Ищи горы

– Нет уж, тебя просим не беспокоиться…

Перед тем, как отодвинуть стул и отойти от стола, Маран протянул Дану руку, он был совершенно спокоен, но то ли по выражению его глаз, то ли по тому, насколько крепким оказалось это последнее рукопожатие, Дан понял, что Маран прощается, не сомневаясь, что уходит навсегда. У него перехватило горло, даже навернулись слезы, и, когда Марана вывели, он повернулся к Поэту в уверенности, что тот подавлен еще больше, чем он сам, но Поэт стоял, сжав кулаки, и лицо его выражало одно: злость.

– Ну они у меня попляшут, – процедил он сквозь зубы.

– Что ты можешь сделать? – чуть не сказал Дан, но промолчал, чему позднее был рад, ибо на следующий день…

Вечер следующего дня был отмечен для Дана концертом Поэта в Старом зале… собственно, концерт не состоялся… О выступлении Поэта никто заранее не объявлял, во всяком случае, официально, но, как и в не столь давние времена до осенних событий, к Старому залу собралась вся Бакна, что в очередной раз поразило Дана, он никак не мог понять, как в городе, где не было даже элементарной, то бишь проводной телефонной связи… не было и, наверно, не предвиделось, странная торенская цивилизация телефонных проводов не изобрела, зато радиотелефоны он в городе уже видел, в быт они, правда, пока не вошли, но у лигистов высокого ранга имелись… Как бы то ни было, о концертах Поэта узнавали все и всегда, вот и теперь… Слух об аресте Марана только начал разноситься, пробираясь вместе с Поэтом сквозь густую толпу на подступах к Залу, Дан несколько раз улавливал обрывки фраз, по которым можно было догадаться, что разговоры уже идут, но точных сведений у людей пока нет. Поэт взлетел по одной из наружных лестниц, буквально таща за собой Дана, вошел через верхний вход и, предупреждая аплодисменты, поднял высоко над головой сложенные крест-накрест руки… Дан знал о существовании древнего языка жестов, два-три были ему известны, с этим он знаком не был, но догадался, что это призыв к молчанию или просьба о внимании… Почти столь же стремительно Поэт спустился по внутренней стенке чаши, каковую представлял собой Старый зал, видя его жест, вся масса слушателей, как всегда, заполнивших зал до отказа, ряд за рядом встала, разговоры стихли. Дойдя до сцены, Поэт опустил руки и крикнул:

– Граждане Бакнии! Друзья! – и продолжил в уже мертвой тишине. – Все вы знаете, что произошло вчера утром. Большое собрание выбрало новым Главой Лиги Лайву. Это их право, право Лиги, хотя они забыли поинтересоваться нашим с вами мнением на этот счет, мнением народа. Но сейчас речь не об этом. Пока. Сейчас речь о том, что произошло вчера вечером. Лайва приказал схватить Марана и бросить его в подвалы Крепости. Это уже не право, а его попрание. Это означает возврат к беззакониям времен Изия, это означает утрату всего, что мы завоевали за последний год…

В зале поднялся невообразимый шум. Поэт влез на стул и перекрывая его, прокричал:

– Не знаю, как поступите вы, но я здесь перед вами и в вашем лице перед всеми бакнами даю слово: ни одной строчки, ни одного звука отныне и до тех пор, пока мой друг, мой брат Маран не будет освобожден. Кто со мной – на улицы!

Он спрыгнул со стула и пошел по лестнице обратно к оставшемуся наверху Дану, не обращая внимания на выкрики и гвалт. Не прошло и пяти минут, как народ хлынул из зала наружу. Поэт потянул Дана к верхнему выходу, и тот имел возможность наблюдать, как он с видом полководца обозревает сверху людские потоки, растекающиеся в разные стороны.

Следующие два, даже три дня для Дана выпали, его вызвали на станцию… о смене власти и аресте Марана он на станцию не сообщил, боясь именно этого вызова, и таким образом получил в свое распоряжение двое суток, но лишь благодаря отсутствию Железного Тиграна, прилетев на станцию, шеф раскусил маневр Дана в три минуты, достаточно было ему узнать про орбитолет… Так что через полтора часа после появления Командира Разведки в небе над Тореной Дану пришлось предстать пред его грозные очи. На сей раз шеф рассердился всерьез, и прошло два дня, пока Дан осмелился вновь показаться ему на глаза… и непонятно, осмелился ли бы, если б не мучительная тревога за Марана!.. Что говорить, он сознавал свою вину, неполная информация – неверная информация, он даже не обиделся, хотя тайно вздохнул, когда Тигран, сурово сдвинув брови, запер в сейф приготовленный для него, Дана, «ключ» – крохотный электронный блок, позволявший открывать банки информации, арсеналы, склады Разведки… правда, блок был зеленым, первая ступень… но дело было не в цвете, не в ступени, да и не в складах или ангарах, просто «ключ» означал положение постоянного сотрудника Разведки, увы… да что обида, он и не надеялся, что его проступок будет прощен, позднее он стал понимать, что единственное, почему его не выгнали из Разведки – мотивы содеянного, так сказать, смягчающие обстоятельства. Когда его в конце концов все-таки высадили на Торене, в горах за Крепостью, он, ступив на землю, облегченно вздохнул и дал себе клятву никогда больше не нарушать устава Разведки.

Подойдя к Крепости, он увидел удивительное зрелище: все пространство между крепостными стенами и городскими зданиями было заполнено людьми, они стояли, сидели, лежали на траве, подложив под головы сложенную верхнюю одежду и, видимо, расположившись надолго. Перед воротами в две густые цепи стояли охранники, промежуток между цепями шириной метров в пять пустовал, только какой-то сухощавый, среднего роста, темноволосый человек в штатском разговаривал у ворот с двумя офицерами в полной форме и при оружии. Задавать вопросы Дан поостерегся, решил подойти поближе в надежде увидеть знакомое лицо. Когда, пробравшись между демонстрантами, он уже догадался, что это своеобразная демонстрация, он приблизился ко внешней цепи, человек у ворот двинулся к толпе, и обрадованный Дан узнал Навера. Тот подошел к молодым людям, кучкой стоявшим неподалеку, видимо, вожакам, одновременно с Даном, и Дан слышал, как он сказал:

– Охранники применить оружие отказались. Послали за частями Наружной Охраны. Я думаю, они стрелять откажутся тоже.

– А если нет? – спросил один из молодых людей.

– Во многом это зависит от того, как себя поведет Тонака. Вернется Мит – станет ясно.

– Если вернется!

Навер только пожал плечами… Когда они с Даном отошли в сторону, тот нетерпеливо спросил:

– Что происходит?

– Разве ты не знаешь? Город требует освободить Марана.

– Город?

– А ты не видел, что делается? Ты не был сегодня в городе? И вчера? Где же ты пропадал?

– Я ездил в одно место, – смущенно промямлил Дан.

– Неужели есть места, где неизвестно, что происходит в Бакне? Правда в провинции пока спокойно, но если понадобится, поднимем всех.

– Только, чтобы выпустили Марана? – сказал Дан недоверчиво.

– Ради Марана мы не только Бакнию, всю Торену перевернем. Ты этого еще не понял? – уронил Навер сухо, Дан промолчал, и он продолжил другим тоном, более доверительным: – Дело не в одном Маране, Дан. Они должны понять, что возврат к прошлому невозможен. Если мы сейчас не настоим на своем, они отберут все, чего нам удалось добиться за этот год.

Дан спросил, откуда должен вернуться Мит.

– Из Крепости. Он отнес прошение об отставке… собственно, его, разумеется, уже уволили, не ему же охранять Лайву, но поставить в известность не соизволили, или в этой неразберихе у них просто руки не дошли… Как бы то ни было, это повод появиться в Крепости и произвести маленькую разведку… если, конечно, его оттуда выпустят, а не посадят рядом с Мараном.

– Могут и посадить. Это рискованный шаг.

– Бакния – страна рискованных шагов, Дан. Человек, который здесь берется за какое-либо серьезное дело, должен быть готовым ко всему. Ты же знаешь, при Изии мы ходили по веревочке над пропастью. Так что… Нам не привыкать…

Мита из Крепости выпустили.

– Тонаки в Крепости нет, – сказал он окружившим его людям. – За ним послали. Настроение его никому не известно. Поживем – увидим…. Дан, ты здесь? – обрадовался он, увидев Дана рядом с Навером. – Пойдем, ребята выпьем по чашке карны. Пить хочется – сил нет… Тонака не появлялся в Крепости со дня Большого собрания, – заговорил он снова, шагая с Даном и Навером по обочине шоссе к городу. – Вышел с Собрания, сел в мобиль и уехал. И все, больше никто его не видел. Сидит у себя в штабе.

– Наверно, совесть заела, – предположил Навер.

– Разве он голосовал против Марана? – удивился Дан.

– Нет. Он вовсе не голосовал. Воздержался. И вообще промолчал. А сейчас, наверно, до него дошло… А я не ожидал, знаете, что он отступится от Марана…

– Маран свалял дурака, – сказал Мит сердито. – Кто его просил ворошить змеиное логово? У него практически не было шансов.

– Кто мог знать это заранее? – вздохнул Навер.

– Кто? Он сам! Он прекрасно знал, на какой номер ставит! И все-таки поставил…

– Не думаю, что он был так уж уверен… – начал Дан, но Мит оборвал его.

– Где Санта, знаешь?

Дан покачал головой.

– Накануне Собрания Маран позвал его, вручил ему «Апофеоз»… я имею в виду картину… и велел немедленно отправляться к Вените, отдать полотно и самому там сидеть, пока не разрешат вернуться. Мальчишка упирался изо всех сил, молил, клянчил, чуть опять не разревелся, но Маран был непреклонен, и тот поехал….

– Куда? – полюбопытствовал Дан. – Где Венита, не в Бакне?

– В провинции, – ответил Навер коротко. – Да, Мит, факт красноречивый.

– Не правда ли? – сказал Мит и добавил без паузы: – Что за проклятье, Навер, неужели все было зря? Неужели их невозможно расшевелить?

– Кого – их? – спросил Навер.

– Да всех!

– Ты спятил? Всех! Разве год назад было возможно, чтобы полгорода собралось у Крепости? И чтоб охранники – охранники Изия! – отказались стрелять?

Мит вздохнул.

– Не знаю. Может, это у меня от бессонной ночи… Но право же, после этого треклятого Собрания мне стало казаться, что наши люди это стадо скотов, спины которых постоянно ждут кнута…

– Создатель с тобой, Мит, почему ты путаешь этих подонков из Лиги с честными людьми?.. Конечно, есть и такие, которые поклоняются, как ты выражаешься, кнуту, как только заживут шрамы на коже, им и жизнь не в жизнь. Есть. Вопрос в том, сколько их.

– Достаточно, чтобы Лайва удержался у власти, – буркнул Мит.

Когда они сидели за бутылкой карны в маленьком баре на выезде из города… Мит выбрал на редкость удобный пост, несколько легких столиков стояли под разноцветными пузатыми зонтиками прямо на тротуаре… буквально в десятке метров от них по шоссе, ведущему к Крепости, промчался кортеж из темно-зеленых машин Наружной Охраны.

– Тонака, – сказал Мит, вскочив с места.

Дальнейшее Дану уже в Дернии рассказал сам Маран, рассказал нехотя, где-то между второй и третьей бутылками ткавы, а точнее, пересказал услышанное от дежурного офицера, по долгу службы присутствовавшего при разговоре Начальника Наружной Охраны, то бишь армии, с Главой Лиги.

Сценка, описанная офицером, произошла в кабинете Лайвы, бывшем кабинете Изия. Тонака распахнул дверь, поморщился, увидев над головой Лайвы портрет недавнего хозяина это просторной комнаты, прошел к столу и сел без приглашения.

– Я вызвал тебя, чтобы… – начал Лайва, но Тонака прервал его.

– Не знаю, зачем меня вызвал ты, но я сюда пришел, чтобы предложить тебе немедленно освободить Марана.

– Никогда, – заявил Лайва надменно.

– Если через полчаса Маран не будет на свободе, я поверну против тебя и правления Наружную Охрану.

– Ты сам – член Правления.

– Ты не спрашивал моего мнения, отдавая приказ об его аресте.

Лайва насупился.

– Ты видел, что творится вокруг Крепости?

– Я видел не только это. Пока ты сидишь здесь, запершись, я объехал весь город.

– Вот! Этой толпе не хватает только вождя. Ты хочешь дать его ей?

– Я хочу только одного: чтобы человек, сделавший для своей страны столько добра, человек, за которого заступается вся Бакна, был жив и свободен.

– Тонака! Ты не боишься, что я велю бросить тебя в подвалы, к Марану?

Тот издевательски засмеялся.

– Не получится. Я знал, с кем имею дело. Внизу, у ворот, мои офицеры. Мой штаб предупрежден. Ни одна часть Наружной Охраны не поддержит тебя. У тебя есть еще десять минут. Решайся.

И Лайва решился. Подозвав дежурного офицера, он выдавил сквозь зубы:

– Иди вниз. Пусть мне позвонят. Я прикажу. – И Тонаке: – Может, ты сам пойдешь за своим драгоценным Мараном? Пусть знает, кому обязан жизнью и свободой.

Тонака встал, потом сел.

– Не могу, – сказал он глухо. – Мне стыдно смотреть ему в глаза.

Такой вот разговор. Офицер, сломя голову, кинувшийся вниз, пока не передумали – несмотря на тщательный отбор, большая часть охранников сочувствовала отнюдь не Лайве, передал его слово в слово Марану, пока они шли вдвоем от крепостных подвалов к воротам. Как его встретили за воротами, Маран описывать Дану не стал, а сам Дан этого, увы, не видел, сразу после приезда Тонаки с ним связались со станции и потребовали «репортажа» из взбудораженного города. Ослушаться Дан не посмел, к тому же ему и самому было интересно, и он пошел, правда, все-таки пожалел в душе о прежних временах, когда был себе полновластным хозяином… Конечно, с одной стороны, исследовательская группа на станции придавала его работе больше смысла и целенаправленности, но с другой, ему диктовали, что делать. К счастью, он был давно уже на Торене не один, двое засели в Дернии, недавно появился человек в Латании, первой стране на планете, которая на глазах у восхищенных землян приняла конституцию, потеснившую неограниченную монархию, и его дергали не так уж часто, разве что в подобных экстраординарных ситуациях.

В городе происходило примерно то же, что у Крепости, только народу собралось больше. Неизмеримо больше, улицы были полны людей, которые, впрочем, ничего как будто не делали, не шумели, не маршировали, не несли плакатов, а просто стояли или сидели прямо на проезжей части. Молчали и ждали. О том, что Марана выпустили, Дан узнал на площади Расти. Он стоял на ступенях Большого дворца, открыв зрачок телекамеры, приколотой к карману куртки наподобие значка, когда из Малого вышел человек, скрестил над головой руки, призывая к молчанию, и что-то прокричал. По толпе прокатилась волна возбужденных голосов, на несколько минут над площадью поднялся гомон, потом все стихло. И люди стали как-то нехотя расходиться. Дан поспешно сбежал вниз и спросил у первого попавшегося бакна, немолодого, в очках:

– Что случилось?.

– Отпустили, – сказал тот, ошалело глядя на Дана. – Отпустили. Никогда б не подумал. Не было у меня веры в это дело.

– А раз не было, зачем ты здесь? – заметил неодобрительно его сосед.

– Так совесть-то у меня есть…

Дан торопливо пошел к Крепости, но там уже никого не было, где искать Марана, он себе не представлял, Поэта – тем более, оставалось идти к Дору, что он и сделал, но безрезультатно. Словом, Марана он так и не увидел, лишь на следующий день узнал, что за тем пришли, как только стемнело, следили, конечно, весь остаток дня, явились, забрали все из того же бара и, чтобы предотвратить новый взрыв, сразу же передали сотрудникам дернитского посольства…

…Послышались осторожные шаги, и прямо перед Даном возник вестник, один из совсем юных воинов, выполнявших в войске роль связных.

– Охотники, – сказал он повелительно, – вас требует к себе доблестный кехс Лахицин.

Что-то не так с Мараном?! Дан вскочил, за ним медленно поднялся взволнованный Поэт.

– Сейчас? – спросил Дан неуверенно.

– Немедленно. – И перед тем, как пуститься в обратный путь, вестник добавил: – Кехс велел взять с собой бальзамы из горных трав. Для лечения ран.

Когда Дан и Поэт, запыхавшись от быстрой ходьбы, почти бега, подошли к шатру Лахицина, небо над горизонтом начинало светлеть.

Еще издали они увидели кучку людей, собравшихся вокруг человека, лежавшего навзничь на шкуре, разостланной прямо на песке. Возле него на корточках сидел лекарь кехсуна, которого нетрудно было узнать по широкому одеянию, отличавшемуся от темной одежды воинов не только покроем, но и цветом – светлым, белесо-бежевым.

Дан рванулся было в ту сторону и вдруг увидел Марана, стоявшего у входа в шатер рядом с Лахицином.

– Проклятье, – пробормотал Поэт у него под ухом, – будто нельзя предупредить по-человечески.

По злости в его голосе Дан понял, как он переволновался.

Лахицин знаком подозвал их к себе.

– Я узнал, что у вас есть бальзамы из горных трав, заживляющие раны, нанесенные копьем. Попробуйте исцелить храброго Рекуна, – он кивнул в сторону раненого. – Кто из вас лекарь?

– У нас нет лекарей в лахском понимании, кехс, – подал голос Маран. – Секреты отбора трав и приготовления бальзамов известны только женщинам, но пользоваться ими умеют многие. Из нас двоих это искусство лучше знакомо моему родичу Дану.

Дан растерялся от неожиданности. Родичу! Не решил же Маран произвести в лахины и его? Можно подумать, сам он уже на положении лахского гражданина… он не сразу сообразил, что родство с сыном Чицина для горского охотника возможно только по материнской линии…

– Так вы родичи? – спросил Лахицин с интересом.

– Наши матери родились от родных сестер, – заявил Маран с полнейшей невозмутимостью. – Но позволь, кехс, заняться раненым, пока не поздно. – Из-за плеча Лахицина он незаметно подмигнул Дану.

Дан наклонился над раненым, инстинктивно зажмурился, но заставил себя открыть глаза. Рана была страшная, правый бок разворочен копьем от подмышки до нижних ребер, обнажено легкое… Он рассматривал эту рану со смешанным чувством недовольства и сострадания… сострадания, ибо не сострадать несчастному было невозможно, невозможно вдвойне, с такой сдержанностью и терпением он переносил боль, но в то же время… Как мог Маран заговорить о земных лекарствах, во-первых, их было отнюдь не столько, чтобы пользовать все войско лахинов, а стоило оказать помощь одному, как… И потом, разве это не было прямым вмешательством – лечить лахинов от ран, давая дикарям умирать?.. Хотя с другой стороны, как откажешься спасти человека, который… черт возьми! С этим невмешательством все так ясно, когда оно является предметом теоретических дебатов, но когда сталкиваешься с ним на практике, когда перед тобой человек, жизнь которого в твоих руках… К тому же, по-человечески он вполне понимал Марана, он уже догадался, что раненый был напарником Марана по разведке, в которую его отправил Лахицин. Кто знает, что там произошло, может, этот бледный юноша, лет двадцати с небольшим по земным меркам, спас ему жизнь? Да если и нет, совместно пережитая опасность роднит людей, это Дан знал по себе… Но что скажут там, наверху, на станции? Эти спутанные мысли, впрочем, не мешали ему накладывать тонким слоем мазь – препарату был благоразумно придан вид, соответствовавший местному уровню медицинской «науки» – на чистый кусок ткани, после чего припарка была наложена на рану, из которой кое-как выбрали осколки ребер, и крепко прибинтована той же тканью, тут же нарезанной длинными полосами догадливым лахинским лекарем. Поколебавшись, Дан все-таки смазал ткань сверху специальным лаком, который, высохнув, делал ее непроницаемой, и поднялся с колен – всю операцию пришлось проводить, стоя на коленях.

Маран молча протянул ему горсть песку. Дан посмотрел непонимающе.

– Вытрись.

Дан взглянул на свои окровавленные руки, и ему стало дурно, он даже покачнулся.

Маран, словно невзначай, толкнул его локтем в бок.

– Ну же, Дан, возьми себя в руки, – шепнул он по-бакниански. – Полудикому горцу из почти каменного века не к лицу такая чувствительность.

Дан, стиснув зубы, обтер руки песком… если б Маран знал, что промелькнуло перед его мысленным взором, когда он увидел свои пальцы… Изжелта-белое лицо Ланы, тонкая шея, последние толчки крови, судорожно выдавливавшейся из перебитой артерии… Правда, сам он останавливать кровотечение тогда не пробовал, даже нести Лану не помогал, а стоял, как столб, словно прирос к мостовой… Точно так же, как за минуту перед тем, в тот жуткий миг, когда машина Мстителей на невероятной скорости вылетела из сквера за Малым дворцом, из-за полуоткрытой дверцы вынырнуло темное дуло, и послышался короткий треск автоматной очереди. Пуль было семь, и предназначались они Марану, но досталась ему только одна… ерунда, пустяковая поверхностная рана!.. две прошли мимо, а остальные… И никогда никому уже не приведется узнать, пыталась ли Лана заслонить Марана собой, или это вышло случайно…

Усилием воли он отогнал видение.

– Мы можем идти, кехс? – спросил Маран.

– Погоди. – Лахицин спустился с небольшого бугра, на котором стоял его шатер. – Ты настолько горд, что не хочешь принять заслуженную награду? – Подумав минуту, он стал развязывать узел своего кита – верхняя одежда лахинских воинов, кожаная распашонка с широкими рукавами по локоть и удлиненными кпереди полами завязывалась на животе узлом, пуговицы на Перицене еще не были изобретены. Сняв кит, Лахицин набросил его на плечи Марана.

Несколько воинов, присутствовавших при «награждении», отсалютовали своеобразным рубящим снизу вверх жестом. Притушив насмешливый огонек в глазах, Маран повторил этот салют.

Когда «охотники» отошли от шатра кехса на подобающее расстояние, Поэт хлопнул Марана по плечу.

– Через час о твоем подвиге будет известно всему кехсуну… А в чем, кстати, сей подвиг заключается?

Маран махнул рукой.

– Ради Создателя, Поэт! С этими несчастными дикарями стыдно хитрить. Получилась не разведка, а прогулка.

– Хороша прогулка, с которой возвращаются с такими ранами.

– Этот Рекун действительно храбр, но производит слишком много шума. И потом, он не видит в темноте.

– А ты видишь в темноте? – спросил Дан.

– Естественно, – удивился Маран. – А ты нет?

– Земляне вообще не видят в темноте. А вы, оказываетеся, обладаете ночным зрением? Я и не подозревал об этом. А, ну тогда, конечно…

– Тогда твой подвиг превращается в ничто, – заметил Поэт насмешливо. – К счастью, кехс о твоих врожденных преимуществах перед дикарями тоже ведать не ведает, и ты можешь дурить ему голову дальше, притворяясь героем и получая незаслуженные награды. Видишь, как тепло ты устроился. А еще сомневался, лететь сюда или нет. Что бы ты делал сейчас, останься ты в Дернии?

– Сейчас? Спал бы.

– С рыжей заразой, – вставил Дан язвительно. Рыжей заразой он прозвал рыжеволосую красотку, ту самую, которую застал у Марана в день своего появления в Дернии. Это была нахалка и скандалистка, то исчезавшая, то появлявшаяся, ее выводило из себя полнейшее пренебрежение Марана ее выходками… Дану сдавалось, что тот вообще не замечал ее исчезновений, во всяком случае, совершенно не реагировал на них эмоционально, этого она вынести не могла, устраивала сцены, заявляла, что ноги ее больше не будет на побережье, шумно уходила, вернее, уезжала на роскошном белом автомобиле, который оставляла обычно без всякого присмотра прямо на пляже, потом, через несколько дней, без всякого шума являлась снова – сама, Маран не прикладывал ни малейших усилий, чтобы удержать ее или, наоборот, выдворить навсегда, видимо, его забавлял этот характер… если, конечно, он был в состоянии забавляться чем бы то ни было…

– Не знаю, как насчет рыжей заразы, но в море я окунулся бы с удовольствием, – сказал Маран. – И вообще, даже в Крепости заключенных иногда водили в душевую.

– Ничего, в Лахе отмоешься.

– Кстати, о Лахе. Я надеюсь, Дан, ты не отправишь этого злосчастного Рекуна на тот свет?

– Постараюсь. Но это зависит не только от меня, как ты понимаешь. Между прочим, ты вполне мог бы сделать все сам, не… – он смутился и умолк.

– Не подвергая испытанию на крепость твои нервы? Ладно, не красней… Неужели ты думаешь, что я вознамерился устроить тебе тренировку? Конечно, я мог сделать все сам. Но вряд ли это помогло бы попасть в Лах тебе. Лахины мало сентиментальны, близкое родство наших бабушек еще не гарантия нашего с тобой триумфального въезда в метрополию.

– Так ты думаешь?..

– Во всяком случае, это шанс. Но сначала надо поставить на ноги Рекуна. Даром, что ли, я тащил его на себе добрых пять вент.

– Так ты тащил его, исходя из своих целей? – сказал Поэт иронически. – А я, наивный, полагал, что ты сделал это из человеколюбия.

Маран улыбнулся.

– Когда ты вытащил меня из Крепости…

– Не я. Мы.

– Но начал ты?.. И я, наивный, полагал, что это было сделано, если не из дружбы ко мне, то, по крайней мере, из человеколюбия.

– А из-за чего, по-твоему, он это затеял? – спросил Дан недоуменно.

– Не по-моему, – ответил Маран насмешливо. – Первое, что выкрикнул на радостях этот человеколюбец после того, как я предстал перед ним живой и даже бодрый, хотя и слегка отощавший: «Мы утерли нос этому Лайве! Пусть не думает, что ему все сойдет с рук!»