Если любишь – молчи…

– У тебя хороший рассказ, – отвечает на мой взгляд Вера Степановна. – Но над ним нужно ещё поработать. Ты написала то, что хотели бы прочитать взрослые, а не то, что лежит у тебя на сердце. Такой текст словно лишён дыхания жизни. Подумай, что тебя волнует? Что болит? Слова сами найдутся.

Упираюсь взглядом в свой текст. Он весь исписан зелёным – я всегда помечаю ошибки зелёным. Не красным же. Здесь не школа! Буквы начинают дрожать, лист расплывается перед глазами. И мне кажется, будто мой рассказ покрыт плесенью.

Успеваю смахнуть слёзы, пока никто не видит.

– Вера Степановна, я пойду. Мне на-до… – беру сумку и бегу прочь.

– Аля! Алечка!

Вера Степановна встаёт. Тянется вперёд, чтобы остановить меня. Но она слишком медленная.

Выбегаю в коридор. Забираю одежду из раздевалки. Застёгиваюсь, прищемив молнией подбородок. Так больно, что искры из глаз! Вот не везёт…

Вылетаю в морозный февраль. Ветер бросается в лицо, как бешеный. Хлещет по щекам. Швыряет в глаза мелкие колючие градины.

Натягиваю шарф на нос. Бегу по улице.

Скорее! Домой! Под одеяло!

Нет – в ванную!

Пытаюсь представить горячую воду и пышную пену. Чашечку чая на краю ванной и музыку. Но мысли тянутся обратно, в книжную утробу библиотеки. Вспоминаю Веру Степановну. Её добрый взгляд из-за толстых стёкол очков. Пухлые пальцы, державшие чашку. И улыбчивый рот. Удивительно, как она могла так ранить меня словами? Я же всегда ей нравилась! Вера Степановна хвалила меня постоянно!

Пена, музыка, чай… И ещё шоколадка. Да, лучше думать об этом.

Я иду всё быстрее. Мимо кафе и зоомагазина. Поворачиваю, чтобы срезать дорогу через сквер. Спешу по аллее навстречу ветру. И вдруг вижу их.

Никита и Таня. Под фонарём.

Держат друг друга за руки и, кажется, говорят о чём-то. Или молчат. Они словно отгорожены какой-то незримой стеной, за которую никто и ничто не может проникнуть. Даже злая февральская вьюга.

Вдруг Никита наклоняется к Тане. И они стоят лицом к лицу. Минуту, а может, вечность – сложно понять. Меня обдаёт жаром. Потом холодом. Снова бросает в жар.

Первый поцелуй.

Не со мной.

Обхожу этих двоих по узкой тропинке. Забегаю в магазин. Беру шоколадку. Ещё одну. «От сладкого – прыщи!» – бунтует Севин голос в моей голове.

Отмахиваюсь: отстань! В такой день можно.

Бегу домой, стараясь удержать слёзы. Плакать – дома. Такое правило. Поворачиваю ключ в замке. Горячая вода, музыка, чай… Но вместо ванной бреду в свою комнату и валюсь на кровать, как мешок с картошкой. Реву.

Подушка лишь немного заглушает мои вопли. Мне надо выкричать свою боль. Выкричать обиду и ярость. Иначе лопну. Но злости не становится меньше. Она расползается чёрным ядовитым облаком по нутру.

Она сжигает. Похоже, скоро от меня ничего не останется. Одна оболочка.

Мне хочется крушить всё вокруг. И я молочу кулаками подушку.

Проклятый, самый худший день! Худший месяц!

Враль-февраль! Отнял у меня самое дорогое! А-а-а!

Если бы у меня была мама, она обняла бы меня и, покачивая из стороны в сторону, сказала, что я самая хорошая дочка на всём белом свете. Но мамы нет. Она умерла в тот день, когда я родилась. Моя семья – это двое мужчин: программист и кикбоксер. Они прибегают на крики. И ни один из них не знает, что делать с ревущей девочкой.

Папа идёт на кухню – налить воды.

Сева садится рядом и шепчет:

– Опять Арс? Приставал, да? Я ему башку вырву с корнем, чтоб новая не отросла!

Мотаю головой.

– Что тогда? – Сева не понимает.

Папа приносит воду. Делаю глоток. Ещё один. Да, так лучше…

– Что случилось?

Папа тоже садится рядом. Теперь я между папой и Севой. Как сосиска между булочками. Они напирают с обеих сторон. Но мне не тесно. Уютно даже.

– Ну и? – Папа хочет услышать ответ.

Снова мотаю головой: не сейчас.

– Ладно. – Папа не спорит. – Поговорим позже. Приляг.

Он уходит. И я знаю – папа не вернётся. Начнёт работать, да и забудет обо всём на свете. Забудет обо мне. Но от Севы так просто не отделаться.

– Точно не Арс? Может, ты боишься сказать?.. Мне всё можно сказать, ты же знаешь!

Как будто в мире нет других причин горевать.

– Да нет же, не он, – отвечаю. – Слушай, когда тренировка?

– Какая тренировка? – Сева смотрит с недоумением. – По кикбоксингу, что ли?

– Ну да! Когда?

Получается почти стих. Надо запомнить, а потом использовать… Хотя зачем? Не стоит мне больше писать. Я бездарь.

– Э-э-э… – тянет Сева. – Завтра.

– С тобой пойду.

– Серьёзно? – Сева улыбается одними уголками губ. – С чего вдруг?

Пожимаю плечами. Просто чувствую – мне нужен кикбоксинг! Чтобы бить, бить, бить! Кого угодно!

– Ладно, отдохни, что ли…

Раздеваюсь, иду в ванную.

Шоколад, музыка и горячая вода. Я смою с себя этот проклятый день. Пусть стечёт в канализацию. Вместе с моими слезами, которые горят на щеках.

Я больше не хочу плакать.

Примечания