Запруда

Корректор Галина Владимировна Субота

Дизайнер обложки Елена Анатольевна Касаткина

© Елена Касаткина, 2025

© Елена Анатольевна Касаткина, дизайн обложки, 2025

ISBN 978-5-0056-5464-9

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Пролог

Пахнет осенью, поздним ноябрем, но еще тепло. Темно так, что видно, как в небе блестят и переливаются тысячами граней, словно камешки чешского стекла из маминой любимой брошки, звезды.

Обогнув вертушку, Вета вышла из проходной швейной фабрики, подняла голову, залюбовалась. Жуть как красиво. И хрупко. И, кажется, стоит только крикнуть «Привет», и небо взорвется и разлетится миллионами осколков по всей площади.

– Привет!

От припаркованной у входа в парк машины отделилась темная фигура и двинулась ей навстречу. Она узнала его. Треугольный силуэт Витьки Суркана с искрящимся огоньком сигареты у лица надвигался стремительно и неотвратимо.

Вета посмотрела на темную аллею вдоль ограды парка. Увильнуть не удастся.

Перепрыгивая ступеньки, Витька взбежал на крыльцо, последний раз затянулся и пульнул сигарету в урну.

– Давно тебя ждем!

– Кто именно?

– Я и Турок. А тебе еще кто-то нужен?

– Никто мне не нужен, – фыркнула Вета и сделала шаг в сторону, но Витька перегородил спуск.

– Выходит, мы зря ждали?

– Выходит, зря. Я вас не просила. И что вам от меня надо?

– Жениться, – ухмыльнулся Витька и вцепился жилистыми пальцами ей в запястье.

– Отстань. – Вета дернула руку и побежала вниз по ступенькам. – Отцепитесь от меня все.

В поздний час на улице пустынно, Вета перебежала дорогу и пошла быстрым шагом по темной аллее. Свернула за поворот, прислушалась – тихо. Неужели отстали? Выдохнула и пошла спокойнее. От первого производства швейной фабрики до второго метров 700, вот уже виден желтый корпус кирпичного здания. Сзади послышалось тихое шуршание покрышек об асфальт. Вета оглянулась. Так и есть. Голубой «Москвич» медленно полз за нею. Острые иголочки защекотали спину, руки похолодели. Осталось всего 100 метров. Она прибавила шаг и услышала, как взвизгнула и резко рванула машина.

Ворота проходной они достигли одновременно. Передние двери «Москвича» резко распахнулись…

– Вета! Что происходит?!

Мать стояла в дверях, на ее груди посверкивала звездными гранями чешская брошь.

«Москвич» хлопнул дверьми, зарычал мотором, взвизгнул колесами и со свистом скрылся в переулке.

Колька

Утрешнее «чтонадеть» завершилось юбкой солнце-клеш и белой шелковой блузкой-разлетайкой. Одеваться с поломанной рукой занятие то еще, хорошо хоть не зима, зимой бы она не справилась. Одной рукой натянув юбку и нырнув в вырез блузки, Вета закусила кончик пояса, потянула, и готово. Кокетливо покружилась перед зеркалом и осталась довольна. Вид портила лишь загипсованная правая рука, но тут уж ничего не поделаешь. Вета сгребла левой рукой учебник с тетрадкой и вышла из дома.

Спустившись по ступенькам, огляделась в поисках укромного местечка. Прямо под окнами их квартиры на первом этаже метлой вверх торчало дерево неизвестной породы. Узкий ствол и жидкая листва отбрасывали мало тени, но все же худо-бедно защищали от южного майского солнца.

Вета присела на разогретый бетон подвального ограждения. Широкий выступ часто служил местом для вечерних молодежных посиделок и совсем не радовал родителей Веты, как и остальных жильцов дома, чьи окна выходили на эту часть двора. Но в полдень здесь обычно пусто и тихо.

Вета положила учебник и тетрадку на край выступа, прижала освободившейся рукой разлетающийся подол юбки к ногам и села.

Химия – не самый легкий предмет, давалась ей с трудом, а экзамен – это не лабораторная работа, тут либо знаешь, либо нет. Шпоры левой рукой не попишешь. Чтобы лучше запомнить материал, Вета стала вырисовывать в тетрадке бензольное кольцо. Кольцо получалось кривым.

– Скопление пи-электронов притягивает электрофилы, – оправдывала себе под нос Вета косой «леворукий» шестигранник. – Для ароматических углеводородов… – Конец фразы утонул в грохоте артиллерийской канонады. Стрельба из мощных тяжелых орудий раздавалась из-за дома и с металлическим скрежетом и стремительным ускорением надвигалась прямо на нее.

– Спасайся, кто может!

Из-за угла вылетела огромная тележка. Она неслась по склону дороги, не встречая сопротивления, и грозя снести любого, кто попадется на ее пути. На железном днище «самоката», расставив ноги буквой «Л», словно капитан на носу корабля, стоял Колька Водолазкин. Вцепившись крепкими пальцами в ручку, он летел на всех парах, не ведая страха разбиться. Рыжие патлы залихватски трепались за плечами, а покрытое веснушками и ранним загаром лицо, раскрасневшись, превратилось в огромную свеклу. Сравнение со свеклой в голове Веты родилось неслучайно. Именно для перевозки свеклы, моркови и картошки предназначались припаркованные возле металлической будки овощного магазина тележки. Стояли они без присмотра, и было довольно странно, что до сих пор никто не додумался на них прокатиться. Ведь 500 метров от автобусной остановки до ворот детского сада, хорошо асфальтированной с тридцатиградусным уклоном дороги – отличный автодром.

Колька старше Веты на три года. В местной компании молодежи, водиться с которой ей запрещала мама, он был самым взрослым. Но чаще Вета видела его одного, прогуливающегося с собакой по аллее вдоль лесополосы. До сего момента особого интереса Колька у нее не вызывал, как и все остальные из местной компании.

Доехав до конца дороги, Колька лихо соскочил с тележки, развернул ее и стал толкать наверх. Проходя мимо, взбрыкнул рыжей челкой и искоса посмотрел на Вету.

Она опустила голову ниже, стараясь спрятать глаза за длинной густой челкой. «Заколи, а то ослепнешь», – ругалась мать, не принимая современную моду и не понимая, что с заколкой Вета выглядит как «Дунька с трудоднями». Хорошо, что мама на работе. Нос почти коснулся тетради.

– Для ароматических углеводородов… Ароматических водородов… водоворотов… воротов… – Мысли спутывались в бензольное кольцо.

К лету привыкаешь быстро. Стабильно ясное небо и жара. В последний день августа хочется надышаться им так, чтоб хватило до следующего. Вечер наполнен ароматами травостоя и печеных яблок.

«Пора, пора, пора» – томительно грустно стрекочут кузнечики. Действительно, пора. Но как тут уйдешь? Уйдешь – и всё. Кончилось лето. А с ним и гулянья допоздна, хихиканье на лавочке до коликов в животе, щекочущие душу переглядки с мальчишками.

Девчонки грустно вздыхают. Темнота сгущается. В окнах общежития загораются лампочки.

– А я соскучилась по школе, – признается Вета.

– А я вот ни капельки, – фыркает Танька Коломеец.

– А мне все равно, – зевает Алка Калашникова.

Из-за угла общаги вываливается группа парней. В рассеянном свете окон девчата узнают Турка, Суркана и Водолазкина. Колька идет немного поодаль, придерживая на поводке овчарку.

– Опля, три девицы под окном. – Витька Суркан перебрасывает через плечо мастерку и вразвалочку направляется к девчатам. – Скучаете? – присаживается рядом с Ветой.

– Скучаем, – с другой стороны торопится гаркнуть ей в ухо Танька и заходится в нарочито громком ломаном смехе.

Вета удивленно оборачивается на подругу. Глаза Таньки поблескивают, зрачки мельтешат, веки подрагивают.

– Поскучаем вместе? – Витька фамильярно кладет голову Вете на плечо. Она рывком сбрасывает голову и пытается встать.

– Ну ты чего? – Танька хватает ее за руку и насильно усаживает.

– Домой пора.

– Рано еще. Время детское. – Сережка Турок придавливает Вету синим взглядом. В темноте цвет глаз различим плохо, но все знают, какие красивые глаза у Турка. Темно-синие, жгучие, в обрамлении длинных черных ресниц. Танька говорит про него: «Красив, как Бог». Портят всё слишком резкие скулы, отчего лицо его кажется Вете злым и высокомерным.

– Так она же малолетка, – снова ломкий Танькин смех карябает ухо. – Ей еще шестнадцати нет. Ща мамка позовет…

– Но ведь еще не позвала, – Турок ставит ногу так, что носок его ботинка упирается в носок Веткиной босоножки. Наклоняется, касаясь коленом ее коленки. От него пахнет сигаретами. Вета морщит нос.

– У нее маман строгая, со взрослыми парнями водиться не разрешает, – не унимается Танька.

Вете стыдно и обидно. Да она младше их всех. Она и в школу пошла не в семь, как остальные, а в шесть лет. У нее день рождения в октябре. Разве она виновата? Снова пытается встать, но, зажатая со всех сторон, шлепается назад на сиденье.

– Чего вы к ней пристали? – Коротко остриженный Колька Водолазкин тянет поводок на себя. Собака, словно уловив общее настроение, тоже все время дергается в ее сторону.

– А ты чего, ревнуешь, что ли? – Суркан придвигается к Вете еще ближе. – Так ты это… Колян… Без шансов. Тебе тележка яйца отбила, так что извиняй. Ветка сама видела.

Ужас, как стыдно! Последний заезд, когда тележка под улюлюканье нагрянувшей некстати компании въехала в бордюр и перевернулась, подкинув Кольку сначала вверх, а потом вниз так, что железная ручка тележки оказалась у него между ног, этот позорный во всех смыслах эпизод все время вспоминался Вете. Как и тот пристыженный взгляд, которым Колька, корчась от боли в паху, посмотрел в ее сторону. Кажется, она сама тогда скривилась от боли. Чужой, но как своей. Всякий раз, вспоминая, ей казалось, что Колька принял ее гримасу за усмешку, так как в тот момент все стали от души потешаться над незадачливым наездником. Все: и стоявшая поодаль компания друзей, и мимо проходящие свидетели случившегося. Ей было ужасно стыдно от сознания того, что он мог так подумать. Потому всякий раз, как пересекались их пути, она низко опускала голову, прячась за челку, а он, гордо вскинув вверх подбородок, делал вид, что ее не замечает.

Вот и сейчас все дружно «ржали». Все, кроме Ветки и Кольки. Они молча смотрели друг другу в глаза. В темноте это было не страшно и не стыдно. И понятно без слов.

– Выпусти ее, – Колька взял за плечо Турка, и тот неожиданно отпрянул. Собака дернулась, но Колька устоял, протянул Вете руку. – Маму лучше не огорчать. Пойдем, я тебя провожу.

От лавочки до Веткиного крыльца всего ничего, лишь дом обогнуть. Они шли рядом, молчали, разговор не клеился. Вот и тот самый бетонный выступ подвала… Остановились.

– А я в армию ухожу скоро, – он погладил выстриженный ежик волос.

– Угу, – выдавила Вета, прячась за челку. Надо что-то сказать, но что говорят в таких случаях? В голове закрутились кадры из фильмов про войну. «Я буду тебя ждать!» – может, это? Глупо. С чего вдруг? Разве между ними что-то было? Что-то есть?

Подняла голову. Из окна кухни на нее смотрела мать. Строго так смотрела. Не отрываясь. Ей снова стало стыдно. И страшно, что вот сейчас мама выкинет вверх руку и начнет трясти пальцем: «Я тебе…». Но мама неожиданно исчезла. Вета повернулась. Глаза, привыкшие к темноте, разглядели трогательные, рассыпавшиеся по загорелому лицу конопушки. Захотелось прикоснуться к ним губами. Вета невольно подалась вперед, но в это время собака, дернув поводок, кинулась ей в лицо. Тяжелые лапы легли на грудь. Вета вскочила на ступеньку.

– Пока, – отвернулась и, уже не оборачиваясь, побежала вверх. Она лишь на миг застыла на крыльце, потом решительно дернула дверь и скрылась в темном квадрате коридора.

Молния вырезала шрам на теле внезапно потемневшего неба. Грохнуло и зашелестело. «Тук-тук» – забарабанили редкие капли.

«Знаки везде, надо только уметь их читать». Вета отложила книгу и посмотрела в чашку. Темно-коричневые чаинки хаотично облепили дно. Ну и что это значит? Наклонила и покрутила. Чаинки поплыли и выстроились в кружок, образуя воронку.

В дверь застучали. Вета отбросила одеяло и босиком вышла в коридор.

– Кто? – крикнула, не доходя до двери. Ковер закончился, а шлепать по голому полу, когда у тебя температура, неумно.

– Я! Открывай быстрей, а то дождь начался.

Вета на цыпочках добежала до двери, повернула ключ и отпрыгнула назад на ковер.

Инка Стеренко заскочила в прихожую и скинула туфли.

– Фух! Слыхала, как грохочет? И это в сентябре. Аномалия какая-то. Говорят, примета.

– Плохая или хорошая?

– Не знаю.

Вета вернулась в комнату и запрыгнула в постель. Инка проследовала за ней.

– Ну, ты как?

– Болею.

Инка огляделась и плюхнулась на стул.

– Это понятно, а чего делаешь?

– Чай пью, книжки читаю. Вот про гадания интересно…

– Про гадания? – Инна взяла книгу, покрутила. – Откуда?

– Алка Калашникова дала.

Инна презрительно скривилась.

– Разве она читает книги?

Вета пожала плечами.

– Хотя такую, может, и читает. – Инна перевернула потрепанную обложку.– И что, реально можно научиться гадать?

– Не знаю, у меня пока не получается. – Вета взяла чашку и снова взглянула на картинку из чаинок. – Ерунда какая-то. Заварка как заварка.

– А ну дай, я посмотрю, – Инка выхватила чашку и вперила взгляд в картину судьбы. – На водоем похоже. Смотри, все чаинки сбились по краю, внутри чисто. – Наклонила чашку. Капелька влаги, подхватив чаинки, пересекла середину.

– О, смотри, перегородка образовалась. Запруда.

– И что это значит?

– Я откуда знаю? Я книжку не читала.

– Вообще-то там про кофейную гущу написано, но у нас кофе нет, у нас только чай и цикорий. Но я цикорий ненавижу. Бе-е…

– Я тоже.

– Есть еще ячменный напиток «Колос». Может, на нем надо было?

– Может. Ладно, давай я почитаю, и тогда попробуем на «Колосе». Кстати, а на кого гадать будешь, а? – Инка хитро прищурила «кошачьи» глазки.

– Ни на кого. – Сделала равнодушное лицо Вета.

– Угу. – Хитрый Инкин взгляд буравил насквозь. – А Водолазкин? Как он тебе?

– Никак. – Вета затеребила кончик одеяла.

– Дура ты, Ветка, такой парень… – Инка осуждающе покачала головой. – А ты попку морщишь.

– Ничего я не морщу. Он взрослый…

– И что? Зато не курит, не пьет, не матерится. Он хороший. Не то что вся эта местная шантрапа.

– Он же в армию уходит?

– И что? Уйдет – вернется. Ты за это время как раз школу закончишь, повзрослеешь, и маман тебе уже не указ будет. Кстати, где она?

– Работает во вторую смену.

– А батька?

– В гараже.

– Отлично.

– Чего отлично-то?

– Вот. – Инка полезла в карман кофты и вытащила оттуда записку. – На! Он просил передать. На свидание тебя приглашает.

Вета развернула сложенный вчетверо обрывок тетрадного листа. «В 8, за железным магазином», – было выведено мелким почерком. Внизу приписано: «Коля» и нарисовано сердечко.

– Ты что, читала?

– Ну глянула. А что? Должна же я была знать, что там.

– Я не пойду.

– Ну вот. – Инка скуксила недовольную гримасу. – Боишься, что ли? Сходи, не съест он тебя.

– Не пойду. Я болею, у меня температура, к тому же там дождь.

– Дождь скоро кончится, вон уже солнце пробивается. К восьми всё высохнет. Оденься потеплее и сходи. Ненадолго, просто поговорите, и всё. Он что-то хочет тебе сказать. Сходи.

Время то тянулось густым сиропом, то неслось полноводным потоком. К восьми стемнело, и Вету затрясло. Кажется, температура взлетела до максимума, лицо горело, а горло ссохлось так, что невозможно было протолкнуть в него даже глоток воды. Захотелось открыть окно и крикнуть в темноту: «Ауууууу…». Не кому-то, а просто так. Ну, может, звездам. Вета натянула свитер и вышла из дома. Прохлада приятно дула в лицо. Пахло влажным бетоном. Она спустилась по ступенькам и нерешительно пошла по аллейке, ведущей к магазину.

«Тяв», – раздалось поблизости. Вета замерла. Через секунду из-за магазина выскочила собака. Подбежала, вскинула лапы и уперлась ими ей в грудь. От слюнявой пасти несло псиной.

– Фу, Джина, фу! – Колька подскочил к собаке и схватил рукой ошейник. Отдернул. – Я уже думал, ты не придешь.

– Я пришла сказать, чтобы ты не ждал, чтобы…

– Ааа… – протянул Колька, и по его интонации было непонятно, что этим «Ааа…» он хотел сказать.

– Ну все, пока… – Вета продолжала стоять. Ноги не слушались.

– А может, погуляем, раз уж пришла.

– Я болею.

– Немножко.

– Ну ладно… – согласилась Вета и направилась в сторону посадки. – Только немножко.

Они шли медленно, ничего не говоря, уткнувшись глазами в землю. С каждым шагом напряжение нарастало. Сглаживала обстановку собака, которая подстроилась под шаг хозяина и ковыляла между ними, изредка для приличия тявкая.

– Тебя когда в армию? – наконец выдавила Вета, и зависшее напряжение сразу улетучилось.

– На следующей неделе. В среду проводы. Придешь? – Горло перехватило, и Колька громко кашлянул, маскируя свою робость.

– Не знаю. Я же болею.

– Так до среды еще неделя, ты выздоровеешь, – боясь получить отказ, он говорил быстро, почти захлебываясь.

Вета пожала плечами.

– Обязательно выздоровеешь, тебе надо редьку с медом. Хочешь, я принесу тебе мед?

– Не надо, у нас свой. У отца же пасека.

– Тогда редьку. Хочешь редьку? У нас много…

– Не надо. Она вонючая. Я ее не люблю.

– А что ты любишь? – Колька закашлялся.

– Вишню в шоколаде.

– Это конфеты? Я попробую достать.

Они дошли до того края посадки, где за поредевшим кустарником дорога выходила на железнодорожные пути. Послышался протяжный гудок локомотива, и вдалеке замигали два зеленых глаза. Огни наплывали, грохот нарастал.

– Мне пора…

– Уже? Может, еще немного? Я… – Конец фразы утонул в паровозном стоне и громком собачьем лае. Поезд, лязгая на стыках колесами, летел прямо на них. Собака задергалась в неистовстве, вырывая из рук Кольки поводок.

Вета повернулась и пошла обратно.

– Я хочу, чтоб ты была моей девушкой, – крикнул ей вслед Колька, пытаясь унять сбесившегося зверя.

Она сделала вид, что не слышит, хотя каждое слово гремело и лязгало в ее сердце вместе с колесами мчавшегося поезда.

– Слышишь? – кричал Колька, дергая собаку. – Вета!

Она остановилась, повернула голову. Поезд, вильнув последним вагоном, улетел в горизонт.

– Я приду. Наверное. Если выздоровею.

Отвернулась и побежала.

– В пять! – донеслось сзади. – Я буду ждать.

Она опоздала. Сначала долго раздумывала: пойти – не пойти. Наконец решилась и стала перебирать «в чем». Но за какой бы наряд не бралась, всё казалось неподходящим: либо слишком вызывающим, либо чрезмерно скромным. Юбка чересчур короткая, платье старомодно длинное, туфли какие-то детские, кофта, вытянутая на боках. Когда и этот этап был пройден, снова одолели сомнения: а стоит ли идти? Представила, как придет, что скажет, как на нее будут все смотреть и, наверное, хихикать, может, даже насмехаться.

Вышла только в седьмом часу. От ее дома до Колькиного, если идти пешком через посадку, не больше двадцати минут хода. Шла еле-еле, волоча ватные ноги, постоянно оглядываясь, борясь с желанием вернуться. Подходя, еще надеялась, что все уже разошлись, но шум из открытых окон первого этажа не оставил сомнений: вечеринка в самом разгаре. Дружный смех и знакомые голоса заставили и без того несущееся галопом сердце пуститься в бешеный скач. Остановилась унять смятение. Зачем она здесь? Сейчас же удрать, пока не заметили. Но дверь открылась, и на крыльцо вышел Колька. Сгорбленный, похожий на нищего, которому нечего терять и который будет рад любому проявлению доверия и понимания. Сердце царапнула жалость.

Колька достал пачку сигарет и хлопнул ею о ладошку. Сигарета вылетела пулей. Он повернул вслед ей голову и увидел Вету. Хмурое лицо расплылось в счастливой улыбке. Бросив на землю пачку, он лихо соскочил с крыльца и подбежал к ней.

– Вета! – захлебнулся счастьем, не в силах еще что-то выдавить из себя.

– Я… я… я пойду.

– Куда? Стой! Зачем? Пойдем за стол.

– Я не хочу. Там… Я не пойду. Я хочу уйти.

Он сразу обмяк. Грустными казались даже конопушки на его лице. Словно это не конопушки были вовсе, а пятна от высохших слез.

– Не хочешь… – пробормотал себе под нос, и вдруг лицо его засияло. – А и не надо. Я тоже не хочу. Знаешь что?.. Мы сбежим. Я сейчас… Ты только не уходи. Хорошо? Не уйдешь? Пожалуйста. Я на секундочку забегу и сразу к тебе. Не уйдешь?

– Нет.

– Я быстро!

Его не было ровно минуту. Она даже не успела подумать, правильно ли поступила. Дверь снова хлопнула, и Колька, держа под мышкой свернутое в рулон покрывало, уже стоял перед ней «как лист перед травой».

– Пошли, – протянул руку. – За руку хоть можно тебя взять?

Вета протянула вспотевшую от волнения ладонь, и он нежно сжал ее.

– А куда?

– Устроим пикник. Только ты и я. Без этих… – Колька кивнул в сторону дома. – Пойдем, здесь неподалеку есть одно место…

Идти рядом, держась за руки, щемяще волнительно и немножко стыдно. Впервые между ними не было собаки, и Вета не знала, хорошо это или плохо. И что будет дальше? Она осторожно выудила руку и стала поправлять челку. Уловка не удалась. Как только рука опустилась, Колька тут же подхватил ее снова и сжал еще сильнее.

Роща золотилась октябрем. Теплым, пряным. Колька нырнул в узкий проход между кустами и потянул Вету за собой.

– Ну вот. Пришли.

Сквозь поредевшую листву пробивалось заходящее солнце. Усталый свет пьяно разливался по серым доскам деревянного столика и покосившейся лавочки. В воздухе витал слабый аромат душистого горошка. Вета присела, разглядывая розовые мордочки соцветий.

– А на пикник у нас только горошек? – Потянула за тонкий усик, потревоженный цветок заблагоухал.

– Не только! – Колька полез в карман и выудил оттуда бумажный сверток. Протянул. – На!

– Что это?

– Вишня в шоколаде. Как ты хотела.

Вета развернула бумагу. Пять шоколадных «стаканчиков» подтаяли и потеряли форму, но с благодарностью посмотрела на смутившегося Кольку.

– Спасибо. Теперь это похоже на пикник.

– Еще бы! Вишня заспиртована. Так что тут тебе сразу и выпивка, и закуска. Ты ешь, не стесняйся, а то они совсем растают.

Вета аккуратно взяла пальчиками конфету и положила в рот. Протянула сверток Кольке.

– Не, не, это тебе, я не хочу, – Колька сглотнул накатившую слюну и развернул покрывало. Расстелил, сел, щурясь, посмотрел снизу на Вету.

– Садись.

– Так вот же лавочка есть.

– На лавочке не то. Пикник обычно на земле устраивают. – Провел ладонью по покрывалу рядом с собой, разглаживая складки. – Садись, не бойся.

Вета положила бумагу с конфетами на столик и села рядом.

– Ты тогда не ответила…

– Когда?

– В прошлый раз. Я сказал, что хочу, чтоб ты была моей девушкой.

– Я не слышала, – слукавила Вета.

– А сейчас слышишь?

– Я не знаю.

Колька прилег, опираясь на локоть.

– Давай полежим. Просто так. Как муж и жена. Вдруг это поможет тебе принять решение. Может, ты поймешь. – Вытянулся, откинув руку. – Ложись ко мне под мышку.

Вета легла, положив голову ему на предплечье. Так они лежали, смотрели в теряющее синеву небо, на ватные лоскуты растянувшихся облаков. Он думал о ней, о переполняющих сердце чувствах, о несказанных словах, которые таяли в воздухе, как мыльные пузыри, и растерянно теребил собачку на ширинке. Ведь собачка есть, а тебя будто и нет, будто ты растаял в воздухе вместе с невысказанными словами, теряясь в смутных догадках.

Вета всматривалась в похожие на овечью шкуру облака. Одно из них вытянулось в лежащую на боку восьмерку. Знак бесконечности! Он расширялся, размазывался, серел, сливался с надвигающейся ночной пеленой. Где-то совсем рядом застрекотал одинокий кузнечик. Тоскливо. Видать, плохо ему одному, оттого и соло так себе. Только хоровое пение спасает кузнечиков. Только тогда радость от процесса.

Слабое соло нарушил Колькин бубнеж.

– Я многое умею делать собственными руками. И не только по хозяйству. Знаешь, какие я чеканки делаю. Я тебе покажу… Я тебе подарю…

Хозяйство? От одного этого слова Вету передернуло.

– А ты любишь мыть посуду?

Она не любила. Терпеть не могла. Они делили эту обязанность с младшей сестрой. По неделям. Но младшая сестренка хитрила, придумывала разные причины, чтоб не дежурить. К тому же она часто болела, мама жалела ее, и в результате вся посуда доставалась Вете. Фу! Она ненавидела грязную посуду, этот прилипающий к рукам жир. Рыжие приторно воняющие сгустки плохо отмывались, и даже после мыла руки еще долго источали кисловато-прогорклый запах.