Вася из Алупки против Запада

— Ну, за дело.

Они вышли из тени и подошли к ограде.

Вблизи, при фонарном свете, мальчик был ещё меньше, чем казался днём. И ещё более голым. Это было фактом. К тому же ночью глядеть на детишек без одежды совсем только маньяки могут. Потому Романыч глаза закрыл. Ибо маньяком он никогда не был.

— Ща мы его одевать будем, — констатировал Вася.

Романыч чуть приоткрыл правый глаз и огляделся. Левым глазом он смотреть всегда отказывался, ведь никогда не придерживался левых взглядов.

Детской одежды в округе, отчего-то, обнаружено не было.

Вася думал секунд десять. Потом принял решение. Десяти секунд порой достаточно для спасения не только голожопых мальчишек, но и целой страны. Вася это знал. Вася это умел.

Он взялся за низ тельняшки и стянул её через голову одним движением. Стал держать в руках. Посмотрел на тельняшку. Потом на мальчика. Тельняшка была старая, стираная, правильная. Синие полосы чёткие, горловина растянутая, но в меру. Настоящая тельняшка. Не та, что продают кому попало в магазинах. Те Вася даже в руки брать не стал бы. Это своя. Привезённая в Алупку с мест прохождения службы.

Мальчик был маленький. Тельняшка была на Васин размер. Вася смотрел на мальчика ещё секунду.

— Нет, Романыч, — сказал он с такой решимостью, что Романыч открыл оба глаза, — тельняшка, она не каждому, знаешь ли. Тельняшку заслужить надо.

Романыч подумал, чем Бог послал, и кивнул. Потому что в этом была своя логика. Васина, особенная. Мальчик был, конечно, милый. Мальчик был символ. Но тельняшка... Тельняшка это ж биография. Это целая история. Это Чёрное море в июле. Это дед, который бил нацистов, хотя и был рождён в 46-м. Это отец, который не бил, но повторить мог. Это сам Вася, который в первый свой прыжок оставил парашют инструктору и просто сиганул с борта. Тельняшку не повяжешь на первого встречного. Даже если очень надо.

Вася натянул тельняшку обратно.

Романыч, не дожидаясь слов, уже расстёгивал куртку. Снял её. Снял свитер. Снял майку. Белую, хлопковую, обыкновенную. Надел свитер и куртку обратно. Протянул майку Васе.

Вася взял, осмотрел – майка была нормальная. Не новая, безусловно, но целая. Мальчик этот вон тоже поношенный был.

— Великовата будет, — Вася оценивающе глядел на предмет гардероба. — Держаться не станет. Будем рвать. Тогу сделаем. Как у римлян. Благородно, хоть и не по-нашенски. Ему подойдёт. Он тоже не ахти славянин.

Вася взялся за майку двумя руками и дёрнул. Ткань поддалась с характерным звуком, который в тишине ночной площади показался неожиданно громким. Оба на секунду замерли. Прислушались. Тихо.

Вася рвал методично. Сначала по шву, потом наискосок, потом ещё. Романыч смотрел и время от времени кивал. Когда Вася закончил, в руках у него было несколько длинных полос белой ткани.

— Перелазим, — скомандовал Вася.

Ограда была, как уже было установлено в ходе дневных наблюдений, невысокой. Декоративной. Вася перешагнул её без труда. Поставил ногу на завиток, перекинул другую, спрыгнул внутрь. Получилось почти бесшумно. Почти.

Романыч перелезал дольше. Романыч был человеком основательным и в физическом смысле тоже. Нога зацепилась за завиток. Потом другая нога. Вася поймал его за рукав в нужный момент. Романыч приземлился, выдохнул, одёрнул куртку.

— Тихо, — сказал Вася на всякий случай. Сказал довольно громко.

Вблизи мальчик был совсем небольшим. Хороший мальчик. Правильное лицо — серьёзное, не ухмыляющееся. Вася это оценил. За такое лицо он мальчика мысленно уважил. Этот мальчик точно в телефонах не сидел и покемонов по церквям не ловил.

Вася примотал первую полосу вокруг бёдер. Потом вторую через плечо, как задумывал. Потом третью, чтобы держалось. Завязал сзади. Потом подвернул спереди, потому что свисало. Потом снова завязал.

Романыч стоял рядом. Молча. Слаженно. Как ассистент в операционной.

Вася отступил на шаг. Посмотрел.

— Совсем другое дело, — сказал Вася довольным до безобразия тоном.

Романыч посмотрел. Кивнул. Определённо лучше.

Они постояли секунду. Молча постояли. Вася смотрел на мальчика. Потом медленно обошёл постамент кругом. Спереди. Сбоку. Сзади. Снова сбоку. Снова спереди.

Остановился.

На лице у него было выражение художника, который отошёл от холста и вдруг понял, что что-то не так. Не с деталями. С концепцией.

— Вот ведь дряньство, — выругался он, — ссать-то он не перестал. Так и моросит людям прямо в рожи, так сказать.

Романыч посмотрел на мальчика. С учётом тоги, было уже не особо видно, если честно. Но Вася явно намерен был ситуацию менять в корне. Если уж берёшься за дело, так доводи до конца. А не собираешься в конец доводиться, так нечего и теребонькать тогда.

— Разворачивать его будем, — заявил Вася. — Нечего срамом на людей светить. Пусть постоит. Подумает.

Это было произнесено с совершенно родительской интонацией. Так говорят детям, которых ставят в угол. Без злобы. С воспитательным смыслом. Хотя Васю всё чаще ставили на горох. Зелёный консервированный.

Вася зашёл сбоку и взялся за постамент. Постаменту было, если уж совсем откровенно, чхать на потуги Васи. Вася взялся крепче. Упёрся ногой. Потянул.

— Подсоби-ка, — бросил он Романычу.

Романыч зашёл с другой стороны и тоже взялся. Они тянули секунд двадцать. Постамент был вкопан, привинчен, забетонирован... В общем, был самым наглым образом недвижим. Мальчик стоял ровно там, где стоял несколько веков, и никуда поворачиваться не собирался.

Вася отпустил. Выпрямился. Потёр руки.

— Крепко сидит.

Помолчали. Подождали, пока озарение соизволит снизойти. И оно соизволило. По крайней мере, Вася для себя так решил.

— Значит, вот так ты, да? Ну, хорошо. А мы конём пойдём.

Романыч не сразу понял. Вернее, он сразу не понял. Кажется, что разницы нет или она невелика, однако, Романыч именно «сразу не понял». Ведь понимание к нему так и не пришло. Хотя очень стремилось.

Вася уже шёл к мусорному баку у края площади. Бак был большой, зелёный, на колёсах. Это было удачей. Вася докатил его до ограды, перекинул через неё. Бак грохнул так, что оба агента замерли.

— Маловато будет, — резюмировал Вася.

Посмотрел по сторонам и увидел на углу рекламный щит. Большой. На металлической подставке. На щите была улыбающаяся женщина и что-то по-французски. Цепь, на какую щит был прикован, сильной помехой не стала. Вася подковы на спор разгибал. А тут... цепочка.

Он принёс щит и поставил сбоку. Вышел за ограду. Остановился метрах в трёх. И стал оценивать.

Мальчик в белой тоге теперь стоял за зелёным мусорным баком и рекламным щитом.

Романыч встал рядом с Васей.

Оба смотрели молча.

— Вот теперь... по-людски, — выдохнул Вася.

Домой они шли с гордо поднятыми головами. Особо не трепались. Всё уже было сказано делами, руками.

Брюссель ночью был другим. Не хуже и не лучше. Другим. Днём он был туристическим и суетливым, с картами и фотоаппаратами и экскурсоводами. Ночью он был просто городом. Фонари. Запах из вентиляции ресторанов. Коты на подоконниках. Крайне редкие прохожие.

Романыч на ходу поднял воротник. Вечер был сырой. Ноги гудели. Они провели на ногах весь день, считая утренние блуждания с картой. Романыч подсчитал примерно и решил, что лучше точно не считать.

— Алеська нас убьёт, — в тишине прогремел Вася. — Сильно-сильно убивать будет. Может даже с наслаждением.

Вася собирался своей кураторше правду говорить. Ну? А чего юлить? С другой стороны, правда в данном конкретном случае звучала не то чтобы очень здорово. Зато была исчерпывающей. Хотя и, мягко говоря, непростой для восприятия.

Романыч промолчал. Потому что добавить было нечего.

Они вышли на их улицу. Окна конспиративной квартиры горели. Значит, не спит. Значит, ждёт.

Вася остановился у двери подъезда. Достал ключ. Потом убрал. Обернулся к Романычу.

— Слушай, — сказал он, — журнал давай сюда. Доклад делать буду. Мы ж тоже профессионалы. Пусть сначала услышит, что мы дело своё сделали. А потом уж...

Вася взял блокнот. Выпрямился. Одёрнул тельняшку. Посмотрел вверх, на горящие окна. Вздохнул. Не тяжело, а просто как человек, который настраивается.

— Ну, вздрогнем, — напутственно произнёс он.

Алеся открыла дверь раньше, чем они успели позвонить. Это было красноречиво само по себе. Значит, слышала шаги на лестнице. Значит, ждала у двери. Вероятно, уровень ожидания был таков, что она предпочла встретить сама, а не ждать пока позвонят.

На ней был тот же свитер, что утром. Волосы уже распущены. Смотрела на них. Перевела взгляд на часы на стене за своей спиной. Потом вновь вернула на Васю. Следом на Романыча.

— Дискалькулией страдаем? — поинтересовалась она елейным тоном.

— Это когда марки собирают? — с любопытством отреагировал Вася.

— Когда чисел не различают! — гаркнула Алеся.

— Аааа, — протянул сотрудник несуществующих спецслужб, — будет принято к сведению.

— Вы где были? — Алеся отстранилась, позволяя горе-агентам войти внутрь квартиры.

— На объекте.

— Объект вы должны были покинуть в девятнадцать ноль-ноль.

— Возникли обстоятельства, — сказал Вася, снимая ботинки. — Непредвиденные. Оперативного характера.

Романыч зашёл следом и немедленно начал старательно снимать куртку, потому что снятие куртки — это занятие, которое требует смотреть в другую сторону и некоторое время не участвовать в разговоре.

Алеся закрыла дверь. Прислонилась к ней спиной. Скрестила руки.

— Какого характера обстоятельства, Вася?

— Оперативного, говорю же, — Вася вошёл на кухню, сел за стол и положил перед собой блокнот. — Объект был идентифицирован, позиция занята, наблюдение начато в десять ноль-семь. Фиксировалась активность в районе объекта на протяжении всего светового дня.

Он поднял взгляд на Алесю.

— Ты, это, садись... тут долго рассказывать.

Алеся некоторое время стояла в дверях кухни. Потом, с выражением человека, который принял решение выслушать прежде, чем реагировать, села напротив.

— Ну рассказывай.

— К объекту за день приближалось... — Вася полистал блокнот, — семь... девять... четырна... значительное количество лиц. Туристы, организованные группы. Японцы особо. Их там целая делегация была в обед. У каждого аппарат. В массе своей не представляют интереса. Но среди них точно были агенты Триады.

— Якудзы, тогда, — машинально поправила Алеся.

— Не, — Вася почесал ухо, — пешком были. На мотоциклах никого.

— Ой-ей, — Алеся просто махнула рукой, призывая Васю продолжать.

Вася поёрзал на стуле, нутром своим ощущая, что что-то идёт не так.

— К обеду я пришёл к выводу, что объект имеет стратегическое значение. Явная точка агентурной сети. Я это подчеркнул, вот, — он развернул блокнот и показал запись, — это я ещё днём понял.

Алеся смотрела на блокнот. На Васю.

— Хорошо, — сказала она аккуратно, — это всё понятно. Но вы должны были вернуться в семь. А сейчас почти одиннадцать. Объясни мне этот промежуток.

Вася закрыл блокнот. Сложил руки на столе. Посмотрел на Алесю прямо. Криво Вася смотреть не умел, хотя практиковал в юности этот навык.

— Пацана одели, — уверенно и твёрдо заявил Вася.

Тишина либо повисла, либо повесилась. Но звенела она явно и громко.

— Я вот сейчас пожалею, но... что, прости? — чуть не заплакала Алеся.

— Пацана. Одели, — Вася повторил спокойно и раздельно. — Который за решёткой. Голый стоит. А все ходят смотрят, фотографируют. Нехорошо это. Не по-людски. Романыч майку пожертвовал, мы тогу сделали. Римскую.

У Алеси задёргался глаз. Не сильно. Размашисто.

— Римскую... — каким-то странным тоном повторила девушка.

— Не, ну майка-то русская. Из Турции привезена. И это, — Вася хлопнул себя по лбу, — чюлюнчик-то прикрыли, но он же продолжал... фонтанировать, так сказать. А там бак мусорный был поблизости и щит рекламный. Прикрыли мы мальчонку. Чтоб не глазели. Ему там стоять, но он же не обязан терпеть, что все пялятся.

Алеся не двигалась. Она сидела очень прямо и смотрела на Васю. Романыч как-то видел такой взгляд. Ровно вот таким взглядом на него Александра Мартыновна смотрела в восьмом классе. Вот точно таким же. Он тогда, во имя светлых идей, для живого уголка двух выдр притащил. Светлая память всему уголку. Но выдры ушли невредимыми. А Александра Мартыновна — без четырёх пальцев и кончика носа.

— Вася, — сказала Алеся наконец.

— Ну.

— Это памятник.

— Я понимаю, — кивнул Вася.

Алеся чуть выдохнула. Но оказалось, что преждевременно.

— Памятник, — продолжил Вася, — в честь пацана. Который вот так стоял. Голый, за решёткой, и все смотрели. Увековечили, значит. Мы это безобразие и исправили. Сделали по-человечески. Честь имеем.

— Вася. Это. Скульптура, — Алеся говорила теперь очень медленно и очень тихо. — Это произведение искусства. Ему четыреста лет. Это символ города. Его знает весь мир. Туристы со всего мира едут специально чтобы его увидеть.

— А я о чём и говорю, — возразил Вася. — Весь мир едет смотреть на голого пацана за решёткой. Где ж такое видано, а? Вот у нас. Матрёшка там. Чебурашка этот. Дядя Стёпа. Ленин, в конце-то концов. Ну его ж одетым положили. Смотри на здоровье. А тут... срамота.

Алеся закрыла глаза. Романыч насчитал про себя до восьми. Алеся глаза открыла.

— Вы, — сказала она, — обложили баррикадой. Манекен Пис.

— Чего?

— Манекен Пис. Так называется памятник.

Вася на секунду задумался.

— «Пис», это про мир во всём мире, — сказал он, — это я знаю. Одобряю. Хорошее название.

— Вася... Манекен Пис — это главная достопримечательность Брюсселя. Это национальный символ Бельгии. Вы его обложили мусорным баком.

— И рекламным щитом, — добавил Вася для полноты картины.

Но не успел он закончить фразу, как Алеся схватила с холодильника магнитик и швырнула им в Васю. Вася ловко, одним движением, магнитик перехватил.

— Вася, — голос девушки стал совсем ровным, что было, по наблюдению Романыча, значительно хуже, чем если бы она кричала, — ты понимаешь, что сейчас будет?

— Доложишь Главному, — Вася пожал плечами. — Понимаю. Отошли от инструкций. Принимаю ответственность. Но отмечу, что само задание выполнено безукоризненно.

— Вася! — не выдержала Алеся и закричала. — Вася!!! Сейчас сюда такие «главные» приедут, что плакал мой ПМЖ.

Вася не особо понял, при чём тут все эти «женские штучки», но решил Алесю успокоить.

— Алеська, я понимаю, что ты злишься. Имеешь право. Задание было наблюдать. Я нарушил. Но ты мне вот что скажи. Ты сама-то как? Нормально тебе было знать, что он там стоит голый и никто ничего? Ты вот лично?

Алеся открыла рот. И закрыла. Что-то в её лице на долю секунды сделалось другим. Не мягче. Нет. Просто другим. Как будто где-то в самом дальнем и хорошо охраняемом углу мелькнуло что-то живое, которое она немедленно взяла под стражу и закрыла обратно.

— Это. Статуя. Дебилка ты картонная, — сказала она с расстановкой.

— Так и я не говорю, что он живой, — согласился Вася. — А разве статуя не должна быть... приличной.

Романыч это услышал первым. И даже чуть втянул голову в плечи. Потом откуда-то снаружи, не близко, но отчётливо, донёсся звук.

Сирена.

Одна. Потом, через паузу, ещё одна.

Все трое замолчали.

Сирены приближались медленно. Но неумолимо.

— Ну что... кутюрье, бл@дь, доморощенные, — обречённо осела на пол Алеся, — сейчас вам будут новый фасон примерять.