Советские старики

Ближе к следующему столетью,

Даже времени вопреки,

Все же ползаем по планете

Мы – советские старики.

Михаил Светлов

Пролог

"Катенька", – прошептал смутно знакомый голос, заставив ее сладко улыбнуться сквозь сон. "Катюша!" "Ну Катюшка!", – не отставал голос. "Просыпайся, а то защекочу до смерти!". Она открыла глаза и улыбнулась.

– Да что ж тебе неймется-то? – проворчала она, как будто сердясь. – До сме́рти не так уж долго осталось.

Пашка снился ей редко. Да она и думала-то о нем не часто. Все быльем поросло. Все, что от него осталось, – родинка над верхней губой (мальчишки дразнили ее "мушкой") да дырка вместо правого выбитого в драке клыка. Еще Катя помнила ладонями покалывание его жестких курчавых волос, но вот цвет их со временем потускнел, истерся и во снах стал каким-то пыльно-туманным. Глаза и вовсе не вспоминались. Наверное, давно закрылись навек. Она еще немного полежала, согретая его "Катенькой" и, неловко подвернув руку, начала свой долгий путь вставания с кровати.

Если вы думаете, что подняться с кровати – элементарная утренняя процедура, значит, вам не девяносто восемь лет. Поначалу, когда суставы стали артачиться и не выполнять требуемых от них действий, БабКатя просто спускала ноги с кровати, а руками изо всех сил толкала свое тщедушное тельце вверх. Но наступил момент, когда и это не сработало. Рукам просто не хватило сил. Катя взмокла, выдохлась, решила, что это конец, и смиренно попыталась вернуть ноги обратно на кровать. Но в процессе обнаружила две проблемы. Во-первых, это оказалось совершенно невозможным. Вверх толкать – совсем не то, что вниз сбрасывать. А во-вторых, жутко хотелось в туалет. Катя содрогнулась, представив, в каком виде ее найдут подруги или соседи, – в рваной ночной рубашке, задранной до пупа, да еще и обоссанную.

"Да черта с два!" – подбоченилась в кровати Катерина, и оглянулась вокруг внимательнее. "То, что надо", – решила она, обнаружив колготки на ближайшем стуле. Привязала их неслушающимися пальцами к боковой раме кровати и что есть силы потянула свое тело вверх за этот ненадежный трос. Если бы кто-то за ней наблюдал, он исступленно болел бы изо всех сил, как будто бы она рвалась к олимпийской медали, и от победы ее отделяли доли миллисекунд. И закричал бы: "ДА-А-А!!!" Или может быть даже: "Е-Е-ЕС!!!" И станцевал бы на трибуне победный танец. Потому что Катя сделала это, справилась! Ну с первой проблемой, по крайней мере, справилась.

Сколько ей тогда было? Восемьдесят? Нет, пожалуй, уже девяносто. Разве упомнишь? Память медленно уплывала в прошлое. Проказы детства, влюбленность юности и особенно ужасы войны помнились, как будто произошли вчера. А вот не забыла ли с утра принять таблетки – не помнила. И цветы – поливала или нет? И кота… Ах да, кот умер лет десять назад. БабКатя не решилась завести другого. Самой скоро помирать, кто за ним присмотрит-то?

Но помереть все не получалось. Слабела, дряхлела, развешивала по дому разные приспособы, которые помогали как минимум не упасть, держать равновесие, а иногда и выполняли более практичные задачи – например, поднимали попу с унитаза вместо коварных ног, забывших свои прямые обязанности.

Справившись с утренними гигиеническими процедурами, Катерина прошаркала на кухню. Здесь полагалось готовить, а потом и поедать, завтрак, и неважно, что ни того, ни другого не хотелось. Это еще один непреложный пункт распорядка дня – иногда питаться, чтобы были силы хотя бы сидеть. Вздыхая, Катя подошла к окну, на котором она хранила кастрюли, – с некоторых пор сгибаться до шкафчика для хранения было не только тяжело, но и опасно. Забыв, что хотела сделать, Катя засмотрелась на ярко освещенные окна детского садика напротив. Воспитательница стояла на стуле, а детки по очереди подавали ей бумажные снежинки, которыми она украшала стекло.

– Новый год, – скрипучим со сна голосом проговорила Катя.

Она в последнее время мало говорила вслух, и каждый раз удивлялась, как непривычно звучит голос. Включила телевизор. Ух ты, десятое декабря! Неужели удастся пережить еще один праздник? А может – чем черт не шутит – и до девяносто девяти годков удастся дожить? Этот черт в последнее время очень утомил шутить, уж ни родственников, ни друзей не осталось, а ему все неймется. И какой праздник может быть без подарков, в чем праздник-то в таком случае? Когда-то Катя была лучшей изобретательницей подарков, ее даров ждали особенно, вынимали из пакетов бережно, с предвкушающим блеском в глазах. А потом расцеловывали, благодарили цветисто и многократно и неизменно вешали на елку вязаную снежинку – Катину традиционную добавку к основному подарку.

А потом наступил год, с которым Кате некого стало поздравлять. Ушла Людмила, ее последняя в этой жизни подруга. Они с ней как будто соревновались, кто раньше дойдет до кладбища. Но за своими шуточками и прибауточками прятали страх – кому придется доживать в одиночестве. Тогда снежинки кончились, а клубки… Куда же подевались клубки? Явно куда-то далеко их засунула, потому что никогда на них не натыкалась. Если, не дай бог, на антресоли, то она раньше до гроба доберется, чем до клубков.

– Да нет же! – вдруг вспомнила она. – В архивном отделе же!

"Архивным отделом" называла этот ящик все та же Людмила. Катя хранила там фотографии и письма, но никогда не прикасалась ни к тому, ни к другому. Вот и клубки туда засунула. Почему? Да скорее всего, потому что и ими пользоваться больше никогда не собиралась.

– А почему бы, собственно не вспомнить молодость и не навязать снежинок? Вдруг кто-то да порадуется?

– И кто же? – ехидно поинтересовался какой-то противный внутренний голос. – Ты хоть одного человека в этом мире по имени еще помнишь?

– А мне не надо по имени! – огрызнулась Катерина. – Повешу всем соседям на дверь, они пойдут гулять, найдут, и им будет приятно. А ты, если не хочешь участвовать, можешь уже сдохнуть, все равно недолго осталось.

"Кому-то я такое сегодня уже говорила", – вспомнила было Катя, но в этот момент она как раз добралась до архивного отдела, восхищенно уставилась на коробку с клубками и забыла все посторонние мысли. Как же она соскучилась, оказывается!

Квартира 1

Катя вязала примерно столько, сколько себя помнила. Ну может года на два или три позже, чем себя помнила. Тетя Валя, соседка, иногда присматривала за девочкой, когда та болела и не могла ходить в "очко" (так многие родители за глаза называли очаг1). Однажды Катька особенно раскапризничалась, и Валя, пытаясь ее развлечь, дала ей в руки две спицы и показала, как цеплять нитку, чтобы получилась петля. Это волшебное действие увлекло маленькую Катюху, и с тех пор воспитание дочери превратилось в праздник для родителей: даешь ребеночку клубок, и в ближайшие часы можно ни о чем не беспокоиться.

Жили они тогда в деревянном бараке, о котором у Кати остались очень теплые воспоминания, несмотря на общую тесноту, облупившиеся со временем стены, отсутствие ванной и даже уборной. До сих пор, если ей снится сон, что она дома, она видит не свою двухкомнатную квартиру на улице генерала Белова, а комнатку в том самом полуразвалившемся бараке, в которой они жили впятером. И ей там хорошо.

Родители все ждали, когда их начнут расселять, но началась война и всем стало не до того. Расселили их в начале шестидесятых, причем большая часть семей оказалась в одной хрущевке, как будто и не уезжали никуда. Тетя Валя жила в квартире номер один и по-прежнему в хорошую погоду сидела на лавочке у подъезда со своими клубочками. Катя частенько садилась рядом, хотя учиться ей было уже и нечему, она давно превзошла свою первую учительницу. Однажды она показала тете Вале свитерок, который недавно связала по картинке из модного журнала, а тетя Валя рассмеялась, вынула из кармана конфетку, и сказала словами Жуковского: "Победителю-ученику от побежденного – учителя".

Побежденным учителем оказалась не только тетя Валя. В первом классе мама одного из одноклассников затеяла вязальный кружок – решила научить девочек одному из самых популярных видов рукоделия и заодно обеспечить своему Вовочке протекцию среди учительницы. Но на первом же занятии выяснилось, что "тетя Тамара, первую петлю нужно снимать не провязывая, тогда кромка более ровная получится", а на примерно третьем или пятом – "если петли развернуть в другую сторону, прежде чем провязывать вместе, то листик будет выглядеть более рельефным". Тетя Тамара скрежетала зубами и уверяла, что все это совершенно лишнее, и так сойдет, но посетительницы ее вязального кружка не могли не видеть, что у Кати действительно выходит красивее.

Именно тогда Катерина поняла, что делать дело может любой, а делать красиво и с душой – только избранные.

После войны надо было чем-то заниматься, образование получить не удалось, не до того было, и пошла девочка в расположенную на соседней улице фабрику имени Клары Цеткин учиться по специальности "вязальщица трикотажных изделий", да так ничему больше и не научилась за всю свою жизнь, проработала почти сорок лет на круглочулочной машине, неизменно отказываясь от административных должностей в пользу своих тонких ниточек, складывавшихся под ее руками в узорчатое полотно.

Сколько она создала за свою жизнь носков и колготок – не пересчитать. До сих пор висит в комнате на стене вымпел "Ударница социалистического труда" – когда-то ярко-алый с золотой бахромой, а ныне почти серый от въевшейся пыли, с потемневшей нечитаемой надписью. Сколько он тут висит – сорок лет? Или пятьдесят? Катерина его и не замечала, а то бы выкинула давно как хлам ненужный.

Но теперь заметила. Вспомнила девочек, которые приходили, так же как она когда-то, в обучение к опытной мастерице Екатерине Матвеевне Петраковой. Как благодарили потом, приносили мелкие подарочки, чем неизменно смущали свою наставницу, хвалились своими творческими работами. Нет, не зря Катя жизнь прожила. По крайней мере, большую ее часть.

А вот и ТетьВалина снежинка готова!

Квартира 2

Но чулочки и носочки – это была работа, рутина, они в любой "Галантерее" пачками лежали, никем не востребованные. Настоящим волшебством Екатерина Матвеевна занималась по вечерам: две спицы в сочетании с разноцветными клубками – и вот уже готов пушистый шарфик. А если спиц пять, то узорчатые варежки или полосатые носочки. А если крючок, то ажурная салфеточка. Катя умела все.

Из рук в руки передавали мастерицы перерисованные от руки схемы и узоры из журналов "Работница" и "Крестьянка", а если кому-то удавалось достать какой-нибудь "Журнал мод", это был настоящий праздник, модели оттуда переводили через кальку, раскрашивали и бережно вклеивали в альбомы. На антресолях у Катерины этих альбомов полно. Она бы и снесла их все на помойку, только здоровья уж нет по стремянкам прыгать, да и не помнит она о них.

Последний ее триумф случился больше двадцати лет назад – в двухтысячном году. К ней явилась дочка противной Клавдии Ивановны из второй квартиры и очень стесняясь показала глянцевый журнал под названием "Космо-чего-то-там" за май этого года. Обложка призывала к сексу по знакам зодиака, предупреждала о шести ошибках при похудении и звала на стажировку за границей. Но ничего этого БабКатя не заметила, девушка на обложке была просто шикарная! Даже не столько девушка, на нее-то как раз Катерина и не обратила внимания, сколько связанное крючком ажурное платье, состоящее преимущественно из дырочек, но каких изящных дырочек! Это же надо такую диковинку придумать! С фантазией у Кати всегда было туго, повторить она могла что угодно, а свое, оригинальное, сочинялось с трудом. Она даже и не пыталась скрыть своего восхищения мастерством создателя такой восхитительной модели, несмотря на то, что платье больше извлекало на свет части тела, чем их скрывало.

– БабКать, вы сможете сделать такое же? – с надеждой спросила… как же ее звали? Даша? Маша? Наташа? Куда эта память все время имена засовывает?

И с готовностью добавила:

– Я заплачу!

А потом вдруг спохватилась:

– Только маме не говорите…

Если бы даже БабКатя решила отказаться от этого заманчивого предложения, она бы и тогда не стала лишний раз разговаривать с этой противной Клавкой, старшей по подъезду, которая вечно собирала деньги то на свадьбы, то на похороны, то на генеральную уборку.

Катерина погрузилась в работу безоглядно. Сделала несколько образцов для определения плотности вязания, провела математические вычисления для расчета количества петель и столбиков, несколько раз перевязывала технически сложную, не поддававшуюся с первого раза часть. Наконец, заправила последние ниточки, отпарила утюгом неровности в цепочках и столбиках, села у окна и, дождавшись Машу-Дашу, таинственно поманила ее рукой.

Честное слово, получилось не хуже, чем в этом "Космолёте"! Девушка то вертелась перед зеркалом, то бросалась обнимать БабКатю, то порывалась бежать за деньгами, забыв снять платье. Катя и запамятовала, что вещи могут доставлять людям такую радость. Она-то сама донашивала старые свитерки и юбки, думая, что на ее век хватит. В двухтысячном году она и не мечтала, что доживет до две тысячи двадцать третьего.

– Так ведь и не дожила еще, – скептически заметил противный внутренний голос.

Чем же закончилась та история? Катя смутно вспоминала какие-то снимки, кажется девчонка заказала фотосессию и повесила фотографии где-то в Интернете. Еще БабКате почему-то вспоминалось число сто четырнадцать. Столько писем, что ли, пришло в ответ? Теперь не у кого спросить. Маша-Даша вскоре уехала в Москву, Клавдия умерла, а людей, которым досталась квартира, БабКатя не знала.

Вторая снежинка пусть будет в память о Маше. Или о Даше.

Квартира 3

В этой квартире жила Люська. Не то чтобы они были подругами, просто в их доме-бараке больше не было девочек их возраста. А они в одном классе учились, в школу-из школы ходили вместе, уроки друг у дружки списывали, школьные проблемы обсуждали. Но Кате при этом было противно раннее пробуждение в Люське женщины – то, как она визгливо смеялась в присутствии мальчишек, дотрагивалась до них как бы случайно, отпускала шуточки на грани приличия и даже (о, ужас!) словно невзначай скидывала бретельку сарафанчика с плеча. Катя краснела и конфузилась вместо Люськи, но та лишь хохотала над ее стыдливостью и, провоцируя подругу, произносила всякие смущающие слова.

Люська гуляла то с одним кавалером, то с другим. И лишь фыркала, когда возникали конфликты. Из-за нее и Пашка пострадал, зуб ему выбил сын бригадира, а Пашкин отец не хотел связываться, бригадир мог и премии лишить. Катя, когда об этом узнала, смертельно обиделась на Люську. Выговаривала ей, что комсомолки так себя не ведут, они всегда заступаются за слабых. Люська удивленно вытаращила на нее глаза:

– Чего? За каких это слабых? Ты его хотя бы видела?

Нет, Катя Пашку ни разу не видела, он был старше девочек на четыре года, уже успел отслужить в армии и работал на том же заводе каким-то рабочим. Чем ему приглянулась малолетка Люська, он и сам потом не мог понять. Но традиционно волочился за ней, как и многие парни их возраста. Не так уж много у них в округе было девчонок. А красивых – и подавно. А доступных – всего одна… наверное… Катя никогда такими вопросами не интересовалась.

А потом Люська разыграла такую безобразную сцену, из-за которой Катя с ней, наверное, месяц не разговаривала. Притащив ничего не подозревающую подругу в незнакомую компанию, она так жеманно протянула:

– Па-аш, а ты знаешь, что ты слабый?

– Чего? – вытаращился на нее высокий широкоплечий красавец, которого Катя сразу заметила и потому старалась на него совсем не смотреть.

– Да вот Катька говорит, что я слабых должна защищать, а тебя не защитила, когда вы с Колькой подрались.

Катя вскочила, заалев щеками и сжав кулаки, но почувствовала, что скорее сейчас разревется, чем толкнет гневную речь и… просто трусливо сбежала. Пашка нашел ее поздно вечером за бараком, где хозяйки сушили белье. Катя потом поняла, что не без помощи Люськи, она-то всегда знала, где в случае чего искать подругу.

– Кать… – промямлил над ней смущенный великан. – Ты… это…

Катя вздрогнула, она не слышала, как парень бесшумно подкрался, и вскочила готовая защищаться.

– Я не считаю тебя слабым! – выпалила она, наступая на него.

Пашка попятился и замахал руками. Катя уродилась такая хлипкая, "соплёй перешибешь" – говорила мать, на голову ниже этого красавчика, да еще и воспринимала себя уродиной по сравнению с рано оформившейся Люськой. Она всласть выплакалась за этот вечер, почему-то считая себя опозоренной перед таким видным парнем, поэтому наставила на него тоненький пальчик и сурово приказала:

– Вали к своей Люське, и пусть тебе там хоть все зубы выбьют!

– Все не выбьют, – самодовольно ухмыльнулся Пашка. – Я с ним просто поговорить хотел, не ожидал что он с ходу махаться начнет. Так-то я хорошо умею драться.

– Так ты еще и хвастун? – пристыдила его Катя.

– Ну… есть немного… – смущенно улыбнулся Пашка.

И вот как с таким быть? Катя и не заметила, как все завертелось. Люська, конечно, заметила, и тоже не разговаривала с подругой все тот же месяц. Но она вообще была отходчивая, не умела долго обижаться, тем более – на Катьку. А Катя со своей необъятной влюбленностью и вовсе обо всем забыла, кроме самого Пашки.

Но настоящими подругами они стали уже после войны, особенно когда переехали в эту хрущевку – Люська, давно ставшая Людмилой, и даже Людмилой Борисовной, в квартиру номер три, а Катя, ставшая Екатериной Матвеевной, в квартиру номер девять.

Люська, тебе третья снежинка!

Квартира 4

У Людмилы была соседка Марьяна. Вообще первый этаж считался женским, у тети Вали муж погиб на войне, Клавдия Ивановна вместе с дочкой переехала откуда-то из другого места, и о ней ничего не было известно, Людмила вернулась с фронта и о своей судьбе мрачно говорила, что после такого не женятся, а у Марьяны был иногда приходящий мужик, который по документам являлся ее мужем.

Катя с Марьяной сначала почти не общалась, женщина была не из их барака, и вообще не из этого города, приехала откуда-то из области. А вот Людмила по-соседски постоянно обращалась за солью, за сахаром и за просто поболтать. Со временем все трое перестали друг дружку стесняться, и у них даже установилось некое подобие дружбы. Настолько, что даже праздники отмечали вместе. Там-то и произошла с ними курьезная история.

Однажды Марьяне исполнилось семьдесят – юбилей и, возможно, последний в жизни, как они пессимистично предрекали друг дружке. Впрочем, Марьяны это касалось меньше всех, она была лет на десять моложе подружек. Накрыли стол – кто чем богат, Марьяна поставила бутылку вина – очень красивую, но и Кате, и Людмиле было понятно, что самую дешевую. Поздравили именинницу, подарили подарки. И только чокнулись бокалами "за здоровье" (традиционный тост, особенно в таком возрасте), как раздался звонок в дверь. Марьяна залпом выпила вино и рванула к двери.

– Кто там?

Услышав ответ, растерянно повернулась к девочкам.

– Говорят, какая-то доставка…

– Спроси – какая! – оживившись, приказала Людмила.

– Какая? – покорно повторила Марьяна. – Говорят, пицца.

– А ты ее не заказывала?

– Что я – дура, что ли?

– А я бы с удовольствием попробовала, – мечтательно сказала Катя, видевшая пиццу только в телевизоре.

– Так, – распорядилась Людмила. – Открывай.

Они впустили на порог утомленного мальчика и принялись его допрашивать. Нет, адресом он не ошибся, вот тут, видите, дом три, квартира четыре. Телефон? Да, есть. Занято. Подождем немного. Занято. И еще немного. Занято.

– Слушай, а может это Вовчик тебе подарок на день варенья прислал? – осенило вдруг Людмилу.

– Да ты сдурела, что ли? Откуда у него такие деньги?

– Это не подарок, – уныло сообщил курьер. – Заказ не оплачен.

– Еще и не оплачен? – забеспокоилась Марьяна и на всякий случай предупредила: – У меня нет денег!

Это мальчик уже и сам давно понял, а также он понял, что придется нести коробку обратно, и понял, что ему за эту конкретную доставку никто не заплатит. Но бабушки-то в этом не виноваты. Видимо, кому-то они перешли дорогу, с бабушками такое случается. Он огорченно повернулся к выходу.

– Постойте! – заволновалась Катя, и, обратившись к Марьяне, скомандовала: – Оплачь!

– Чего? – удивилась та.

– В смысле – оплати. Потом разделим на троих, как-нибудь ужмемся. Это же, наверное, вкусно? – как бы оправдываясь, предположила она.

"Гавайская", – было написано на этикетке.

– Ветчина, – прочитала Катя. – М-м-м, неплохо звучит. Томатная паста. Ну, в целом, сойдет. Ананас? Никогда не пробовала.

– Ананас вместе с ветчиной? – возмутилась Людмила. – Кто так делает?

– Мо-ца-ре-лла, – по слогам разобрала Катерина. – А это что за зверь?

– Открывай, сейчас разберемся, – поторопила ее Марьяна.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

1

Детский очаг – так назывались детские сады в 1920-1930-х годах.