Вася из Алупки против Запада

Глава 13

Вася проснулся и понял, что не знает который час.

Это было непривычно. Вася всегда знал который час — не по стрелочкам и циферкам, по ощущению. Организм был настроен точно и давно, как хороший будильник, которому не нужны батарейки. Кремлёвские башни могли сверяться по Васе и совершенно напрасно этого не делали.

Вася глядел в потолок. Потолок был чужой — белый, ровный, без трещины наискосок его комнаты в Алупке. Та трещина была старая, алупкинская, своя. Этот потолок был просто потолок.

Да и за окном была не Алупка, а какой-то там Брюссель.

Алупка звучала морем и Семёнычем с триммером по субботам, и тётей Зиной с третьего, которая орала по телефону так, что телефонный аппарат шарахался каждый раз уже при виде этой дородной женщины.

Брюссель звучал иначе — трамваем, голубями, чьим-то велосипедом по булыжнику, кофемашиной в кафе внизу. И совершенно невоспитанному воспитанному тону уличных разговоров. Вася лежал достаточно долго и прислушивался — на хер никто никого за окном не послал.

Романыча на полу не было. Вася нарочно несколько раз пошурохал ногой в поисках коллеги — безуспешно. Матёрый волк научился-таки просыпаться на несколько минут раньше Васи и его попыток зазвиздюлить ему пяткой в нос.

Романыч не жаловался. Это Вася про себя уже давно отметил. Нет, Романыч вообще не жаловался принципиально, это было частью его внутренней конституции, которую никакой Конституцией не перешибёшь. Но иногда Вася вставал ночью попить воды и видел в темноте силуэт — Романыч сидел у окна. Смотрел на Брюссель. Молчал.

Что он там видел — Вася не спрашивал. Своё что-то видел. Личное. А в личные дела Вася лезть не любил. Особенно в личные дела Романыча. Всё после того случая в восемнадцатом троллейбусе с куском пирога и дамочкой с бультерьером.

— Доброе, — угрюмо выронил Вася из рта.

Романыч кивнул, не оборачиваясь.

Не из неуважения. Ни в коем разе. Просто он был чертовски занят. Варил яйца. Да не просто варил, а с чудо-приспособлением — кидаешь его в воду вместе с яйцами и ждёшь, пока всё красное белым станет. Тогда, считай, сварились яйца. Романычу подобное в голову никак не укладывалось. Технологии, ети его мать.

Вася налил воды. Поставил чайник. Огляделся. Спокойно. Кухня была чужая, но уже почти своя. Вот тут — Романычева кружка, он её поставил на вторую полку, и теперь она всегда стоит там. Вот тут — Алесин кофе, молотый, в жестяной банке. Васин хлеб, белый, нарезной, он купил батон и положил на подоконник, потому что на подоконнике правильно, хлеб должен быть на подоконнике, так делала мать и бабка, и вся Алупка, сколько Вася помнил.

Почти дом.

Почти.

Потому как вынужденный.

— Сегодня идём, что ль? — Вася смотрел в никуда перед собой.

Романыч кивнул.

— Алеська встала?

Романыч покачал головой.

— Разбужу, — Вася встал, пошёл к двери, остановился, — слушай, Романыч. Ты вот чего думаешь? Дадут ей?

Романыч перевернул яйцо в кастрюле. Зачем-то. Яйца не надо переворачивать, но он перевернул. В научных целях.

— Вот и я думаю, что дадут, — согласился Вася, — должны дать. А я проконтролирую.

Васю нередко били дамы. Происходило это исключительно по причине чрезмерной воспитанности первого. Ежели б мужик какой решил кулаками махать — тут уж извольте. Но когда дамочки набрасывались — им же в пищеприёмник не заедешь! Их, по-хорошему, вообще защищать учили. Вот Вася и сносил стоически периодически побои. Причин такой агрессии Вася, обыкновенно, не понимал.

Так случилось и сейчас.

Зайдя в комнату Алеськи, оценив хмурым взглядом ситуацию — а Алеська нагло спала в такой ответственный день — Вася сдёрнул одеяло с девы. Дева косплеила Еву. Вася подобного знать попросту не мог.

Ева Алеся, стоило ей пробудиться и убедиться, что сие нахальство ей не причудилось — особо не переживая за отдельные аспекты своего внешнего вида, для начала хорошенько Васю отмудохала, а потом уже накинула сорочку.

Вася вышел сразу, Алеся вышла через двадцать минут. Вышла с папкой.

— Готова? — спросил Вася.

— Готова, — уже не так строго отрапортовала Алеся.

— Папку дай, — он протянул руку, — я понесу.

Алеся посмотрела на него с абсолютно оправданным подозрением.

— Вася. Не надо.

— Как это, не надо? Я — помочь. Тяжёлая же.

— Папка? Нет, Вась, не тяжёлая.

— Там вся твоя жизнь, Алеська. Такое лёгким не бывает. Ты у нас существо объективно женское. Я сегодня видел. А женщинам тяжести носить не положено.

Алеся некоторое время смотрела на него чуть ли не умоляюще, но, обречённо вздохнув, спросила:

— Не потеряешь?

— Обижаешь.

— Не откроешь?

— Алеська.

— Не будешь там ничего читать, трогать, исправлять, подчёркивать, вырывать, складывать самолётиком?

— Алеська! — Вася посмотрел на неё с нескрываемой обидой, — это серьёзные документы. Государственного значения. Я понимаю.

Алеся смотрела на него. Ещё секунду. Потом отдала папку. И сразу почувствовала, что зря.

На улице был март.

Вася вышел первым. Огляделся.

Брюссель был тот же, но совершенно иной. Раньше это был чужой город, иностранный, непонятный, с непонятными людьми и непонятными законами и непонятной едой ну кроме вафель, которые были понятны и хороши. Сейчас — всё ещё чужой. Но уже немного знакомый. Уже немного свой.

Булочная. Романыч нашёл её, теперь ходит каждое утро. Булочник его уже знает. Кивает, достаёт то, что Романыч всегда берёт, не дожидаясь, пока тот покажет. Это Вася считал важным — когда тебя знают в булочной, ты уже не совсем чужой.

Перекрёсток. Тут Алеся объясняла Васе, как работает светофор. Безуспешно. С этим три школы и родители не справились, а тут — Алеся.

Романыч шёл чуть сзади. Смотрел на город. На людей. На витрины. На велосипеды. На голубей. Романычу очень нравилось в этой чуждой стране.

На углу у кафе стоял мужчина с кофе. Немолодой, в куртке, смотрел в свой телефон. Поднял взгляд — увидел Васю. Узнал. Кивнул.

Вася кивнул в ответ.

— Узнал, — сказал Вася Алесе, — видела?

— Видела, — сказала Алеся.

— Вот и в Алупке меня все знали.

Они шли втроём по булыжной мостовой. Двое шагали с целью дойти до учреждения. Одна — с надеждой дойти.

Учреждение чем-то даже походило на алупкинское.

Стойки. Окошки. Пластиковые стулья вдоль стен. Номерки на входе — аппарат, кнопка, вылезает бумажка.

Они нашли места. Три стула рядом, у стены, под большим окном, в которое был виден кусок улицы.

Сели.

Вася огляделся.

Народу было много. Разного — это Вася отметил сразу, потому что в Алупке в учреждениях народ был примерно одинаковый, местный, знакомый, через одного тётя Зина или кто-то похожий на тётю Зину. Здесь — нет. Здесь сидели люди со всего света. У каждого папка. У каждого история. У каждого — своя причина сидеть на синем пластиковом стуле в этом учреждении в этот день.

— Много народу, — сказал он негромко.

— Всегда много, — сказала Алеся, — это нормально.

Она уже достала документы. Разложила на коленях. Аккуратно, по порядку. Взяла ручку. Начала проверять.

Вася смотрел на неё.

Алеся проверяла документы с таким лицом, с каким хирург проверяет инструменты перед операцией. Это была не тревога. Это была сосредоточенность. Вася разницу чувствовал.

— Всё там нормально, — Вася решил подбодрить подругу, — ты сто раз проверила.

— Сто один, — сказала Алеся не отрываясь.

— Алеська

— Вася, — она подняла взгляд, — пожалуйста. Дай проверю.

Вася закрыл рот. Откинулся на спинку стула. Посмотрел на Романыча.

Романыч сидел.

Это было обычное занятие Романыча — сидеть. Только в этот раз Романыч сидел по-особенному. Он, быть может, впервые что-то осознавать начал.

Дома — гараж. Промасленное кресло. Жена. Тут и добавлять станет лишним. Магазин в пяти минутах. Телевизор вечером.

Всё это было хорошо. Правильно. Своё.

Но здесь

Здесь — ощущение, что происходит что-то настоящее, и ты часть этого настоящего. Не сбоку, не случайно — часть.

Дома Романыч был мебелью. Хорошей мебелью, надёжной, на своём месте — но мебелью. Здесь он был человеком, который нужен.

Это было странное открытие для человека его лет.

— Алеська, — привычно разрушил идиллию Вася, — долго ещё?

— Закройся.

— Я просто спрашиваю.

— Закройся на хер.

— Хамите, товарищ Алеся, а это я вам помог, кстати говоря.

Алеся подняла взгляд. Ей стало стыдно.

— Почти. Скоро позовут.

— Хорошо, — Вася откинулся обратно, — я жду.

— Ты молодец.

— Я знаю.

Помолчали немного. Ради приличия.

— Вась, — сказала Алеся, не отрываясь от документов.

— М?

— Ты вот не думаешь о том... что дальше?

Вася посмотрел на неё.

— В каком смысле?

— Ну вот, — Алеся говорила тихо, не поднимая взгляда, — гражданства нет. Домой нельзя. Здесь тоже непонятно. Что дальше?

Вася задумчиво поковырял в носу.

— Думаю, — решительно изрёк он.

— И?

— Вернусь, — сказал Вася просто, — в Алупку вернусь. Это ещё не вечер, Алеська. Это у них там бумажки и решения. А у меня — решимость. Меня бумажкой не остановишь.

Алеся смотрела в документы, хотя давно уже ничего не проверяла.

— Уверен?

— Абсолютно, — сказал Вася, — я из Алупки. Алупкинских не гнут.

Алеся выпрямилась. Как-то по-особенному взглянула на Васю. И даже улыбнулась.

— Пойду, поинтересуюсь, — нежно произнесла она, — вы тут сидите.

Вася и не собирался особо подниматься. Он смотрел, как Алеся подходит к окошку, как наклоняется к нему, как лёгкое платье облегает её соблазн

Вася в срочном порядке прервал похабные мысли. Это всё Запад! Это он заставлял возжелать невозжелаемое.

Вася переключил своё внимание с задней части Алеси на лежащие рядом документы.

— Романыч, — с нотками испуга вымолвил он.

Романыч молчал. Но интонацию считал правильно и, на всякий случай, внутренне ужаснулся.

Всё, естественно, на французском. Васе сложно было бы понять и десятую часть. Но! Лист с именем. С её именем — крупными буквами. Имя есть имя, его на любом языке видно.

Вася прочитал.

Прочитал ещё раз.

Покачал головой.

Совсем девчонка от корней оторвалась.

Столько лет за границей — и имя собственное забыть не мудрено.

Хорошо, что Вася рядом. Вася и чёрная шариковая ручка.

Одна буква. Всего-то и делов.

Вася выпрямился. Посмотрел на исправление. Кивнул. Аккуратно получилось. Почти не видно, что исправлено. Почти.

Говорить Алеське об ошибке он не стал. А зачем девчонку расстраивать? Тем более что она такая довольная от окошка прибежала, с таким видом счастливым папку подхватила и передала — не по-людски о всякой там орфографии беседы заводить.

На улице было то же самое небо, что утром.

Всё ещё не решило — пасмурное оно или нет. Висело себе и висело, серо-белое, с просветами, которые то появлялись, то затягивались обратно. Вася на него посмотрел. Небо смотрело в ответ без особого интереса.

Алеся шла впереди. Быстро. Не убегала — нет. Просто всё шло, как ей думалось, по её давно намеченному плану.

Вася смотрел на неё. Смотрел и любовался.

Романыч думал про вафли.

Это случилось само собой — вафли просто появились в мыслях, без приглашения, как появляются вещи, которые стали привычными и поэтому возникают, когда всё остальное успокаивается. Вафли были здесь хорошие.

Они свернули на знакомую улицу.

Их улица — Вася её так уже называл про себя, ИХ улица, хотя она была не их и никогда таковой не будет, но называл.

Он огляделся по-хозяйски.

— Нормально тут.

— Терпимо, — дала волю сарказму Алеся.

— Жить можно.

— Нужно, Вася. Нужно жить, а не выживать. Ты здесь разве этого не понял?

Вася хотел было уже согласиться. И ведь всё к тому шло. Алеська тут — вон какая красавица. Романычу вафли по душе пришлись. И его, Васю, предательски лишили права на свой родной дом.

И тут — граффити.

Большое. Свежее. Краска яркая, живая, не тронутая дождём и временем. Буквы крупные. По-французски.

— Лесь? — Вася кивнул на стену, — чего написано?

Алеся посмотрела на граффити. Большие яркие буквы, аккуратные, явно не первый раз человек рисовал, умел. Прочитала.

— Никто не в силах забрать твоё, — сказала она.

Автоматически. Не подумав. И сразу поняла, что сказала. Посмотрела на Васю.

Вася стоял и смотрел на граффити. Молча.

Сигнал.

Вот он, на стене — синим по белому, крупными буквами, специально написан, чтобы именно он, именно сейчас прочитал.

— Вася, — сказала Алеся осторожно.

Вася не ответил. Смотрел на стену.

— Вася, это просто граффити. Их тут везде. Это ничего не значит. Это просто кто-то нарисовал просто так, просто потому что

— Алеська, — Вася едва ли не шептал.

— Да.

— Замолчи на секунду.

Алеся замолчала.

«Никто не в силах забрать твоё».

— Это знак, — сказал он.

— Вася

— Нет, — Вася поднял руку, не грубо, просто поднял, — это они там себе решили, что могут у меня Родину забрать, а я им не позволю. Васю из Алупки какой-то там бумажкой не перешибить.

Алеся слушала.

— Вот написано, — Вася кивнул на стену, — никто не в силах забрать твоё. Моё. Дворик мой с канализационным люком, куда мы Жеку засовывали. Карбид в лужах. Ларёк, где я Хубу-Бубу купил и ею же подавился — чуть не сдох. Это не забирается. Это — моё. Понимаешь?

Алеся смотрела на него.

— Понимаю, — сказала она тихо, поправляя бело-красно-белую ленту на запястье.

— И вот ещё чего, — Вася повернулся к ней, — я Деда спас. Это факт установленный. Я его от покушения уберёг, от заговора, от злого умысла западных партнёров. Я это сделал. Я. Из Алупки. На свои деньги, без командировочных, без довольствия, без благодарности официальной. Я сделал — и мне за это гражданство отобрали. Это справедливо?

— Не совсем так, Вась, — несмело начала Алеся.

— Правильно. Всё совсем не так. И вот написано — никто не в силах забрать. Это значит — надо вернуть. Самому вернуть. Понимаешь, к чему я?

Алеся поняла. И даже икнула от понимания.

— Вася, — сказала она, и у неё аж ноги подкосились.

— Мне надо встретиться с Дедом, — обрёк всех на продолжение приключений Вася, — лично. Он мне должен. Это честно. Это по-мужски.

— Васенька.

— Васенька — это мой племяш. А я — Вася. Вася из Алупки. Чего? Я не прав? Неправильно что-то говорю?

Алеся смотрела на него.

— С точки зрения твоей логики, — сказала она медленно, — всё правильно.

— Вот, — Вася кивнул с удовлетворением человека, которого наконец поняли верно, — значит надо встречаться. Только вот как? Но это решаемо. Я решал вопросы и посложнее.

И пошёл к подъезду.

Романыч семенил за ним.

А вот Алеся стояла. Она смотрела на граффити и поверить не могла что именно Вася сможет пробудить в ней то, что она так старательно, давно так прятала в себе. Даже не прятала — пряталась.

Могла ли она подумать в тот день в поезде, что два совершенно оторванных от реальности россиянина не только наведут такого шороха в центре Европы, но и дадут ментального пинка ей самой? Алесе даже как-то совестно стало, что она так жестоко развела их на бабки. Впрочем, весьма удобные туфли помогали с этим порывом совестливости справиться. В конце концов, она ж их на улицу не выгнала. Не туфли, конечно же. А Васю с Романычем.

Романыч остановился у подъезда.

Обернулся. Посмотрел на Алесю, которая всё ещё стояла у граффити. Потом на Васю, который уже тянул дверь на себя и что-то бормотал про план и логистику и необходимость изучить маршруты.

Смешные они — молодёжь. Настоящие. Это их время. Они ещё могут что-то там изменить. Главное понять — где это «там» и что это «что».

Романыч придержал дверь для Алеси — она наконец оторвалась от граффити и пошла к подъезду. Он смотрел на неё. Серьёзно. Без улыбки. Но с теплотой в глазах. Он-то понимал, что девчонка ещё не понимает, насколько притягательным может быть стихийное бедствие с кодовым именем «Вася из Алупки».

Алеся посмотрела на граффити последний раз.

Потом вошла в подъезд.

Дверь закрылась.

Часть Вторая. Вася из Алупки по ту сторону санкций