Апелляция к смерти

Глава 1

Пошло всё в жопу – я свободна. Никаких больше лекций, семинаров и абсолютно конченного старого извращенца Каримова. Назло мудаку – пришла в самом пуританском наряде из всех, что смогла только отыскать. И сдала. Так что – пошло всё.

И пусть эта свобода продлится всего несколько недель, пока я не найду какую-нибудь контору, где уже другой, но точно такой же мудак-извращенец будет практиковать свои тупые шуточки в мою сторону. Это будет после.

Я стояла в тамбуре электрички, выбрав прокуренный до невозможности воздух вони вагона. Июнь. Ароматы потных пассажиров нежно переплетались с нотками одеколона «Гвоздика», каким из ведра – не иначе – поливали себя труженицы-дачницы. Для полноты картины в общий этюд были добавлены смрадная вонь нестиранных пуховиков людей без совести и прописки и их же перегарное дыхание.

На станции я не вышла из вагона – вылетела. Второй раз за день ощутить себя свободной от кажущейся нескончаемой муки было восхитительно. Даже турникет, который абсолютно всегда заедал, не подпортил настроения – я просто толкнула его бедром и упорхнула в сторону дома.

Мимо «Магнита» проскочила быстро. Не хватало еще, чтобы Андрей меня заметил. После не самого нежного расставания этот нудный перфекционист каждый раз старался подловить меня, идущую со станции. Чтобы в очередной раз объяснить – работа кассира есть ничто иное, как подготовительный этап к его умопомрачительному росту. И, нет, я ничего против кассиров не имела. Тут мне ничего не пришьёшь. Нормальная работа. Но этот же всё время меня убеждал в исключительности не только его самого, но и нашего союза. Дёрнуло же дуру начать встречаться с ним. И это еще полбеды. Не бросить его на протяжении полутора лет – вот, что в самом деле было подвигом.

Мимо автомойки с выцветшей вывеской пришлось пройти гордо. Небрежной такой походкой, совершенно никого вокруг не замечая – и в особенности не замечая Илью. Пусть, сволочь, локти кусает.

Жара была уже настоящая, не утренняя. Асфальт мягкий, воздух тяжёлый. Я заскочила в магазинчик тёти Раи.

– Здасьте, – я помахала рукой несколько активнее, чем хотела. Вышло как-то совсем уж по-детски. – А можно чего-нибудь холодненького попить?

– Ну, это глянуть надо, – тётя Рая грозной тучей двинулась на меня – на счастье, нас разделял прилавок. – Сдала?

– Иначе бы не заходила.

Женщине потребовалось несколько секунд на осмысление услышанного.

– Молодчина! – она хлопнула в ладоши и тут же выудила из холодильника банку фанты зеро. – Держи, худосочная. Отец знает?

– Нет ещё, – я схватила пущенный мне прямо в голову газированный снаряд в алюминиевой обёртке, – хочу не по телефону. Чтоб реакцию увидеть.

Тётя Рая переменилась в лице, и перемена эта мне как-то не особо понравилась. Такие перемены – особенно на таких лицах – ничего хорошего обычно не сулят.

– Палыч тут – она запнулась, тряхнула головой и исправилась, – Егор Палыч тут заходил. Ты сама знаешь, он мужик нормальный. Слова попусту не бросает.

И вновь она решила меня на прочность проверить – замолчала на добрых полминуты, прежде чем продолжить.

– Говорит, отец твой два раза уже со смены раньше положенного уходил. Никто ничего не знает особо, но Палыч скорую видел у завода.

Настала моя очередь стоять и молчать. Если на лице Раи в те моменты читалась строгая сосредоточенность, на моём – глуповато хлопающие глаза вкупе с едва приоткрытым ртом.

– Да ты раньше времени-то не того, – спохватилась женщина, – ты попей давай! А то всбледнула совсем.

До дома я дошла на автомате. Но довольно скорострельном: ноги переставляла так, что ходьбой это звалось лишь формально. Фактически же – я бежала.

Наш двор – две одинаковых девятиэтажки буквой «П». Между ними – парковка, три тополя и скамейка. Одна на всю округу – место обитания смотрящего за районом. Смотрящей. Фёкла Моисеевна – настоящий кладезь секретных знаний о каждом, кто проживает в обоих домах. И упаси Господь ей дорогу перейти – у участкового проще самой прописаться, чтобы избавить того от ежедневных прогулок до твоей квартиры.

Ключ, естественно, бесследно пропал в недрах сумочки. Искать его сейчас означало только лишние минуты представлять всё самое ужасное, что уже наверняка случилось с отцом. Я набрала код на домофоне – 312*В, он не менялся с две тысячи какого-то там года.

В подъезде было вымыто, хотя ещё утром воняло кошками. Лифт не работал, не стоило и проверять. Я летела по ступенькам, перемахивая через одну, хватаясь за перила, чтобы бежать ещё быстрее. Третий этаж. На втором чуть не влетела в мусорные мешки – Колесниковы вечно выставляли их за дверь на радость соседям.

Перед дверью с цифрой «47» я остановилась.

Облупившаяся семёрка держалась на одном гвозде и смотрела чуть вбок. Я сколько себя помню собиралась её поправить – но так ни разу и не поправила.

Из-за двери пахло жареной картошкой.

Я с облегчением выдохнула. К ароматам и тихому далёкому шкворчанию прилагался басистый напев какой-то допотопной мелодии папиных времён.

Можно было спокойно отыскать во всепоглощающей сумочной бездне ключи от квартиры, хотя бы для собственного умиротворения. Не хотелось бы вновь из-за своей рассеянности менять в дверях замки. Двух раз за полгода – достаточно.

Миссия оказалась не из простых, но я справилась.

В коридоре было тесно: вешалка с папиными куртками, полка с его ботинками, стопка книг на полу, которую он собирался разобрать года три. Я сняла кеды, поставила пакет с подаренным тётей Раей шампанским.

«Воровать – так миллион. Коль любить – так уж богиню».

Эта надпись, сделанная моей матерью прямо на обоях под зеркалом, была единственным моим знанием о ней. И папино «она была совершенство». Судя по оставленному ею посланию – оба родителя сходились в этом мнении.

Отец не смел, и никому не позволял трогать надпись, даже во время ремонта. Новые обои шли вплотную к буквам с обеих сторон.

– Можешь принять душ пока, – раздался крик папы с кухни, – У меня тут всё еще в процессе. Absit omen.

Я, конечно, его не видела в момент произнесения последней фразы – уверена была, что он взметнул рукой с лопаткой кверху.

– Хорошо, пап, – сопротивляться походу в душ не было смысла. – Я быстро.

Кайф. Это был чистый кайф. Я несколько минут просто стояла под прохладными струями душа и ни о чём не думала – имела право.

Он стоял у плиты в синем фартуке. Я подарила его классе в шестом. Точно уже не скажу, но точно помню, как я собой гордилась тогда. Ведь с тех пор папа не портил свои майки и рубашки брызгами масла, которого никогда не жалел во время жарки или скорее даже варки еды.

– Садись, – сказал он, не оборачиваясь. – Уже накладываю.

Я села на своё место – слева, у окна. Отсюда было видно кормушку на дереве. И ряды гаражей – их тыл. А самое интересное происходит всегда именно «за» гаражами.

Папа переложил картошку на тарелку, поставил передо мной.

Я внимательно всмотрелась в него.

– Ты серый.

– Загар такой, – сказал он.

– Пап.

– Ешь.

Я взяла вилку. Картошка была с луком и укропом, как всегда. Он умел делать ровно три блюда – картошку, борщ и яичницу. За двадцать два года я не устала ни от одного.

Папа достал из холодильника огурцы, хлеб, поставил на стол масло. Сел. Стал смотреть, как я ем.

– Ну, – сказал он наконец.

– Сдала.

– Это-то я понял. Как?

– Нормально. Препод смотрел на меня самым презирающим их всех своих заготовленных взглядов. Но там еще Савельев был, потому всё прошло нормально.

– Это который?

– Которому ты с машиной помогал.

Папа хмыкнул.

– А. Тот. Занятный такой старикашка.

– Он твой ровесник, вообще-то.

– Здорово его, значит, жизнь потрепала. Errare humanum est.

Я усмехнулась.

– Один раз только учебник забыла.

– И видишь, как хорошо всё получилось. Мне теперь не так скучно в кабинете для раздумий сидеть.

Он взял огурец, откусил, пожевал.

– Iuris prudentes, – сказал он.

– Лучше места для вставки не нашёл?

– Не удалось, – он не улыбнулся, но глаза чуть сощурились. – Красиво звучит.

– Ты единственный человек, который так думает.

– Так сейчас вообще мало кто думает, – папа сказал это без злости, просто констатировал. – У меня новичок вот третий раз накладные путает. Я ему объясняю, он кивает, потом снова.

– Как он вообще держится на заводе?

– Работает шкет хорошо. Руками. Голова пустая – рукам не мешает. Начальство довольно.

Я налила себе воды из кувшина. Папа встал, поставил чайник.

– Ты надолго? – спросил он, не оборачиваясь.

– Не знаю. На выходные хотя бы.

– Хотя бы, – повторил отец.

За окном банда ребятишек гонялись друг за другом меж гаражей. Частью уже скакали по крышам. Я тоже так бегала. Эх и злила же я этим папу. Он ругался – я скакала дальше с мальчишками. Он всё грозил, что я навернусь с гаража вниз башкой – я не верила. Папа оказался прав, а я провела неделю в больнице вместо скучных уроков. Все в выигрыше.

– Резюме уже рассылала? – спросил он.

– Завтра начну.

– Куда думаешь?

– Пока не знаю.

– Найдёшь, – словно заколдовывал он. – Ты упрямая.

– Это комплимент такой?

– Это факт. Бесспорный.

Чайник закипел. Он заварил чай – в старой кружке с отбитой ручкой, которую я пыталась выбросить года два назад. Он достал её из мусорного ведра и поставил обратно на полку. Без объяснений.

Мы пили чай и молчали. Каждый о своём.

– Пойду, вздремну, – его голос мне показался странным. – Ночью почти не спал. Жарища.

– Иди. Точно всё нормально?

– Нормально.

Он встал. Потом остановился в дверях.

– Мирра.

– Что?

Он улыбнулся своей обезоруживающей улыбкой, едва склонив набок голову.

– Рад, что приехала.

Я слышала его шаги по коридору. Потом тишину.

Потом звук – глухой, короткий.

Тело среагировало быстрее мозга. Я выскочила в коридор и увидела, что папа лежал у кровати в своей комнате.

Всё происходящее дальше как-то слилось воедино в сознании. Я замерла в коридоре, но одновременно стояла на коленях рядом с ним и трясла за плечо. Говорила что-то, наверное, звала его, наверное, громко.

Я нашла телефон. Набрала скорую. Голос в трубке был спокойный – говорил чётко, медленно. Это помогло собраться. Я отвечала. Что-то отвечала

Потом почувствовала холод.

Не сквозняк – нечто иное. Он налетел резко, как будто кто-то рядом со мной открыл морозильник. Я обернулась.

В углу комнаты стоял человек.

Я не слышала, как он вошёл. Не слышала хлопка двери, шагов – ничего. Просто секунду назад его не было – и вот он есть. Стоит у полки с книгами, смотрит на папу. Не на меня.

Высокий. Тёмное пальто, не по сезону. Волосы чёрные, чуть влажные – что странно, ведь за окном светило солнце. Лицо – я видела его в профиль: скулы, прямой нос. Молодой.

В руках у него ничего не было.

– Эй, – сказала я.

Он обернулся.

Мы смотрели друг на друга.

Я не знаю сколько это длилось. Секунду. Может, две. Его глаза были тёмные – не карие, именно тёмные, почти без цвета – и в них было что-то, что я не смогла правильно охарактеризовать. Не удивление. Что-то глубже удивления.

Он смотрел на меня так, будто я была чем-то невозможным.

– Ты кто? – чуть не заорала я. – Ты из скорой?

Он не ответил.

– Чего молчишь-то?!

Что-то в его лице изменилось. Теперь он смотрел на меня с неподдельным интересом.

– Помоги же! – взмолилась я. – Моему папе плохо!

Он посмотрел на папу, потом снова на меня. Сделал шаг назад к стене. И исчез.

Не ушёл. Не вышел в дверь. Просто – исчез.

Я смотрела на то место, где он был. Папина полка. Светоний, Тацит, потрёпанный Булгаков Всё на месте. Никакого человека.

Приехала скорая.

Фельдшер был молодой. Он вошёл, присел рядом с папой, сделал, что положено. Потом встал и посмотрел на меня.

– Когда это произошло?

Я сказала. Он кивнул. Записал что-то.

– Нужно вызвать полицию. Это стандартная процедура, вы не переживайте.

Я не переживала. Я вообще не очень понимала, что делаю – сидела на краю кровати, смотрела на папины ботинки у двери. Он всегда ставил их носками к стене. Не знаю, почему.

Полиция приехала через какое-то время. Один был пожилой, усталый, двигался по квартире аккуратно. Спрашивал – я отвечала. Хронические заболевания, наблюдался ли у врача, были ли посторонние. На последнем вопросе я замолчала на секунду.

– Нет, – сказала я неуверенно.

Они ходили по квартире, говорили между собой вполголоса, что-то заполняли. Я сидела на кухне. Кружка с недопитым чаем стояла на столе – папина, с отбитой ручкой. Я не убирала.

Потом приехали ещё какие-то люди. С носилками. Они были деловитые и тихие. Заходили, делали своё, не смотрели на меня лишний раз. Я вышла в коридор.

Папу увезли только поздним вечером.

Я закрыла за ними дверь.

Постояла в коридоре. Вешалка с куртками, полка с ботинками, стопка книг на полу. Надпись на стене.

«Воровать – так миллион. Коль любить – так уж богиню».

В квартире было тихо. Я не знала раньше, что тишина бывает такая разная. Прошла в комнату. Села на пол у кровати. Светоний с потрёпанной обложкой смотрел с полки сочувственно.

Я сидела и ждала слёз. Они не приходили, что в любом случае странно. Я знала, как это должно быть: человек узнаёт, что-то внутри ломается, и слёзы начинают литься сами. А у меня – ничего. Просто сидела и смотрела в пустоту перед собой.

«Надо кому-то позвонить» – мелькнуло в голове. Надо. Наверное. Только я не знала, кому. Друзья отца с завода – я помнила их в лицо, но не знала номеров. Родственников у нас не было. Вернее, они где-то были, но папа с ними не общался, а я – тем более. Вроде кто-то даже в Австралии жил. Или в Австрии... Наверное, всё же, в Австрии логичнее.

«Надо что-то поесть» – возникла из глубины сознания вторая мысль. Надо. На плите осталась картошка. Я её так жарить не умею Никто не умеет.

Завтра нужно будет куда-то звонить – в морг, в какую-то контору, наверное, в ЗАГС. Я юрист, должна знать, как это делается. Но я не знала.

Я подумала, что папа так и не узнал, что я сдала экзамен.

«Узнал!» – поправила я себя. Узнал. Сидел напротив, смотрел как я ем, говорил: «Iuris prudentes». Знал. Просто теперь это было четыре часа назад и одновременно в какой-то другой жизни.

Слёзы всё не шли.

Я разозлилась на себя – негромко, устало. Встала с пола. Колени затекли – я не заметила, как долго сидела.

В коридоре было темно. Я дошла до вешалки, постояла. Папины куртки висели как всегда: серая, синяя, старая кожанка, которую он не выбрасывал лет пятнадцать. Я потрогала кожаный рукав и едва не пустилась в воспоминания.

Но холод пришёл раньше, чем я успела что-то понять. Тот самый.

Я медленно обернулась.

В комнате отца горел свет, хотя я не помнила, что включала. В дверном проёме был виден угол кровати и он. Стоял спиной ко мне. Тёмное пальто. Чёрные волосы. Неподвижный.

Я смотрела на него секунду: решение пришло как-то внезапно. Словно озарение. Не знаешь ответа на сложную задачу, мучаешься годами над ней, голову ломаешь, а потом – бац, и всё становится яснее ясного.

Пакет с игристым всё так и стоял у входной двери. Бутылка была с толстым стеклом, тяжёлая. Я достала её, не торопясь – горлышко приятно легло в ладонь.

Я вошла в комнату.

Незваный гость не обернулся.

Стоял у места, где умер папа, и смотрел куда-то вниз. Я подошла сзади. Он был высокий – на голову выше меня, может больше, а ведь и я на рост никогда не жаловалась.

– Эй! – сорвалось с моих губ.

Парень начал оборачиваться. А я размахнулась что есть силы и опустила бутылку ему на голову.

Звук был такой, что я зажмурилась. Стекло разлетелось с хлопком. Шампанское хлынуло вниз по тёмному пальто, по моей руке, на папин паркет.

Гость шатающейся походкой сделал два несмелых шага, а затем осел. Сначала на колени, потом на бок. Пальто растеклось вокруг него тёмным пятном.

Я стояла над ним, крепко сжимая оставшееся от бутылки горлышко. И теперь позволила себе испугаться. Ноги задрожали с такой силой, что я сползла вдоль стены, ошарашенно глядя на картину перед собой.

А потом, наконец, заплакала.

Глава 2

– Очнулся, мудак, – сухо произнесла я, не сводя с незнакомца взгляда.

Мудак, как я его ласково окрестила, приходил в себя постепенно. Оно и понятно – бутылка оказалась крепкая. Не будь я перепугана до чёртиков – может, и не смогла бы с одного удара разбить.

Сначала изменилось его дыхание – стало глубже, ровнее. Потом дрогнули пальцы. Слишком длинные и ухоженные, чтобы принадлежать маньяку, но маньяков мне видеть не доводилось, а потому – протест отклонён.

Я сидела на полу в двух шагах от него, обхватив колени руками, и наблюдала. Ждать я умею. Четыре года юрфака – это годы ожидания чего угодно от кого угодно.

Потом он открыл глаза.

Несколько секунд просто лежал и смотрел в потолок. Потолок у папы был самый обыкновенный – побелка, одна трещина наискось, которую папа собирался заделать примерно столько же, сколько разбирал книги на полу. Не знаю, что незнакомец рассчитывал там найти.

Потом он повернул голову.

Мы смотрели друг на друга.

– Доброе утро, – сказала я бесцветно.

Он промолчал. Попробовал пошевелиться – и обнаружил, что руки у него связаны за спиной. Я использовала папин ремень и, на всякий случай, скакалку, которую нашла на антресолях. Скакалка была ещё из моего детства – выцветшая с потрескавшимися ручками, но прочная, как мне хотелось думать.

– Ну началось, – выронил из себя этот гад, – Ты меня связала.

Голос был низкий. Если бы мне приходилось когда-нибудь общаться с сущностями инфернального происхождения – уверена, у них точно был бы такой голос.

– Плюсик тебе за наблюдательность, – согласилась я. – Кто ты?

Конечно – так он и помчался рассказывать всю правду о себе и цели своего визита. Размечталась. По-видимому, решив окончательно меня выбесить, парень замолчал и начал осматривать комнату оценивающим взглядом. Я так и представляла, как он в заключении поставит мне оценку за чистоту, дизайн и эргономику помещения. Потом нахал наконец взглянул на меня.

– Пусти, – он сказал именно «пусти», что мне сразу же показалось странным.

– Ага. Ща.

– Это не просьба.

– Это, – я указала пальцами на своё лицо, – мне пофиг. Ты ко мне в дом вломился.

– Так вызови полицию.

Мне даже пнуть этого урода захотелось, но приближаться к нему, находящемуся в сознании, я не собиралась.

– За дуру меня держишь? Ты из стены вышел, а потом туда же вошёл. Я бы священника позвала, но боюсь среди ночи всех проституток звонком перепугаю.

Что-то в его лице изменилось – едва заметно. Или мне показалось

– Стало быть, ты понимаешь, кто я? – спросил он, прищурившись.

– Не-а. Понятия не имею, что ты за хрен такой, – хмыкнула я, признаваясь. – Именно поэтому ты пока в горизонтальном положении. Как только объяснишь – пересмотрим условия содержания. Возможно.

Незнакомец закрыл глаза. И это выглядело так театрально, до безобразия – мол, достала меня эта девчонка своими тупыми условиями. Без преувеличений – это было максимально неприятно. В какой-то степени даже оскорбительно. Подобное поведение своих пленников я терпеть была не намерена.

И когда мой праведный гнев с ноги готов был вырваться чрез ротовую полость самым отборным дворовым слогом – мой гость соизволил обронить одну фразу:

– Меня зовут Вран.

– Бран? Как в «Играх

– Вран. Как «Вран».

– Чего за имя такое?

– Славянское.

– Только что придумал? – я усмехнулась, стараясь прочитать по глазам гостя, не врёт ли он. – Или нарочно старался выбирать себе погоняло покруче?

– Родители выбирали. Не я.

– И как тебе в школе жилось с таким последствием родительской оригинальности?

– А тебе? – непроницаемое лицо Врана на секунду изменилось, и он злобно зыркнул на меня. Достала-таки. – Тебе нормально было?

– А чего такого? – я иронично подняла уголок губ. – Сейчас Миррой никого не удивишь. Ваню встретить сложнее, чем Добромысла. Но чтобы Вран

– Пусти, – вновь вернулся к исходному связанный воронёнок.

– Как только ты постараешься объяснить, как человек может выйти из бетонной стены, а потом обратно в неё войти.

Вран себе не изменял. Опять глазёнки закрыл с самым усталым видом. Паузу выдержал такую, что я успела подумать: может, он снова потерял сознание. Я ж его, как-никак, бутылкой шампанского обрадовала в голову. Но нет. Просто молчал. Пока не разродился решением повернуть в мою сторону свою черноволосую голову.

– Ты не поймёшь.

– Попробуй, – предложила я. – Я способная. Теорию государства и права смогла понять.

И опять в его взгляде я увидела эту вселенскую усталость. Ну просто мученик на полу связан – не меньше. Лежит и сносит смиренно издевательства изуверки.

– Ты и не должна этого знать. – зашёл с другой стороны Вран.

– Ксавьер заругает? Или Гесер пальчиком погрозит? Хватит! – я поднялась на ноги с чётким для себя решением, что обязательно сейчас пну этого козла по рёбрам. – Выкладывай давай! Что это такое?

– Я забираю души. – сдался мой нежданный визитёр.

Я смотрела на него. Он смотрел на меня. В его взгляде читались всё те же многострадальческие мотивы. А я мучалась выбором – отходить этого шутника по рёбрам или для начала хорошенько двинуть промеж ног.

– Вран, значит. – прорычала я. – Души забираешь.

– Да.

Я не смогла сдержаться и всё же пнула его. Легонько. Даже немного боязливо, но ощутимо.

– Чего я такого сказал? – на лице Врана так правдиво нарисовалась смесь удивления с обидой, что мне стало не по себе.

– Ворон! Вот чего! – выпалила я, но уже не так уверенно. – Мог бы пооригинальнее что-нибудь придумать, гений.

– Да о чём ты? – мордашка юноши подозрительно долго держала маску искреннего непонимания.

– О кино. – теперь, я сама слышала, уже мой голос излучал неуверенность. – Ворон.

– Старый? – с каким-то вызовом поинтересовался Вран.

– Относительно, – я пожала плечами, – В девяностых сняли.

– Чучело.

Меня как холодной водой окатили. Забрало упало – я вновь готова была крушить рёбра наглеца в пыль.

– Кто? Я? А ну-ка слушай меня

– Фильм, – Вран немного поёрзал, занимая положение поудобнее, – в «Шипке» смотрели. Вот это фильм, конечно. Шок. Больше фильмов мне посмотреть не довелось.

Забрало пришлось поднять. Переработку костей в пыль – отложить.

– А чего так? – как можно осторожнее спросила я, в принципе, уже предугадывая ответ.

– В 1986 меня убили.

– Ну, естественно, – я по-дурацки закивала головой, – Как же я сразу-то не догадалась? Всё ж на поверхности. И ты?

– Пришёл сопроводить твоего отца, – Вран впервые за это время улыбнулся. И мой видок, скорее всего, стал причиной такой радости.

– Мне надо поесть, – решила для себя я и тут же озвучила эту мысль. Бодро похрустывая коленными суставами, я покинула комнату папы.

На кухне осталась картошка. Я поставила сковородку на огонь, не особо думая зачем – просто надо было что-то делать руками – хотя я обожала её холодную. За окном тополя стояли в полном июньском самодовольстве.

Картошка зашкворчала.

Я нашла стакан, налила воды. Подумала. Налила ещё один. Вернулась в комнату.

Вран успел занять сидячее положение. Всё еще связанный. Спиной к стене, руки сзади. При моём появлении не шевельнулся – только глаза переместились в мою сторону.

Я поставила воду на пол перед ним.

– Пить будешь?

Он посмотрел на стакан. На меня. На стакан.

– Я несколько ограничен в движении.

– Не умничай, – огрызнулась я и поднесла воду к его лицу. – Значит, ты пьешь.

Я села напротив, на папин стул. Мне сложно было представить еще более неудобную мебель, но папа был категорически против транспортировки этого деревянного кошмара в сторону помойки. Теперь против буду я.

– А чего свой фокус и исчезновением не проворачиваешь?

– Ты не пускаешь.

– Я?

– Вне всяких сомнений.

– А как? Не ремнём же со скакалкой?

– У меня нет ответа на этот вопрос.

Я закинула ногу на ногу и стала подёргивать стопой. Папу это жутко раздражало, а мне всегда помогало собраться с мыслями.

– Ты ангел смерти?

Вран поморщился.

– Нет. В нашем филиале

– Где? – вырвалось неожиданно даже для меня самой.

– В филиале, – с абсолютным спокойствием повторил Вран, – у нас за сопровождение душ навки отвечают. Такие, как я.