- -
- 100%
- +
С самого утра дом стоял на ушах.
По коридорам носились декораторы, стилисты, официанты, повара — и ещё куча людей, чьих должностей я даже не знала. Особняк готовили к празднику с таким размахом, будто сегодня здесь собирались короновать кого-то очень важного.
Отец постарался.
Хотя они с Верой уже расписались и устроили роскошную свадьбу, теперь он решил собрать «самых близких». Тех родственников, которых обычно не показывают публике. По крайней мере, так всегда говорила мама, брезгливо морщась при упоминании папиной родни из деревни.
А я их любила.
Особенно бабушку с дедушкой. Каждое лето я буквально выпрашивала поездку к ним. Мама злилась ужасно — потому что в деревне никто не считал калории, не взвешивал листья салата и не заставлял меня питаться брокколи на пару.
Зато там были бабушкины пироги. Тёплые. С вишней. И густое домашнее варенье, от которого невозможно отказаться.
Я всегда возвращалась домой с пакетами огурцов, помидоров, банок с закрутками и парой лишних килограммов.
— Всё со своего огорода, — язвительно говорила мама.
Всю жизнь она пыталась сделать из меня свою копию. Худую. Идеальную. Удобную для чужих взглядов.
Диетологи. Тренеры. Спортзалы. Бесконечные «не ешь это», «посмотри на себя», «кому ты такая будешь нужна».
Но у меня всегда находилась заначка из шоколада и мармелада.
Мама злилась и повторяла, что такую, как я, никто достойный замуж не возьмёт. Она с детства внушала мне: моя главная задача — удачно выйти замуж. За богатого, влиятельного мужчину. Такого, как отец.
Только вот папа не родился богатым.
Он начинал с нуля. Ещё в деревне торговал овощами, потом открыл пару магазинов, а спустя годы построил целую продуктовую империю.
У мамы было всё: деньги, статус, украшения, путешествия.
Но ей всё равно чего-то не хватало.
Наверное, идеальной дочери.
После её ухода отец встретил Веру. Хотя «встретил» — громко сказано. Они давно знали друг друга. Пересекались на школьных собраниях, потом — на вручении дипломов в институте. Маме было стыдно появляться рядом со мной на таких мероприятиях, а Вера всегда улыбалась и спрашивала, как у меня дела.
К тому времени она уже была разведена.
И, честно говоря, я благодарна ей. За то, что никогда не пыталась меня переделать. Не критиковала мою внешность, не намекала на диеты и не смотрела с жалостью.
В отличие от её сына.
Мирон.
При родителях он был почти идеальным: воспитанный, спокойный, внимательный. Но стоило взрослым отвернуться…
— Пончик души моей, ты чего застыла?
Я медленно оборачиваюсь — и тут же жалею об этом.
Мирон стоит напротив в чёрном смокинге, будто только что сошёл с обложки дорогого журнала. Расслабленный. Самоуверенный. Невыносимо красивый.
И смотрит так, словно мысленно уже раздевает меня.
— Не называй меня так, — цежу сквозь зубы.
Он лениво усмехается.
— Как? Пончиком? Но тебе идёт. Сладкая, круглая и постоянно вызываешь зависимость.
— Ты больной.
— А ты моя любимая форма безумия.
Я закатываю глаза и пытаюсь уйти, но он делает шаг в сторону, преграждая путь.
— Пропусти.
— Сначала улыбнись.
— Сначала умри.
— Жестокая женщина, — театрально вздыхает Мирон. — А я ведь с самого утра думаю о твоих губах.
— Лучше бы о психиатре подумал.
Он наклоняется ближе. Слишком близко.
От него пахнет дорогим парфюмом и чем-то опасным.
— Я думал, — тихо произносит он, скользя взглядом по моему вырезу, — это платье специально для меня.
— Закатай губу.
— Уже закатал. Теперь думаю, как бы аккуратно снять с тебя эту тряпку, не порвав.
— Господи, какой же ты пошлый придурок.
— А ты покраснела.
— От злости!
— Конечно, пончик. Именно поэтому у тебя дыхание сбилось.
Я готова врезать ему прямо здесь.
И, кажется, он это понимает — потому что выглядит слишком довольным.
— Мы родственники, если ты забыл, — шиплю я.
Мирон усмехается.
— Поверь, сестрёнка, всё, что я хочу с тобой сделать, вообще не похоже на родственные чувства.
У меня внутри всё вспыхивает.
— Ты отвратительный.
— Зато честный. В отличие от тебя.
— Что это должно значить?
Он склоняет голову набок и понижает голос:
— Ты смотришь на меня так, будто одновременно хочешь придушить… и поцеловать.
— У тебя мания величия.
— Нет, малыш. У меня просто глаза есть.
Я уже открываю рот, чтобы послать его к чёрту, но рядом появляется отец.
И Мирон мгновенно меняется.
Будто кто-то щёлкнул выключателем.
— Доченька, ты ещё не выбрала платье? — спрашивает папа. — Там целый бутик привезли. Верочка лично всё подбирала.
— Ещё не успела, — бормочу я, стараясь не смотреть на Мирона.
— Виктор Владимирович, — спокойно произносит он, — мне кажется, вашей дочери вообще всё к лицу.
Я едва не давлюсь воздухом от такой резкой смены образа.
Папа довольно улыбается.
— Это точно. Моя девочка красавица. Но всё равно сходи посмотри наряды. Если понравится всё — оставляй всё. Моя дочь достойна самого лучшего.
В груди привычно теплеет.
Рядом с папой я всегда чувствовала себя любимой.
— Спасибо, пап.
— Только не затягивай. Стилисты уже ждут. Верочка очень старалась.
Мирон неожиданно подаёт голос:
— Моей матери с вами повезло.
— А как иначе? — улыбается отец. — Любимую женщину нужно беречь и баловать. Иначе завянет, как цветок без воды.
Потом он хлопает Мирона по плечу.
— Тебя, кстати, тоже пора женить. Есть у меня несколько достойных кандидаток. Да и Марине хорошего мужа подыщем.
У меня внутри всё холодеет.
Нет уж. Спасибо.
Мирон тоже напрягается. Почти незаметно — лишь закаменевшая линия челюсти выдаёт его раздражение.
— У меня уже есть одна девушка на примете, — спокойно говорит он.
И смотрит прямо на меня.
По позвоночнику пробегает холод.
— Красивая. Дерзкая. Думаю, вы её оцените. А Марина и сама разберётся, какого мужчину ей выбирать.
Отец хмурится, но спорить не стал. Лишь кивает и, сославшись на дела, уходит.
И мы снова остаёмся вдвоём.
Мирон медленно подходит ближе.
Слишком близко.
— Знаешь, что мне нравится больше всего? — тихо спрашивает он.
— Нет. И не хочу знать.
— То, как ты злишься из-за меня. Будто я уже залез тебе под кожу.
— Ты просто невыносим.
— А ты слишком вкусно реагируешь на мои слова.
Я нервно сглатываю, а он замечает это мгновенно.
Конечно замечает.
Этот гад вообще замечает во мне всё.
— Бегай сколько хочешь, пончик, — хрипло говорит он. — Но однажды ты сама придёшь ко мне.
— В твоих фантазиях.
Он наклоняется к самому моему уху.
— Нет, малыш. В мою спальню.
— Мечтай.
А хуже всего то, что от его голоса у меня дрожат колени.
Глава 2.
Платье я выбрала нежно-розовое.
Исключительно потому, что Мирон ненавидел этот цвет.
Когда-то он заявил, что розовый создан либо для пятилетних принцесс, либо для женщин с «опасным уровнем сумасшествия». А ещё сказал, что от такого цвета у него начинают дёргаться глаза.
Вот я и решила немного испортить ему вечер.
Хотя платье действительно было красивым. Мягкая ткань струилась по фигуре, открытые плечи делали шею длиннее, а вырез подчёркивал грудь так, что даже я зависла перед зеркалом на пару секунд.
Не «для полной девушки».
Не «в принципе нормально».
А просто… вау.
— Охренеть, — выдохнула я своему отражению. — Марина, да ты горячая штучка.
— Полностью согласен, — раздался за спиной мужской голос.
Я дёрнулась.
Мирон развалился в дверном проёме, засунув руки в карманы брюк. Чёрный смокинг сидел на нём так идеально, что это раздражало почти так же сильно, как и он сам.
Его взгляд медленно прошёлся по мне сверху вниз.
Очень медленно.
Нагло.
Будто он уже мысленно меня раздел.
— Ты офигел?! — возмутилась я. — Стучаться не учили?
— Я постучал.
— Враньё.
— Ладно. Не постучал. Но ты бы всё равно не услышала. Слишком увлечённо любовалась своей задницей.
Я схватила первую попавшуюся подушку и швырнула в него.
Этот гад поймал её одной рукой и ухмыльнулся.
— Осторожнее, сладкий поросёнок. А то запыхаешься.
— Ещё раз так меня назовёшь — останешься без детей.
— М-м-м… какая агрессия. А я ведь просто хотел сделать комплимент.
— Где?!
Он оттолкнулся от двери и медленно подошёл ближе.
Слишком близко.
— Ты сегодня выглядишь так аппетитно, что у меня просыпаются очень нехорошие желания.
— Например?
Он склонился к моему уху.
— Съесть тебя.
Я закатила глаза.
— Фу. Ты отвратительный.
— А ты вкусная.
— Господи, какой же ты придурок.
— Зато честный. Смотри на меня нормально, Марина. У тебя сейчас взгляд, будто ты одновременно хочешь меня убить и раздеть.
— Поверь, первый вариант мне нравится больше.
— Врёшь.
Он снова осмотрел меня с головы до ног и присвистнул.
— Розовый. Серьёзно? Ты же знаешь, как я его ненавижу.
Я победно улыбнулась.
— Именно поэтому и выбрала.
— Какая коварная девочка.
— Какая есть.
— Нет, сладкий поросёнок, — протянул он с мерзко довольной улыбкой. — Ты специально решила меня довести.
— Мир вокруг тебя не крутится.
— Да? Тогда почему ты сейчас стоишь передо мной в платье, в котором у меня фантазия за фантазией?
Я фыркнула и попыталась пройти мимо него.
Плохая идея.
Мирон резко поймал меня за талию и дёрнул на себя.
Я впечаталась в его грудь.
Твёрдую. Горячую. Чёрт бы её побрал.
— Отпусти!
— Не-а.
— Люди увидят!
— И что? Думаешь, кто-то удивится тому, что ты на меня запала?
Я аж задохнулась от возмущения.
— Это ты на меня зациклен, псих ненормальный!
— Конечно, — спокойно согласился он. — Я вообще-то уже давно об этом говорю.
— Тебе лечиться надо.
— А тебе перестать так сладко краснеть рядом со мной.
Я почувствовала, как щёки вспыхнули ещё сильнее.
Ненавижу его.
Ненавижу его глаза.
Его голос.
Его ухмылку.
И особенно то, как моё тело реагирует на этого самодовольного идиота.
Мирон медленно провёл взглядом по вырезу платья и шумно выдохнул.
— Марина…
— Что?
— Я сейчас либо начну себя очень плохо вести, либо сдохну.
— Отличный вариант. Советую второй.
Он рассмеялся.
Тихо. Хрипло.
А потом вдруг наклонился ещё ближе.
— Ты даже не представляешь, как сильно мне хочется затащить тебя куда-нибудь подальше от гостей.
— Чтобы я тебя там прибила?
— Нет, сладкий поросёнок. Чтобы ты наконец перестала делать вид, будто между нами ничего нет.
Я открыла рот для очередной колкости, но в этот момент снизу раздался голос отца:
— Марина! Мирон! Вы где там?
Мы одновременно отшатнулись друг от друга.
Мирон усмехнулся и поправил рукав пиджака так спокойно, будто секунду назад не прижимал меня к себе.
Невыносимый.
— Идём, — лениво бросил он. — А то твой отец начнёт подозревать, что я тут тебя развращаю.
— Начнёт? — я ядовито улыбнулась. — Мирон, это уже давно не подозрение. Это диагноз.
Глава 3.
Я вышла из комнаты на втором этаже и замерла.
Внизу, в огромном холле, уже вовсю шумела моя деревенская родня.
Тётя Зина размахивала руками так активно, будто дирижировала оркестром. Дядя Гриша что-то громко рассказывал официанту, который выглядел так, словно жалел обо всех своих жизненных выборах. Кузены ржали возле стола с закусками, таская канапе сразу по пять штук.
А потом я увидела бабушку с дедушкой.
И всё.
— БАБУЛЯ!
Мой вопль, кажется, услышали даже соседи через три улицы.
Бабушка подняла голову.
— Маришка!
Я сорвалась с места.
— О господи, — простонал за спиной Мирон. — Только не беги…
Поздно.
Я уже неслась к лестнице, придерживая юбку.
— МАРИНА! — рявкнул он. — Ты на каблуках!
— Я скучалаааа!
Кузены подняли головы.
— О-о-о, смотрите! — заржал Санька. — Наш розовый ураган полетел!
— Осторожнее, ступеньки треснут! — добавил второй.
— Да не треснут, — хмыкнул третий. — Особняк же богатый. Усиленный фундамент.
Весь этот цирк сопровождался дружным ржачем.
— Идите к чёрту! — крикнула я, перепрыгивая через ступеньки.
— Маринка, тормози! — уже смеялся дед.
— Не могу!
Именно в этот момент каблук подворачивается.
Я чувствую это мгновенно. Тот самый страшный женский хруст. Мир на секунду замирает.
А потом…
— А-А-А-А-А!
Я лечу вниз.
Не красиво.
Не изящно.
Я лечу так, будто меня катапультировали с лестницы.
Руки машут в разные стороны.
Юбка взлетает.
Где-то отлетает туфля.
Кто-то из родственников орёт:
— Лови кабанчика!
— ТВОЮ МАТЬ! — визжу я.
И тут меня хватает Мирон.
Точнее… Пытается.
Он успевает поймать меня за талию, но инерция слишком сильная.
— Марина, твою ж…
И мы вместе летим вниз.
С грохотом.
С матами.
С позором.
Я падаю прямо на него.
Всем телом.
На весь огромный холл раздаётся звук вышибленного из Мирона воздуха.
— Уф-ф-ф…
Повисает тишина.
Мёртвая.
Абсолютная.
Я медленно открываю глаза.
Мирон лежит подо мной.
Моя юбка задрана почти до бёдер.
Его руки намертво вцепились в мою талию.
А вокруг… Вся родня.
ВСЯ.
До единого человека.
Дядя Гриша первый начинает ржать. Причём так, что сгибается пополам.
— Ну всё! — орёт он. — Жениться пора! Девка сама на мужика прыгает!
Кузены воют. Тётя Зина крестится. Бабушка машет рукой.
— Маринка, ты ж его раздавила!
— Ба!!!
— Не «ба», а слезь с парня, пока он не посинел!
Я в ужасе пытаюсь подняться, но Мирон внезапно сильнее сжимает мои бёдра.
Этот. Больной. Придурок.
— Не дёргайся, сладкий поросёнок, — хрипло произносит он мне прямо в ухо. — Мне начинает нравиться.
— Отпусти меня!!!
— Не могу. Ты так эротично на мне распласталась.
Я готова умереть. Прямо здесь. На этом полу. Под люстрой.
— Мирон! — шиплю я. — Убери руки!
— А зачем? Мне удобно.
Кузены снова начинают ржать.
— Брат, ты там живой вообще?
— Пока да, — отвечает Мирон с абсолютно серьёзным лицом. — Но если Марина ещё немного поёрзает, я за себя не отвечаю.
— МИРОН!!!
Он смотрит на меня снизу вверх и ухмыляется.
Мерзко. Довольно. Слишком красиво.
— Что? Я вообще-то тебя спасал.
— Ты меня уронил!
— Неправда. Это ты решила эффектно влететь в мою жизнь.
— Я тебя ненавижу!
— А я тебя хочу. Видишь? Мы оба честны друг с другом.
По залу прокатывается дружное:
— УУУУУУУУ!
Я закрываю лицо руками. Господи. Позор-то какой.
— Марина, деточка, ты цела? — сквозь смех спрашивает Вера.
— Нет, — простонала я. — Моя репутация умерла.
— Да ладно тебе, — хрюкнул Санька. — Репутация умерла ещё на моменте «сладкий поросёнок».
Мирон начинает ржать прямо подо мной.
Причём этот гад даже не пытается скрывать удовольствие от происходящего.
— Знаешь, — говорит он, лениво скользя взглядом по моему лицу, — если ты и дальше продолжишь так на меня падать, я начну думать, что это флирт.
— Это покушение на убийство!
— Ну да, — ухмыляется он. — Ты убиваешь меня уже давно. Особенно в этом платье.
Глава 4.
После моего эпичного полёта с лестницы нас освистали.
Точнее — меня.
Потому что Мирон в глазах моей родни выглядел героем, который самоотверженно пытался спасти неуклюжую девицу от преждевременной смерти.
А вот я…
Я была тем самым кабанчиком в розовом платье, который снёс парня своим телом.
Причём буквально.
Только папа и Вера ещё как-то держались.
Хотя Вере это явно давалось тяжело. Она то и дело отворачивалась, чтобы не засмеяться. Потому что её единственный сын едва не превратился в лепёшку с мясной начинкой под моей тушкой.
Но самое ужасное…
Мирон вообще не выглядел пострадавшим. Наоборот. Этот гад буквально купался в народной любви.
Дядя Гриша хлопал его по плечу:
— Ну ты мужик! Выдержал!
— Не сломался под Маринкой, — добавил Санька. — Уже достижение.
— Это любовь, — важно заявила тётя Зина. — Настоящий мужчина должен выдержать женщину во всех смыслах.
Родня заржала.
Я мечтала утонуть в фонтане с шампанским.
Мирон же только ухмылялся и пил виски так спокойно, будто не он пять минут назад лежал подо мной с моей задницей на своих бёдрах.
Хотя…
В какой-то момент один из дальних родственников хохотнул:
— Мирон, ну и вкус у тебя. Любишь пышек, а?
И тут произошло неожиданное. Мирон перестал улыбаться. Вообще.
Он медленно повернул голову и посмотрел на мужика так холодно, что тот даже поперхнулся.
— А тебе какая разница, кого я люблю? — лениво спросил он. — Следи лучше за своей женой. Она у тебя официантов глазами раздевает.
За столом сразу стало тихо.
А потом дед довольно крякнул:
— Во! Мужик!
Плюсик тебе в карму, гад.
Бабушка уже вовсю расписывала Мирона как идеального жениха.
— Ой, Маришка, какой парень хороший! Высокий! Красивый! Руки сильные! Тебя вон как поймал!
— БА, ОН МЕНЯ УРОНИЛ!
— Ну не специально же! Мужик старался!
— Старался он… — пробормотала я, мрачно запихивая в рот канапе.
— Вас теперь всем селом сватать будут, — радостно сообщила тётя Зина.
— Уже сватают, — хрюкнул Санька. — Я бабе Нюре видео скинул.
Я застыла.
— ЧТО ТЫ СДЕЛАЛ?!
— Да расслабься, Марин. Там только момент, где ты на Мироне сверху.
Я медленно повернула голову.
— Сань.
— М?
— Я тебя закопаю.
— Если догонишь.
Родня снова взорвалась хохотом.
Даже папа посмеивался.
ПАПА.
Мой родной отец.
Предатель.
Я уже собиралась засунуть в себя ещё пару канапе от нервов, как рядом присела Вера и мягко приобняла меня за плечи.
— Мариночка…
О нет. Этот тон мне не понравился сразу.
— Тебе нравится мой Мироша?
Я подавилась канапе. Насмерть. Воздух резко застрял где-то между лёгкими и позором.
Я закашлялась так, будто пыталась исторгнуть душу.
— Кхе… КХЕ…
В голове пронеслось:
Ну всё. Сейчас начнётся.
Сейчас она скажет что-нибудь вроде:
«Вот тебе деньги, девочка, только не трогай моего сына».
И знаете что? Я бы согласилась. Взяла бы чемодан денег и уехала на море. Жила бы где-нибудь у берега. Пугала бы своей задницей морских котиков. А если понадобится — и людей.
— Тёть Вер, вы не так всё поняли… — прохрипела я.
— Ой, да брось, родная, — перебила она с улыбкой. — Я хоть и твоя мачеха теперь, но не слепая же. Вижу, как вы друг на друга смотрите.
Я замерла.
Рот всё ещё был набит канапе.
Я начала нервно жевать. Очень нервно. Слишком нервно. И в какой-то момент… ЩЁЛК.
Челюсть заклинило. Намерво.
Я застыла с выпученными глазами и открытым ртом, набитым этой несчастной жижей из сыра и икры.
Боже.
Нет.
Нет-нет-нет.
Только не это.
Вера сначала нахмурилась, потом испуганно ахнула:
— Виктор! Мирон! Быстро сюда!
НЕЕЕЕТ.
Я резко вскочила.
Все вокруг тут же уставились на меня.
Вся родня.
Все гости.
И я стояла перед ними с перекошенным лицом и открытым ртом, как очень тупая рыба.
— Господи, — прошептал Санька. — Она сломалась.
— Перезагрузите Маринку! — заорал кто-то.
— По голове стукните!
— Не надо! Там и так всё шатко! — ржал дядя Гриша.
Я поняла главное:
Если не сбегу прямо сейчас — это станет моим официальным смертельным позором.
Я сорвалась с места.
Босиком.
Потому что туфли после лестничного полёта всё ещё жили отдельной жизнью где-то в доме.
— МАРИНА! — донёсся голос папы.
— Стоять! — уже ржал Мирон.
А я неслась.
Напролом.
С открытым ртом.
Топот босых ног гремел по деревянной лестнице, заглушая музыку.
На повороте я случайно снесла официанта.
Поднос красиво взлетел в воздух.
Бокалы.
Тарталетки.
Чья-то креветка.
Всё это посыпалось вниз дождём.
— МАТЬ ЧЕСТНАЯ! — завопил официант.
А я даже извиниться не могла.
Потому что продолжала нестись наверх с лицом человека, пережившего инсульт.
Сзади уже слышался ржач Мирона.
Громкий.
Бессовестный.
Этот урод даже не пытался меня пожалеть.
— Марина! — орал он сквозь смех. — Сладкий поросёнок, стой! Ты сейчас весь дом разнесёшь!
Глава 5.
Натягиваю на себя то, что производители одежды нагло называют оверсайзом.
Хотя по факту это выглядело как:
«Слава богу, вообще налезло».
Серый спортивный костюм героически боролся за свою жизнь на моём теле. Я покрутилась перед зеркалом и тяжело вздохнула.
Эффект был примерно как у ливерной колбасы в пищевой плёнке.
Сексуально.
Наверное.
Для очень специфических ценителей.
Челюсть всё ещё ныла после позорного клина, поэтому рот открывался с подозрительным хрустом. Я осторожно потрогала лицо и скривилась.
— Ну всё, Марина… — пробормотала я своему отражению мысленно. — Двадцать пять лет. Самое время начать разваливаться по частям.
Ещё немного — и буду хрустеть суставами на погоду и носить «удобную обувь».
Я тяжело вздохнула.
— Великолепно. Просто женщина мечты. С перекошенной челюстью, слюнями и психически больным сводным братом в комплекте.