Жаркое лето девяносто третьего...

1 Ловушка

Из материалов уголовного дела:

«В ночь с девятнадцатого на двадцатое июля тысяча девятьсот девяносто третьего года Шишкоедов Максим Валерьевич, известный как Шиша, вместе с подельниками Смирновым Сергеем Геннадьевичем, по прозвищу Смирный и Седовым Иваном Юрьевичем — он же Седой — на территории детского сада распивали алкогольные напитки».

Всего через сутки Седого, теперь уже обвиняемого, втолкнули в прокуренный кабинет дознания и усадили за письменный стол. На нём громоздилась кипа бланков для показаний, а рядом лежал «Уголовный кодекс», раскрытый на статье 117 УК РСФСР.

— Ну, рассказывай, — начал следователь, когда они с Седым остались в кабинете одни. Его голос звучал ровно, почти по-дружески.

— А чё рассказывать-то? Я уже всё рассказал, — ответил Седой и отвёл взгляд.

— Кого ты выгораживаешь?! Твои подельники уже дали против тебя показания. — Голос следака стал жёстче. — Это ты, мразь, на девчонку навёл! — Он схватил Седого за шкирку и прижал лицом к столешнице.

— Ни на кого я не наводил, — торопливо забормотал тот. — Я просто пошёл поссать, смотрю — она идёт.

Седой замолчал и сглотнул.

— Дальше! — приказал следак, надавив на него сильнее.

— Ничего! Поссал и пошёл обратно.

Следователь приподнял Седого и ткнул его носом в бланк для показаний:

— Пиши, тварь, что видел!

— Там темно было, — стал оправдываться тот.

— Зато сейчас вполне светло! Ты у меня на зоне быстро прозреешь, когда тебе хер к жопе приставят! — Следак сгрёб со стола «Уголовный кодекс» и ударил им Седого по затылку. — Пиши всё, как было!

Седой трясущимися руками схватил авторучку и принялся писать под диктовку следователя.

Из показаний Седова:

«Я отлучился по малой нужде и увидел за забором знакомую. Она вышла из третьего подъезда многоквартирного дома (адрес скрыт) и направилась в сторону проулка, расположенного между забором детского сада и соседним многоквартирным домом (адреса скрыты). Я облегчился и пошёл обратно…»

Завязывая шнурок на спортивных штанах, Седой вернулся на веранду. Там во мраке на скамейках сидели Шиша и Смирный. Тьма скрывала их лица, и Седой видел лишь силуэты и ярко-оранжевые угольки сигарет.

Заметив его, Смирный ухмыльнулся:

— Чё, успел передёрнуть? — он загоготал и тут же притих, присосавшись к бутылке с пивом.

— Ага, на Радуеву, — ответил Седой и кивнул на выход с веранды. — Вон она идёт.

Смирный осушил бутылку до дна и швырнул её через забор — стекло с дребезгом разлетелось на осколки.

— Ага! — Шиша взглянул в сторону проулка и рассмеялся, но быстро оборвал смех и повернулся к Седому: — Чё ты гонишь?

— Да я тебе отвечаю. Вон она, за забором.

Смирный затянулся и, выдохнув дым, ехидно прищурился:

— Типа одна?

Седой поднял глаза на лицо, освещённое вспышкой сигареты, и кивнул.

— Точно она? — Шиша уже с явным недоверием посмотрел на Седого.

— Да я её чё, не узнаю, что ли?

Отморозки притихли и услышали знакомое цоканье каблуков, доносившееся из-за ограждения.

— Стопудово она, — радостно прохрипел Шиша и подскочил со скамейки. — Щас она мне за всю херню ответит.

Он рванулся на звонкий стук, но на полпути обернулся:

— Ждите тут, я позову.

Узкую тропинку в проулке окружали чёрные кусты и деревья, среди которых сложно было что-то разглядеть. Шиша перемахнул через забор и спрятался за толстым тополем, выжидая, когда каблуки простучат мимо.

Приближаясь к дереву, девушка замедлила ход, будто предчувствовала опасность. Бежать некуда: справа дом, слева забор. Большая часть пути позади. Возвращаться было дальше, чем оставалось пройти. «Ещё несколько метров, и можно будет выдохнуть», — подумала она и ускорила шаг.

Стук каблуков отсчитывал шаги до спасения и в то же время предательски её выдавал.

Едва она прошла точку невозврата, как сзади хрустнула ветка. Девушка скинула туфли и босиком побежала по тропинке, где угловатые камни безжалостно впивались в ступни.

— Вот сука… — фыркнул Шиша. — Стоять!

Возможно, ей и удалось бы убежать, но она наступила на донышко разбитой бутылки и глубоко распорола ногу.

— Ай, мамочки! — взвизгнула она.

Девчонка захныкала, зашаталась и остановилась. В тот же миг к ней подскочил Шиша и мёртвой хваткой зажал рот ладонью. Он сплюнул в сторону и вполголоса произнёс:

— Ну, чё, шмара, вот мы и встретились?

Девушка замычала.

Шиша приставил нож к её горлу и прохрипел:

— Тока, сука, пикни — в очко засуну и проверну. Понятно?

Девушка почувствовала, как лезвие коснулось шеи, и её сердце зашлось от ужаса. Разум туманился, мысли путались. «Только бы это закончилось», — пульсом билось в голове. Скованная страхом, она послушно кивнула и замерла.

Отрешившись от звуков, прикосновений, от всего, что происходило вокруг, бедняжка закрыла глаза, и слёзы покатились по её щекам.

— Пацаны! — крикнул Шиша в сторону веранды. — Идите сюда.

Смирный с Седым перелезли через забор и подошли. На тропинке тускло блеснули осколки разбитой бутылки.

— Привет, Полина, — сказал Смирный и, даже не рассмотрев лица девчонки, отвёл взгляд.

Та вновь замычала, и Шиша наотмашь ударил её рукоятью ножа по затылку. Хватка отморозка ослабла, и девушка, потеряв сознание, рухнула на колючую траву.

Шиша склонился над ней, лезвием распорол короткие джинсовые шорты и сорвал нижнее бельё. Он принялся похотливо её щупать: мял ягодицы и совал в неё свои грязные пальцы.

Наконец он повернулся к Смирному и оскалился:

— Ну, чё, Смирняга, давай, пока тёпленькая? Чё не сделаешь для кореша? Зырь, какая… — он с силой шлёпнул по бедру и сжал челюсти. — Орех, бля!

Смирный попятился. Темнота скрывала его испуганный взгляд.

— Ты, сука, дебил, что ли?! — рявкнул Шиша, кивая на неподвижное тело. — Ты или делай, или гони бабки! Другого шанса у тебя не будет.

Смирный остановился и развязал шнурок на спортивных штанах. Он неуверенными движениями приспустил их вместе с трусами.

— Давай быстрее, бля! — подгонял его Шиша, сжимая в кулаке припухлость в паху. — У меня уже встал… не задерживай очередь. Я ей щас всё очко разорву.

Седой загоготал.

Смирный стянул штаны до колен, навалился на девушку и, тяжело пыхтя, стал резко вжиматься в неё всем телом.

И неизвестно, каким бы оказался итог всей этой истории, если бы в ту ночь эти отморозки проявили хоть немного внимательности и не допустили одну-единственную ошибку.

Впрочем, незадолго до той ночи ошибаться стали все, и даже я. Иногда мне кажется, что в случившемся есть и моя вина — и вот почему...

2 С первого взгляда

Наше знакомство с Полиной не было случайностью, как мне тогда казалось. Позже выяснилось, что она целенаправленно искала встречи с нами, делая вид, что просто прогуливается около нашего дома.

В тот день мы собрались у Шмеля. И пока его родители вкалывали на даче, а все наши одноклассники уже вовсю готовились к выпускным экзаменам, нами была открыта коробка с контрафактным ликёром «Амаретто».

Я стоял спиной к открытому окну, вдыхал дурманящие ароматы цветущей сирени и периодически смешивал их с табачным дымом — вальяжно потягивая сигарету.

У стены справа от меня стоял письменный стол, на нём — два стареньких советских магнитофона, соединённые специальным проводом для аудиозаписи. За столом сидел Шмель и записывал сборник из понравившихся мне песен.

С чёрно-белых постеров над столом, надрывая голосовые связки, со звериным оскалом рычали российские рок-музыканты. Среди них висел отрывной календарь с листком от девятнадцатого мая тысяча девятьсот девяносто третьего года.

Рядом со Шмелём на углу дивана сидел Женька. Облокотившись на край стола, он потягивал ликёр из гранёного стакана.

В кресле слева от меня, нервно теребя сигарету, сидел Генка, ожидая своей очереди сменить меня и покурить. На стене за Генкой висела гитара, которую пять лет назад Шмелю подарил Лукин Витя.

Из нас четверых Генка единственный, кто был без синяков и ссадин на лице.

Под ногами, как обычно, тёрся кот Барсик в маленьком пионерском галстучке. Он жалобно мяукал, выпрашивая что-нибудь из нашей закуски.

Я выдохнул сигаретный дым, и его лёгким ветром задуло в комнату.

— Да ты заколебал! — не оглядываясь, рявкнул Шмель. — Повернись к окну и кури.

Генкин палец соскользнул и чиркнул колёсиком зажигалки.

— По одному, я сказал! — вновь выкрикнул Шмель. — И так уже вся комната провоняла.

— Да я случайно, — прыснул Генка и, стараясь не заржать, прикрыл ладонью лицо.

Женька ехидно прищурился и посмотрел на мою побитую морду. Он спрятал улыбку за стаканом, а я ухмыльнулся ему в ответ и отвернулся к окну. Оно выходило на сквер, который утопал в цветущих кустах. Второй этаж — вроде невысоко, но всё как на ладони.

Из колонок, надрываясь, пел Цой о сердцах и глазах, требующих перемен.

О переменах мы тогда ещё не думали, но в нашей жизни они уже начались.

Цоя сменило мелодичное вступление «Лирики» — «Сектора Газа». И вдруг в окне я увидел девушку. Время словно замедлилось. Волна тепла поднялась от живота к груди, а удары сердца ускорились, будто старались обогнать цоканье шпилек по асфальту.

Казалось, что мне в грудь вонзили кусок арматуры, и боль начала расплываться по всему телу. Тогда мне захотелось восторженно закричать и тут же спрятаться. Я будто бы взлетел и стал падать в пропасть. Я радовался и грустил одновременно. Даже сейчас это чувство у меня ассоциируется со сладковатым запахом сирени, который перебивает горечь табачного дыма.

Девушка не просто шла — она плыла. Её ослепительный образ напоминал мне цветущую черёмуху. Лёгкий ветер трепал её длинные смоляные волосы и, обнажая точёные загорелые ножки, раздувал подол белоснежного сарафана с откровенным разрезом.

В такие моменты начинаешь верить в чудеса, будто это она привела весну в наш город. Мне казалось, что все мои помыслы становятся грязными при виде такой кристальной чистоты, и я поспешно их отгонял.

Красавица шла по асфальтированной дорожке вдоль нашего дома навстречу мне. Я замер, не в силах пошевелиться. В голове зашумело, я вмиг протрезвел и, чтобы привлечь внимание парней, поставил магнитофон на паузу.

— Куда ты, блин?! — заматерился Шмель. — Тут запись!

— Охренеть какая… — вполголоса протянул я.

Оттолкнув меня в сторону, парни бросились к окну, и Генка, чуть не вываливаясь, высунулся по пояс.

— А, так это Полинка, — сказал Генка, узнав девушку, и повернулся ко мне. — Я с ней в паре танцевал.

— Чё ты с ней делал? — ухмыльнулся я.

— Танцевал, — повторил он и покосился на Шмеля, ища в нём поддержки.

Тот с ехидной улыбкой погладил Генку по голове и посмотрел на меня:

— А ты не знал? Ему яйца не мешают.

— Куда он их дел-то? — вмешался Женька.

Мы заржали, а Генка недовольно скривился и отвернулся.

Я сделал затяжку и затушил окурок в пепельнице на карнизе.

Сейчас-то до меня дошло, что имел в виду Генка, когда рассказывал нам с Женькой о своих тренировках.

— Чё отвернулся-то? — спросил я и выдохнул, пустив дым по ветру. — Знаешь, так зови.

Когда Полина поравнялась с нашим окном, Генка выкрикнул:

— Поля, привет!

Она подняла на нас улыбающийся взгляд и остановилась.

— Привет, Гена, — ответила Полина.

«Какая же она…» — подумал я и в моём животе всё сдавило.

Почему я раньше её не встречал? Мы же жили в одном микрорайоне и учились в одной школе.

— Пойдём к нам, — предложил Генка.

Полина недоверчиво посмотрела на него и спросила:

— Что у вас делать-то?

Тут же вмешался Женька:

— Ну, так День пионерии же… — Он поймал Барсика и показал его девушке. — Будем кота в пионеры принимать.

Заметив галстук на шее Барсика, Полина усмехнулась:

— Так он вроде уже?..

— Не, мы только начали, — добавил Шмель и расплылся в улыбке.

Полина отвернулась и пошла дальше. Мы смотрели ей вслед, и я мысленно молил всех богов, чтобы она к нам пришла: «Хоть бы она передумала. Хотя бы на минутку. Ну, пожалуйста!»

Не знаю, кто меня тогда услышал — скорее всего, это был сам дьявол, — и Полина обернулась.

— Ну, что замерли-то? — вновь усмехнулась она. — Выходите, встречайте.

«Офигеть, блин!» — у меня чуть ноги не подкосились. А Шмель толкнул Генку в плечо и шёпотом скомандовал:

— Давай бегом!

Тот кинулся к входной двери, быстро обулся и выбежал на площадку.

Мы с Женькой ухохатывались, наблюдая за тем, как суетился Шмель, наводя в комнате порядок. Он запнул под диван рваные носки, схватил мусорную корзину и сгрёб в неё со стола остатки закуски вместе с посудой. После он выбежал из комнаты, вернулся с флаконом тройного одеколона и, как дезинфектор, стал опрыскивать углы.

Генки с Полиной не было около десяти минут. Через дверь мы слышали, как они о чём-то спорили. Генка открыл дверь и пропустил Полину вперёд. Перешагивая через порог, она обернулась и прошептала:

— Ты ещё пожалеешь, я тебе это обещаю.

Шмель посмотрел на Полину и спросил:

— У вас что-то случилось?

Увидев Шмеля, Полина тут же растаяла и заулыбалась.

— Всё хорошо, — ответила она. — Не вникай.

— Михаил, — представился Шмель и, протянув руку, замер. Он смотрел на очаровательную девушку и не мог оторвать взгляда от её зелёных глаз.

— Полина, — с улыбкой представилась она и вложила тоненькие пальчики в его ладонь.

Ноги Шмеля стали ватными. Я сидел в кресле и видел всё, что происходило в прихожей.

Я бы на его месте вообще в обморок упал. В моей груди только и было слышно: «Туг-дук! Туг-дук! Туг-дук!»

— Очень приятно, — сказал Шмель. — Проходите, пожалуйста. Можете прям так, не разуваясь.

— Спасибо, Михаил, — ответила та, снимая босоножки с пугающе тонкими шпильками, — вы так любезны.

В то время я был очень неуверенным в себе и часто не решался первым завести с девчонками разговор. В их присутствии я всегда впадал в ступор и не знал, как себя вести. Первый раз я поцеловался лет в тринадцать, но мне всё равно было трудно преодолевать свои страхи. И чем старше я становился, тем больше чувствовал свою неуверенность, когда дело касалось общения с представительницами прекрасного пола.

Меня трясло, и в голове теснились мысли: «Вот что я ей сейчас скажу?» Я думал, как мне лучше представиться: «Александр? Не, как какой-то дед. Саша? Тоже не то. Сашка? Да блин!»

Позже меня называли по-разному, давали прозвища, но дороже всего мне было моё настоящее имя, особенно когда его произносила Полина: «Саша», ну или в какой-то момент — «Сашка».

Полина вошла в комнату. Женька спрыгнул с подоконника на пол, а я тут же подскочил из кресла.

Стрельнув выразительным взглядом, Полина встряхнула волосами из стороны в сторону, и они перелетели на один бок. В моей груди вдруг что-то оборвалось. Чёрт побери! Как же она красиво это сделала! А её кожа… она отражала солнечные лучи и играла бронзовым оттенком майского загара.

От Полины очень приятно пахло каким-то волшебным ароматом, который я никогда не смогу передать словами, а уж забыть — тем более.

Я снова впал в ступор и подумал: «Хоть в окно прыгай».

Я молча протянул девушке руку, и она уже собиралась её пожать, как вдруг Женька меня оттолкнул. Я потерял равновесие и повалился в сторону. Полинка вздрогнула, когда увидела, как я, споткнувшись, врезался в шифоньер. Она хихикнула и перевела взгляд на Женьку.

— Евгений, — представился тот и, смеясь, кивнул на меня. — А это Петя, наш местный дурачок.

— С-садитесь, п-пожалуйста, — встрял я и указал на освободившееся место.

Полина присела на самый край кресла и закусила губу, пытаясь сдержать улыбку. Но она не выдержала и рассмеялась:

— Ну, прям джентльмен на джентльмене.

В комнате повисло неловкое молчание. Было слышно только мурлыканье кота, который тёрся о Полинкины ноги, и шум с улицы.

Не обращая внимания на Генку, Полина окинула нас сканирующим взглядом. Она будто выбирала из трёх побитых морд самую уцелевшую, и, тяжело вздохнув, остановила взгляд на мне.

— Что-то Пётр у вас какой-то невесёлый, — сказала она.

Парни заржали, а я сидел на диване и молча прятал взгляд, стараясь не смотреть девушке в глаза.

— Да Саня это!.. — гоготал Женька. — Просто переволновался немного.

— Щас… быстро повеселеет, — добавил Шмель.

— Да расслабьтесь вы уже, — засмущалась Полина и огляделась. — Я обычный человек.

— Ни разу не видел такого красивого человека, — глотая слова, пробормотал я.

Полина снова рассмеялась. Казалось, что она так красиво смеётся, и мне хотелось смешить её ещё больше.

Шмель достал из коробки непочатую бутылку «Амаретто». Он подмигнул Полине и спросил:

— Может, ликёрчику?

— С конфетками? — Она прищурилась, и на носу у неё образовались тонкие морщинки.

Шмель метнулся из комнаты, а Полина проводила его взглядом и повернулась к нам:

— Куда это он?

Мы дружно пожали плечами.

Шмель вернулся в комнату и раскрыл перед Полиной коробку с шоколадными конфетами «Ассорти». Она улыбнулась и, взяв тёмно-коричневую пирамидку, подняла на него взгляд:

— Да вы, Михаил, просто волшебник.

— Ага, с цыганскими фокусами, — вполголоса продолжил Генка.

И комната опять залилась задорным смехом Полины.

Шмель немного помялся, взял бутылку с ликёром и, ударив вскользь по горлышку, выкрикнул:

— Ну, чё? Бухнём?!

Крышка подлетела вверх, он ловко её словил и вскинул «рокерскую козу»:

— Секс, алкашка и панк-рок!

Мы болтали, рассказывали дурацкие истории и пытались смешно пошутить, но выходило не очень — даже как-то глупо и по-детски. Порой несли всякую чушь, но Полина всё равно улыбалась и немного смеялась.

Не знаю, что чувствовали Женька и Шмель, но для меня мир стал ярче, а Полина стала для меня центром вселенной. Как говорят, «свет на ней сошёлся клином», и я понял, что это на всю жизнь.

Я разглядывал босые ноги Полины с ярко-красным лаком на ногтях, и мне так сильно хотелось к ним прикоснуться. Вдруг я случайно задел её стопу своей и поймал на себе взгляд. Как оказалось, Полина уже несколько минут смотрела на меня и смущённо улыбалась. Если бы вы знали, как же мне тогда стало стыдно! Я покраснел и отвернулся, а она всё улыбалась и продолжала на меня смотреть.

Шмель пел под гитару. Песни «Прекрасное далёко» и «Этот мир» мне не особо нравились. Я никогда не вдумывался в их смысл. Но в аранжировке Шмеля они были просто шедеврами, а от припевов, исполняемых ревущим голосом, по телу бежали мурашки.

Шмель так эмоционально пел, что каждая фраза чувствовалась душой, и смысл этих песен мне становился понятным. Как оказалось, «прекрасное далёко» не такое уж и прекрасное. В припеве этой песни я заметил иронию, которую не замечал, когда слышал её в исполнении хора. Если вы мне не верите, то представьте эту песню в исполнении, ну допустим, Высоцкого, и сразу всё поймёте.

Это был самый счастливый день в моей жизни. А вечером мы проводили Полину до дома и договорились, что завтра встретимся снова.

3 Женька

Мы жили в девятиэтажке, которая находилась в нескольких сотнях метров от леса. Со стороны двора — детская площадка с беседкой, а рядом — огороженный забором детский сад.

Женька Важдаев и Генка Шабалин жили в этом доме с момента сдачи его в эксплуатацию, а мы переехали чуть позже. Мои родители получили квартиру, когда мне исполнилось шесть лет.

Мы с Женькой жили в первом подъезде, а Генка — во втором. Генку я видел часто, но мы с ним мало общались, а вот с Женькой сдружились и попали с ним в один класс.

Нет, мы не были идеальными детьми с безупречной репутацией. Когда Женькиных родителей не было дома, я заваливался к нему в гости, и мы проказничали.

Женька рос весёлым мальчишкой: он умел смешно пошутить и мог разрядить обстановку. С ним было весело. Бывало так, что мы придумывали какую-нибудь идиотскую шутку, а потом хохотали над ней до слёз, бились в истерическом припадке и катались по полу, держась за животы. Иногда между нами возникали ссоры и драки, ругались и мирились, — всё как у обычных детей.

В пятом классе у Женьки не стало отца. Он повесился, когда после длительного запоя «словил белку». И тётя Валя, Женькина мать, воспитывала сына одна.

Летом на пару недель тётя Валя отправляла Женьку к бабушке в Казахстан, чтобы немного от него отдохнуть. Когда он возвращался, то всегда привозил какие-нибудь угощения, которые у нас были в дефиците: импортные жвачки, конфеты и шоколад. Немного, правда, но он всегда делился.

Женька словно притягивал к себе людей. Во дворе все парни нашего возраста хотели с ним дружить. Но он дружил со мной, так как у нас было много общего, — нам нравилась одна и та же музыка, были одни и те же интересы.

У нас были и опасные увлечения, а точнее — изобретения, которыми мы могли похвастаться друг перед другом. Мы были пироманами и просто обожали всё, что могло взрываться или воспламеняться. Любая пластиковая линейка или расчёска проверялась нами на наличие в ней казеина. И если изделие выдавало себя специфическим запахом, то его дальнейшая судьба решалась мгновенно. В общем, чудили мы не по-детски, и многие нас считали чудаками на букву «М».

Курить мы начали в восьмом классе, о чём я в дальнейшем сильно пожалел. Сколько я не пытался, но бросить у меня так и не получилось.

Как-то на перемене мы курили в школьном туалете. Я достал из внутреннего кармана пиджака самодельный взрывпакет и показал Женьке:

— Смотри, чё есть.

Тот округлил глаза и, взяв бомбочку, начал вертеть её в руках.

— Нифига се! — прохрипел он и с прищуром посмотрел на меня: — Чем зарядил?

— Сера от спичек и пудра, — усмехнулся я.

— Чё, думаешь, нормально жахнет?

— Не знаю. Я в прошлом году маленькую делал. Так рванула, что у меня ещё неделю ливер трясся. А эта вообще — ядерная бомба.

— После уроков проверим, — сказал Женька и вернул мне взрывпакет.

Женька не видел, как я убрал его в карман. Он затянулся, отвернулся к окну и выпустил дым в форточку.

В коридоре около туалетной двери стояли Шиша и Смирный. Обычно они ходили втроём, перед ними всегда лебезил Седой. Но в этот раз его не было.

У Шиши была бомбочка, похожая на мою. Отморозки тихонечко ржали и готовили нам с Женькой подлянку.

— Кто там? — прошептал Смирный, кивнув на туалетную дверь.

— Да хер его знает, — ухмыльнулся Шиша. — Два каких-то ушлёпка. Вот тебе не похрен? Поджигай, давай. Щас знатно просрутся.

Шиша протянул бомбочку. Смирный чиркнул зажигалкой, поджёг фитиль, и тот закинул бомбочку в туалет. Захлопнув дверь, они заржали и убежали.

Я первым заметил, как в туалет залетело что-то дымящееся и упало рядом с унитазом.

— Чёрт! — вскрикнул я и отпрыгнул.

Женька выпучил на меня глаза:

— Гонишь, что ли?!

— Валим! — Я схватил его за рукав и рванул к выходу.

Женька ломанулся вперёд меня — я за ним. Мы выскочили из туалета и, хлопнув дверью, побежали по школьному коридору.

Прогремел взрыв. Дверь распахнулась, и из туалета повалил белый дым. Вокруг все замерли.

Женька кинулся со мной драться. Он обхватил меня за шею и стал колотить по рёбрам.

— Ты нафига её поджёг?! Договаривались же, после школы… — кряхтел он.

Мы с ним сцепились и начали бороться.

— Да не я это! — отнекивался я.

— А кто тогда?!

Нас обступили одноклассники. Они стали громко кричать и смеяться. «Саня, гаси его!» — подбадривал меня кто-то. «Жека, вали его на бок!..» — кто-то голосил с другой стороны.

Я никогда не любил драться, хотя физически был неплохо развит. Мне просто не хватало уверенности в себе, был низкий болевой порог и — вишенка на торте — гемофобия. Кто бы знал, как же я боялся крови! От одного только её вида мне становилось плохо, и я терял сознание.

Я ударил Женьку и разбил ему нос. Кровь двумя ручейками потекла по его губам. Он запрокинул голову и, оттолкнув меня, поплёлся к крану с водой.