрел на пациентку, отодвинул ящик стола, достал тёмный стеклянный пузырёк и ватный шарик, плеснул на него жидкость из пузырька и протянул Тамаре.

– Понюхайте.

Тамара, ничего не понимая, протянула руку за ватой и в этот момент потеряла сознание.

Глава вторая

Старая, покрытая древесными бородавками айва в ожидании приговора обречённо опустила утыканные кое-где жёлтыми плодами ветки. Решение уже принято – завтра дерево спилят. Старое и больное, никому не нужное.

Любовь Филипповна сорвала последние плоды и положила в таз. Десять штук. А ведь ещё лет пять назад урожай был таким, что и в семь вёдер не помещался. А какое из гуты варенье она варила – у-у-у, пальчики оближешь. Но сейчас десять штук – ни туда, ни сюда. Гута. По-русски – айва, но все почему-то называли дерево на молдавский манер, хотя молдаван в семье не было. Просто красивое слово, тягучее и вкусное – гута.

Почти весь сентябрь плюс 23-26, что для Молдавии обычное дело. Улица вдоль домов под вечер затихает. Где-то лает собака, кричит детвора, но это всё далеко, фоном. Слышно, как падают в саду яблоки, и чувствуется запах опавшей, забродившей сливы. И вдруг ветерок. Подхватил пожелтевшие и уже успевшие высохнуть листочки, зашуршал ими по земле. Так шагает осень.

На несколько секунд Любовь Филипповна залюбовалась разноцветием остролистых георгин. О-го-го, какие вымахали! Последние в этом году. А всё её руками, любовью и заботой достигнуто. Хотела утром срезать, отнести на рынок, да пожалела. С такой красотой расстаться – рука не поднимается. Впервые с ней такое. Сентиментальной становится. Видимо, стареет. Ушла в дом, вернулась с ножом, полоснула один, другой, третий, собрала в букет.

Воскресное чаепитие в беседке начинается с водружения на стол пыхтящего и готового прыснуть из носика-краника кипятком самовара. Огромный мутновато-бронзовый господин важничает, гордо выставляя бока. На самом верху, в углублении «короны», восседает розовощёкая Матрёна. Её красное платье и платочек сшиты Любовью Филипповной.

В углу беседки на старом продавленном кресле лежат оставленные без внимания самодельные квадратные пяльцы. Они огромны. Натянутое полотно на четверть вышито цветными нитками. Рисунок ещё не ясен, но можно догадаться, что это будет не просто цветочный узор, которых уже в коллекции рукодельницы множество, а что-то монументально-жанровое. Поверх вышивки – журнал с картинкой, на рисунке всадник на коне, нет, всадница . Канва расчерчена, и в нижней части уже угадываются ноги лошади. Рядом с креслом корзина с мотками цветных нитей – красками художницы Любови Филипповны. Но сейчас у неё другая роль.