Спросите леди Энн

Глава 1. Кто такая настоящая леди

Говорят, все близнецы обязаны быть похожими друг на друга, даже если они — брат и сестра, волею случая рождённые в один день. Энн и Эд с детства опровергали это правило. От природы серьёзная и рассудительная Энн никак не могла поверить, что этот сумасброд и проказник — её родной брат.

Лишившись матери ещё при рождении, дети росли как трава, несмотря на высокий титул своей семьи. А ведь ещё дедушка близнецов был баронетом! Однако его младший сын, отец Энн и Эдварда, так и не смог научиться какому‑либо занятию, кроме как просаживать деньги за карточным столом. Рано промотав наследство, он с честью умер от инфлюэнции, оставив детей совершенно одних. Так и скитались близнецы по дальним родственникам, пока из армии не вернулся старший брат их отца. Волей случая у него с женой не могло быть детей, а потому они приняли племянников как родных, и сегодня мало кто знал в Лондоне, что Энн и Эдвард Тэлбот не являются родными детьми нынешнего баронета Тэлбота.

Но Энн хорошо помнила, кто на самом деле был их с братом отец. Начиная с шестнадцати лет она всё явственнее видела, как кровь родителя сказывается на характере и увлечениях брата. В отличие от дяди, посвятившего всего себя военному делу и отдавшего родине не только юность, но и изрядную часть здоровья, Эдварда военная служба не интересовала. Как в целом не интересовало его ровным счётом ничего, кроме ставок и карточной игры. Он буквально жил в клубах и игорных заведениях, появляясь на глазах у родных лишь для того, чтобы, как он сам это называл, «одолжить монету», и снова отправиться прожигать жизнь. Энн на примере брата рано выучила все возможные пороки и недостатки, которыми можно обзавестись в приличном и не очень обществе.

К двадцати годам на счету у Эда была пара дуэлей, где исключительно чудом или по причине крайней степени опьянения обоих дуэлянтов никто не погиб; пара скандалов с участием чьих‑то жён; и бесчисленные неприличные пари. Да, Эд Тэлбот был достойным продолжателем дела своего отца.

Тётя Энн, уже немолодая леди Софи, очень тяжело переживавшая свою бездетность, а потому твёрдо решившая стать безупречной женой и тётей, обожала племянника. Она часто любила повторять, что «то, что позволено Юпитеру, не позволено быку». Под быком, а точнее коровой, тётя Софи подразумевала саму Энн. Девочка, в отличие от брата, должна была везде и во всём демонстрировать безупречность. Сама обладая кристально чистой репутацией, тётя проявляла невероятную изобретательность в сокрытии «шалостей» Эдварда, чему старательно обучала и племянницу. Энн, хоть и не любила себе в этом признаваться, очень дорожила вниманием тёти, заменившей ей мать, а потому старалась соответствовать предъявляемым ею высоким требованиям. И надо сказать, достигла на этом поприще немалых высот.

Единственный протест, который Энн себе позволила в отношении тёти, — это отклонение пары брачных предложений. Но на это у неё были веские причины. Мать Энн умерла в родах, так же как и её мать, бабушка Энн, в своё время. По материнской линии у Энн осталась только сестра матери — незамужняя содержательница пансиона в Денвере, которая обещала сделать племянницу своей наследницей при условии, что та не выйдет замуж и к двадцати восьми годам сохранит репутацию, которая бы позволила ей занять место директрисы, а в будущем и хозяйки пансиона. Это было не просто обещание наследства: для Энн это была единственная возможность вырваться из‑под опеки дяди и непутёвого брата, не попав при этом под контроль, возможно, ещё более непутёвого мужа. К слову, только такие, на редкость недалёкие кавалеры, Энн и попадались.

Один джентльмен рискнул просить её руки ещё в самый первый её сезон в Лондоне. Юный Френсис Дарлинг был одного с ней возраста. Он отчего‑то счёл внешность Энн исключительно поэтической, писал ей стихи и уже через два месяца знакомства явился к её дяде со своим предложением. Когда дядя спросил Энн, хотела бы она выйти за Френсиса замуж, та, признаться, несколько минут не могла припомнить, о ком именно идёт речь, так как с детства обладала плохой памятью на имена, а стихами в тот год увлекались почти все бездельники Лондона. К слову, её отказ Френсиса не сильно огорчил, и уже на следующий год он таки женился на девушке, которая смогла оценить и его самого, и его рифмы по достоинству.

Отклонить второе предложение было намного сложнее: Энн было уже двадцать, а лейтенант Джон Таккер когда‑то служил под командованием дяди, а потому довольно часто появлялся в доме Тэлботов и был хорошо знаком как с ней самой, так и с её семьёй. Энн пришлось честно признаться лейтенанту, что она не видит себя в браке и рассчитывает в будущем принять управление пансионом своей родственницы. Данное заявление Таккера, опять же, не сильно расстроило: он также был откровенен с Энн и, в свою очередь, признался ей, что ему совершенно всё равно, на ком жениться, а предложением Энн он прежде всего выразил своё уважение сэру Тэлботу.

Дядя и тётя Энн, конечно, были потрясены заявлением племянницы о нежелании вступать в брак, но спустя пару месяцев стенаний и призывов одуматься тема сама собой сошла на нет. К тому же Энн позаботилась о том, чтобы к ним больше не поступало новых предложений о её замужестве.

В этом году Энн исполнилось двадцать четыре года. Она всё больше времени проводила не в бальных залах Лондона, а в графстве Норфолк, деревушке Денвер, преподавая этикет и готовясь принять бразды правления пансионом. Тётя Брук, нынешняя владелица и директриса, сочетала в своём характере с трудом сочетаемые качества. С одной стороны, это была леди с сугубо научным складом ума, превыше всего ценившая истинно крестьянские добродетели и научное познание. С другой — она отчего‑то была убеждена, что на всех женщинах её рода лежит что‑то вроде проклятия неудачного замужества, что, признаться, повлияло на решение Энн отказаться от перспектив выйти замуж.

Несмотря на противоречивый характер, воспитанницы обожали леди Брук. Для своего возраста она оставалась энергичной, жизнерадостной и редко поддавалась унынию. Энн и сама пару лет провела в пансионе тёти, сразу после смерти отца. И, несмотря на тоску по брату, с которым она тогда была вынуждена разлучиться, во всём остальном время, проведённое в пансионе, стало одним из самых счастливых в её жизни. Энн искренне полюбила пансион и его неповторимую атмосферу. Для неё это было место, где можно было побыть собой и где всегда есть чем заняться.

Однако для существования пансиону нужны были пожертвования. Заведение леди Брук не хотело походить на Blue Maids1[1] или иные учреждения казарменного типа, куда обычно ссылали сирот и незаконнорождённых дочерей. Пансион в Денвере существовал на взносы тех, кто искренне хотел дать девочкам образование и научить их чему‑то большему, чем вышивание и игра на фортепиано. За комфорт и неповторимую атмосферу пансиона нужно было платить, а потому у тёти Брук были свои виды на племянницу. Она не старалась удержать Энн в Денвере, а, напротив, поощряла, чтобы та всё больше рассказывала в лондонском обществе о пансионе. Энн во многом была согласна с тётей, а потому сама открыто поддерживала идею, что девочка на домашнем обучении, которая прямо из детской отправляется на свой первый сезон, — такое же хрупкое и неприспособленное к жизни создание, как оранжерейная роза, которую в одночасье пересаживают в открытый грунт. Пансион же способен подготовить юных леди к тому, чтобы светский сезон прошёл для них успешно и они могли продемонстрировать себя не только как миловидные создания, умеющие говорить разве что о моде и погоде, но и как вполне зрелые, образованные молодые леди.

Надо ли говорить, что далеко не все в обществе поддерживали подход леди Брук? Но мало‑помалу, благодаря стараниям Энн, которая воплощала в себе все качества, так высоко ценившиеся в воспитанницах пансиона, всё больше и больше семей задумывались над тем, чтобы сделать выбор в пользу школы перед домашним образованием.

Находясь одновременно под влиянием обеих своих тёть, Энн была вынуждена соответствовать самым высоким стандартам, предъявляемым обществом к незамужней леди. Она внимательно следила за количеством танцев, которые позволяла себе с одним и тем же партнёром, виртуозно избегала любых двусмысленных намёков, могла поддержать даже самый сложный разговор, избегая при этом вопросов политики и религии, не становясь слишком надменной и всегда с вниманием относясь к точке зрения собеседника, даже если внутри у неё всё закипало от невежества собеседника.

Но куда больше содержания лондонское общество ценило обёртку, а потому наряды Энн всегда были безукоризненными — по возрасту и последней моде. Фигура подтянута, осанка прямая, что требовало от девушки некоторых усилий из‑за чрезмерной любви к сладкому и чтению в постели. Своим же главным недостатком, помимо некоторого тщеславия, вызванного, очевидно, несвоевременным и поспешным предложением сэра Френсиса, Энн считала разве что волосы. Им с братом досталась отцовская львиная грива светлых, как лён, волос. Белокурые локоны, по мнению самой Энн, её сильно упрощали, делая из неё этакую пастушку овец с предгорья Тироля. К тому же на этой копне было довольно сложно носить модные в этом сезоне миниатюрные шляпки. Но в остальном Энн была безупречна, по крайней мере по стандартам, предъявляемым к леди её возраста. Она уже ушла с брачного рынка, а потому занималась исключительно благотворительностью и делами пансиона леди Брук. Ну разве что ещё время от времени раздавала советы юным дебютанткам, искавшим её мнения по тому или иному вопросу.

Энн, уже не первый год преподававшая в пансионе и готовящаяся посвятить этому всю свою жизнь, находила такое времяпрепровождение довольно приятным и необременительным. Она могла легко подсказать молодой леди, как следует поступить, если кавалер приглашает на прогулку в то же самое время, на которое назначено заседание благотворительного общества; как избежать назойливого внимания джентльмена, не оскорбив его нежных чувств; или даже какие аргументы об античном искусстве могут убедить религиозную бабушку разрешить посетить выставку изящных искусств. В обществе даже появилась расхожая фраза: если девушка обращалась за советом к своей наставнице, матери или старшей сестре, а та отчаянно не знала, какой совет следует дать, она могла без риска для своего авторитета посоветовать опекаемой мисс «спросить совета леди Энн». Это означало, что вопрос действительно серьёзный и требует всестороннего внимания. Авторитет же Энн в подобных вещах был действительно непререкаемым.

Все эти таланты делали Энн Тэлбот воистину редким столичным феноменом. Вместо сочувствия, которое обычно вызывают незамужние женщины её возраста, она вызывала скорее удивление или даже некоторую зависть, оставалась яркой и желанной гостьей в самых уважаемых домах Лондона.

Глава 2. Избегайте конфликтов

Было уже глубоко за полночь, и Энн ужасно хотела спать. Она недавно вернулась из Денвера и ещё не вошла в ритм лондонского сезона. Ей давно следовало быть в постели, но одна из дебютанток на сегодняшнем вечере буквально не отпускала её, угрожая родителям, что она никогда не выйдет замуж, если сама леди Энн отвергает брак. Это могло обернуться скандалом, учитывая, что особа была выпускницей пансиона леди Брук, а две её младшие сестры были недавно зачислены туда же.

Энн нужно было уладить ситуацию так, чтобы никто не усомнился в истинно христианских началах, положенных в основу образования в пансионе. Энн пришлось рассказать юной леди душещипательную историю о том, что она не способна иметь детей, и поэтому, вместо того чтобы выйти замуж, она и решила посвятить себя педагогике и тем самым в некотором роде обрести в своих ученицах дочерей, о которых не смеет даже мечтать. Это был грязный трюк, к которому Энн прибегала только в совершенно безвыходных ситуациях — обычно чтобы проучить собеседника, слишком активно интересующегося её матримониальными планами.

Правда же заключалась в том, что медицина не могла доподлинно установить причину, отчего и бабушка, и мать Энн умерли при родах. Конечно, это сыграло определённую роль в нежелании Энн выходить замуж, но вряд ли ключевую. Сама Энн догадывалась, что правда о её нежелании связывать жизнь с мужчиной кроется в том, что она хорошо видела: находясь в схожей жизненной ситуации, тётя Брук жила полной жизнью, в то время как безупречная леди Софи постоянно за что‑то оправдывалась и искупала одной ей понятную вину.

Таким образом, только уладив неприятный инцидент с дебютанткой и заручившись её обещанием выйти замуж за достойного джентльмена, Энн смогла покинуть вечер и вернуться к себе. Но мечтам о долгожданном сне было не суждено сбыться. Стоило ей снять платье, как внизу раздался возмутительный шум. Дядя и тётя давно спали, а потому шуметь мог либо грабитель, вломившийся в дом, либо её несносный братец. Услышав, как Эдвард громко зовёт её по имени, Энн поняла, что надеяться на грабителя было слишком наивно.

Натянув на плечи халат, а на лицо — самое нравоучительное из имеющихся в её арсенале выражений, негодуя по поводу поведения брата, Энн промаршировала в кабинет на первом этаже.

— Эдвард Роджер Телбот! Сколько раз повторять, что ты пока ещё не являешься хозяином в этом доме и не имеешь права вламываться сюда, лишая сна и покоя меня, дядю и тётю? Какими бы ни были твои финансовые обстоятельства, они вполне могут подождать до утра…

Тут Энн обратила внимание, что Эд не обращает на неё никакого внимания: он как заведённый метался по кабинету, открывая все ящики наугад, явно в попытке что‑то найти.

— Эд? — уже чуть более мягко спросила Энн, — С тобой всё в порядке? Что, чёрт возьми, происходит?

Вообще‑то Энн не позволяла себе подобных выражений, но и Эдвард редко выглядел настолько встревоженным и даже напуганным. Особенно беспокоило Энн то, что, судя по всему, брат был совершенно трезв, что вечерами случалось с ним не так уж часто.

— Да остановись же ты хоть на минуту и объясни, что случилось!

Эд замер, будто впервые увидев сестру, потом подошёл к ней и крепко обнял.

— Энн, милая Энн, прости, прости меня за всё. Я был чертовски плохим старшим братом.

— Учитывая, что ты старше меня всего на десять минут, я бы сказала, что слово «старший» не совсем уместно. Что случилось?

— Он убьёт меня, Энн. На этот раз я точно сыграю в ящик! Это страшный человек, Энн, у него нет чести. Он просто застрелит меня!

— Боже, Эдвард! Опять дуэль?

— На этот раз всё иначе: никакой пальбы в воздух и празднования жизни в ближайшей таверне. Он точно меня пристрелит!

— Ты можешь успокоиться и рассказать всё по порядку. Садись, я принесу бренди.

Только сделав глоток и уняв немного дрожь, Эдвард смог начать говорить более или менее связно:

— Я, как обычно, по четвергам был в клубе перед тем, как поехать с друзьями поиграть. Тут Майлз — боже, кто только дёрнул его за язык! — начал подшучивать: мол, хорошо это — быть наследником титула и иметь возможность занимать в счёт будущего наследства. Ну, ты понимаешь, этого я стерпеть не мог! Если меня чему и научил наш папаша, так это тому, что играть в долг — против чести аристократа!

Энн не смогла удержаться:

— Конечно. Играть на дядины деньги гораздо благороднее!

— Энн, не начинай… Так вот, этот подлец предположил, что я заложил имение. Я, конечно, не мог такого стерпеть. Я ответил, что играю только на свои. Тогда он нахально спросил, значит ли это, что я смог сделать какую‑то удачную инвестицию и не получаю ли я купоны? Вот что за манеры — обсуждать деньги в приличном обществе!?

— Не отвлекайся, я пока не понимаю, как дело могло дойти до дуэли.

— Я сказал, что не желаю обсуждать свои дела с первым встречным, но на всякий случай поспешил его заверить, что положение аристократа никогда не может зависеть от успеха каких‑то там нуворишей. Но и этого ему показалось мало! Он будто бы хотел меня спровоцировать и прямо спросил, не являюсь ли я удачливым вкладчиком в одно из многочисленных предприятий мистера Ксандера?

Энн судорожно припоминала, где она могла слышать это имя. Оно казалось ей ужасно знакомым.

— Я, конечно, был взбешён. Предположить, что мой образ жизни зависит от какого‑то дельца! Немыслимо. Я прямо заявил, что все эти новомодные спекуляции и трастовые фонды — полнейшая ерунда и не способны принести хоть какого‑то значимого дохода…

Энн вспомнила. Как она вообще могла забыть?! Участие в предприятии мистера Ксандера было единственным достойным капиталовложением отца. Инвестировав десять лет назад пятьсот фунтов, сейчас они ежегодно получали почти тысячу, что и помогало Толботам сводить концы с концами. Предчувствуя беду, Энн поспешила проверить свою догадку:

— И каким образом мистер Ксандер узнал о твоих словах?

— Самым непосредственным! Этот чёртов мистер стоял всё это время за моей спиной!

Энн закатила глаза.

— Представляешь, в клуб Джексона стали пускать всех подряд! А ведь в своё время я почти полгода ожидал приглашения!

— Не думаю, что сейчас это важно, Эд…

— Да, совершенно не важно, ты права. Важно то, что он потребовал, чтобы я взял свои слова обратно. Заявил, что подобная клевета создаёт дурную репутацию для его предприятий, и потребовал, чтобы я публично принёс ему извинения!

— И ты решил не извиняться…

— Конечно, Энн! Я — потомственный Телбот, не буду извиняться перед каким‑то там мистером!

Тут уже взорвалась Энн. Высокомерие брата частенько выводило её из себя, но на этот раз Эд в прямом смысле из‑за него подверг себя опасности.

— Да будет тебе известно, что мистер Ксандер действительно в наибольшей степени обеспечивает твой образ жизни. Уверена, ты бы знал об этом, если бы хотя бы иногда просматривал отчёты управляющего! И да, публично опровергнув этот довольно очевидный факт, ты причинил мистеру Ксандеру глубокое оскорбление. Извиниться — это меньшее, что ты должен был сделать.

— Да я лучше умру завтра на рассвете!

— Уверен?

Эд схватился за голову руками. Он уже осознал всю глубину своего позора, но пока был не готов поступиться своим, несколько извращённым, по мнению Энн, понятием чести.

— Кстати, что это ты тут искал, когда я вошла?

— Письмо от Рафаэля из Венеции. Я решил, что, если не могу избежать позора, то будет разумно уехать на какое‑то время из Англии.

— Тем самым подтвердив все слухи о глупости, которую ты совершил?

— Энн, перестань. Я и без тебя знаю, как сильно влип. Этого типа не волнуют деньги, по крайней мере не те, что я мог бы ему предложить… Он точно будет стрелять!

— Меня поражает, что, осознавая это, ты всё ещё не попросил у него прощения.

— И стать посмешищем до конца моей жизни?

— Как по мне, это лучше, чем скрываться в Италии. И как долго ты намерен прятаться? На какие деньги? К тому же тётушка Софи не переживёт ни твоего бегства, ни твоего позора… Ты отлично знаешь, как они с дядей привязаны к тебе.

Эд поник ещё сильнее. Возможно, и до него начало доходить, что отъезд, о котором он говорит, — это не приключение на пару месяцев. Подобные скандалы в обществе помнят долго; порой даже детям приходится нести бремя позора, оставленного родителями. Кому, как не им, это было хорошо известно.

— Энн, ты же всегда понимала толк в таких делах. Помоги мне, умоляю!

Энн уже и сама догадалась, что разбираться с проблемами брата придётся именно ей. Так было и в детстве, когда она за него просила прощения за случайно подстреленную из рогатки индейку у арендаторов дяди, так будет и сейчас, когда уже он сам рисковал быть подстреленным. «Надменный индюк!» — иронизируя про себя, Энн лишь старалась унять подкативший к её горлу страх. Одно дело — улаживать конфликты брата с ревнивыми мужьями его пассий, и совсем другое — пытаться отговорить от дуэли делового человека, успех предприятий которого поставлен под угрозу из‑за глупых слов и непонятной гордости Эдварда.

Энн позвонила в колокольчик, и спустя пару мгновений сонный лакей вошёл в кабинет.

— Хигингс, прошу прощения за беспокойство, но я вынуждена срочно выезжать. Пожалуйста, разбуди миссис Смит и попроси конюха запрячь экипаж. Я буду готова через полчаса.

***

Уже через час Энн в компании своей внушительной горничной — миссис Смит стояла на пороге солидного особняка на Треднидл стрит. Энн была удивлена увиденному. Ей не часто доводилось бывать в деловой части Лондона, но здание, перед которым она сейчас находилась поражало размерами. Назвать его особняком было не совсем верно. Дом был чем-то средним между конторой, доходным домом и резиденцией очень богатого человека, и лишь немногим уступал расположенному неподалеку банку Англии.

Энн дрожащей рукой постучала. Стояла глубокая ночь, и чтобы войти ей скорее всего потребуется перебудить всех обитателей этого огромного дома. Но дверь открыли на удивление быстро. На пороге возник высокий черноволосый мужчина, с усталыми глазами под которыми залегли круги от бессонной ночи. Одет он был на редкость небрежно, рукава белой сорочки закатаны до локтя, ворот расстегнут.

— Чем могу помочь, миледи?

— Простите за вторжение, но мне совершенно необходимо переговорить с мистером Ксандером. Не могли бы вы передать ему, что его хочет срочно видеть мисс Энн Телбот?

— Телбот? Вы сестра этого подонка? Не представляю, о чем мы можем говорить…

— Мистер Ксандер? Прошу прощения. Могу я войти?

Мужчина хотел было уже закрыть перед Энн дверь, но тут миссис Смит довольно ловко для своих габаритов просунула башмак в дверной проем, помешав ему это сделать.

Ксандер от чего-то улыбнулся и передумал, распахнув перед дамами дверь. Не ожидая больше ни приглашения, ни каких-либо других знаков галантности, Энн скинула с плеч плащ, сама повесила его на вешалку у входа, стянула перчатки и с невозмутимым видом поправила прическу перед зеркалом. В подобных ситуациях она благодарила небо за то, что старанием тети Софи довела некоторые ритуалы до автоматизма. Они помогали выиграть время и собраться с мыслями. Миссис Смит все это время стояла за ее спиной как верный телохранитель, а Ксандер, лениво прислонившийся к дверному косяку с интересом наблюдал за ними обеими.

— Мадам, один вопрос: если вы пришли меня соблазнять, то зачем взяли с собой преторианца?

Энн повернулась к нему и, стараясь не выдать своего волнения, ответила:

— Именно для того, чтобы вы не подумали ничего лишнего о природе моего визита мне и нужна помощь миссис Смит.

Затем она обратилась к служанке:

— Мери, мистер Ксандер не хотел нас оскорбить. Пожалуйста, подожди меня здесь, пока мы не закончим, это не займет более четверти часа.

Уже зайдя в кабинет мистера Ксандера, Энн поклялась больше никогда не попадать из-за брата в столько неловкую ситуацию. «Это последний раз» повторяла она про себя, когда присаживалась на узкий жесткий диван перед огромным рабочим столом Ксандера. Казалось, диван был создан для того, чтобы посетитель на нем не задерживался. Хозяин кабинета, однако, не спешил начать разговор явно ожидая этого от Энн.

— Я бы хотела вас заверить, уважаемый мистер, что как никто другой знаю на сколько разрушительными могут быть слова моего брата. Я полностью разделяю ваше негодование по поводу ситуации, в которую вас поставило его поведение, и готова помочь нам всем найти достойный выход из сложившегося положения…

Мужчина устало потер переносицу, Энн догадалось, что помимо бессонницы его также терзает головная боль.

— Леди, должно быть вам не доводилось достаточно общаться с людьми моего рода. Умоляю, переходите сразу к вашему предложению. Если же ваш план состоит в том, чтобы на кануне дуэли вызвать у меня мигрень, то вы своей цели уже достигли и можете быть свободны…

— Нет, нет. Я постараюсь говорить кратко. Я не могу позволить вам убить моего брата, но полагаю, что Эдвард заслужил хороший урок.

— Что вы имеете ввиду? Не предлагаете ли вы мне принести ему извинения с пистолетом в руках?

Глаза Ксандера угрожающе блеснули в полумраке кабинета.

— Конечно же нет!

Мужчина немного расслабился, откинувшись на спинку кресла, а Энн не смогла оценить на сколько кабинет соответствует своему хозяину. Все вокруг было выполнено для удобства очень высокого человека — никаких бесполезных миниатюрных деталей, вроде статуэток или портретов в рамках. Только широкие шкафы красного дерева, плотно заставленные гроссбухами и два огромных стола усланных картами и чертежами неизвестных Энн механизмов. Когда Ксандер выпрямился в кресле, Энн четко ощутила, что он явно находился здесь в своей стихии, излучая спокойную уверенность человека, который всего добился сам и которой без сомнения сможет справится с любыми превратностями судьбы. Энн невольно залюбовалась этой картиной.