Разбитая жизнь, или Волшебный рог Оберона

© Беляков С.С.

© Бондаренко А.Л., оформление

© ООО “Издательство АСТ”

Валентин Катаев и его Одесса

“Детство” и “Отрочество” Льва Толстого. “Детство Багрова-внука” Сергея Аксакова. “Другие берега” Владимира Набокова. “Детство” и “В людях” Максима Горького. На полке с этими книгами стоит и катаевская “Разбитая жизнь, или Волшебный рог Оберона”.

Но книги Толстого, Аксакова, Набокова написаны бывшими барчуками, детьми богатых помещиков. Жизнь Алеши Пешкова и его странной семейки – мир русского мещанского сословия, тоже давно ушедший. А вот жизнь обеспеченного интеллигентного горожанина начала XX века даже современному читателю еще понятна и в чем-то близка. Именно в такой семье родился Валентин Катаев.

Род Катаевых происходил из Вятской земли. Биограф писателя Сергей Шаргунов нашел, что первое сохранившееся в архиве упоминание о некоем посадском человеке “Ондрюшке Мамонтове, сыне Катаеве” относится к 1615 году. Его потомки пошли по духовной стезе. Катаевы стали династией священников, что было делом обычным. Духовное сословие было достаточно замкнутым. Сыновья священников в свою очередь становились священниками или дьяками. Дед Валентина Катаева, о. Василий, служил в Свято-Троицком кафедральном соборе Вятки. Однажды он отправился исповедовать умирающего, но провалился под лед замерзшей реки Вятки. Спасая святые дары для последнего причастия, он вымок в ледяной воде. Переохлаждение спровоцировало болезнь – “гнилую горячку”, от которой он умер в марте 1871 года. У отца Василия осталось три взрослых сына. Старший (Николай) и средний (Петр) окончили духовную семинарию[1], но священниками не стали. Младший (Михаил) сразу пошел на физико-математический факультет. Их путь типичен для того времени. Духовное сословие во второй половине XIX века стало одним из основных источников для новой социальной группы – разночинной интеллигенции. Она не вписывалась в официальную сословную структуру, но отличалась своим бытом, нравами, идеалами, образом жизни. Все три брата Катаевы переехали в Одессу. Петр Васильевич Катаев окончил там историко-филологический факультет Новороссийского университета, дополнив духовное образование светским.

Петр Васильевич начал преподавать в женском Епархиальном училище и в Юнкерском училище. В 1886 году он женился на девятнадцатилетней Евгении, дочери генерал-майора Ивана Елисеевича Бачея.

Род Бачеев или Бачеенко известен, по крайней мере, с середины XVII века, когда в реестре Яготинской сотни Переяславского полка появляется имя козака Войска Запорожского Кузьмы Бак(ч)еенко. Это было время Хмельнитчины, или, как сейчас ее называют на Украине – Козацкой революции. Войско Запорожское подняло восстание против господства польской шляхты. После многих побед и поражений, украинские козаки перешли “под высокую руку” русского царя Алексея Михайловича. В этих исторических событиях козак Бачеенко (Бачей), вне всякого сомнения, участвовал. Его потомки до начала XVIII века были также простыми козаками. Материальное положение Бачеев заметно улучшилось в первой половине XVIII века, когда козак Николай Иванович Бачей купил “прадедовские земли” у другой козацкой семьи. А его сын Алексей Николаевич Бачей (Олексій Миколайович) в 1777 году стал значковым товарищем. Это уже довольно высокий ранг, который относился к козацкой старшине. Значковый товарищ хотя был и ниже сотника, но подчинялся не сотнику, а непосредственно полковнику. Значковые товарищи хранили полковые знамена и хоругви сотен. Они же могли руководить отдельными отрядами и выполнять другие поручения полковников. Сыном этого Алексея был Елисей Бачей, русский офицер, участник войны 1812 года и заграничного похода русской армии. В 1846 году Сенат утвердил за Бачеями дворянство. Елисей и его дети были внесены в Родословную книгу Полтавской губернии.

Так что дед Валентина Катаева, Иван Елисеевич, был потомственным дворянином. Дворянство в России наследовало по отцовской, а не по материнской линии. Петр Васильевич Катаев дослужился только до звания надворного советника, которое давало не потомственное, а личное дворянство. Поэтому маленький Валентин Катаев и его брат Женя (будущий писатель Евгений Петров) были дворянскими детьми, но не дворянами. Это, впрочем, никак не мешало им в жизни. Сословная система в России доживала последние годы.

Евгения Ивановна, мать братьев Катаевых, умерла, когда Вале пошел шестой год, а Жене – четыре месяца. Детей воспитывали отец и тётя с материнской стороны – Елизавета Ивановна, специально приехавшая из Екатеринослава. Описание этой яркой женщины читатель найдет в книге.

Вятская родина предков была известна Валентину Петровичу по рассказам отца. Только по ним он и мог себе представить “бревенчатый городской вятский дом с усадьбой, где жила семья протоиерея, баню”. Но далее писатель оговаривается, что “настоящую русскую баню с кирпичной печкой, полками, предбанником, береговыми вениками” он никогда не видел. Не было таких бань в Одессе. В Одессе были “бани Исаковича”, “с номерами, куда папа водил нас, детей, купаться в том случае, если квартира была без ванны”.

Как ни представляй себе дедовскую вятскую усадьбу и русскую баню, они будет иметь значения не больше, чем описания острова сокровищ у Стивенсона, или трущобы лондонского Ист-Энда в романах Диккенса. Подлинной родиной Катаева были Одесса и ее окрестности, и шире – юго-запад Новороссии: от Бессарабии до Екатеринослава.

Интересно, что и во внешности братьев Катаевых, и в их характере возобладали не северные, вятские, великороссийские черты, а именно южнорусские, но уже не украинские. Бачеи давно обрусели. Козаки стали русскими военными, офицерами[2]. Валентин и Евгений были ярко выраженными южанами. Оба – красивые брюнеты, темпераментные, энергичные.

Голос Евгения не успели записать: младший брат не дожил и до сорока лет. Валентину повезло больше. Он проживет восемьдесят девять лет. Уцелеет на Первой мировой и на Гражданской войне. Выживет в застенках одесского ЧК. Сделает великолепную карьеру в русской советской литературе. Его книги включат в школьную программу. Его пьесы будут идти во МХАТе и на Бродвее. Он получит Орден Ленина, звание Героя Социалистического Труда и много других наград. Двум персонажам его повести “Белеет парус одинокий” поставят памятник в Одессе. И до глубокой старости Катаев сохранит колоритный, густой одесский говор. На сохранившихся видеозаписях видно и слышно – перед нами не просто южанин, а подлинный одессит.

“Многие бы хотели родиться в Одессе, но не всем это удается”, – писал Леонид Утёсов. Больше ста лет поэты, прозаики, музыканты, артисты покидали Одессу, чтобы сделать карьеру в Петрограде и Москве. Столичными знаменитостями стали Исаак Бабель, Юрий Олеша, Эдуард Багрицкий, Леонид Утёсов, Илья Ильф и брат Валентина Катаева Евгений Петров, а позднее – Михаил Жванецкий, Роман Карцев и еще многие. В чужих и холодных столичных городах они вспоминали родной город как покинутый рай, прекрасный город у ласкового, теплого моря. Они и создавали миф об Одессе.

“Если бы Одесса была не самым лучшим городом в мире, разве я не любил бы ее? Может быть, немножко меньше, но любил. А так как она все-таки самый лучший город, то сами понимаете…”, – говорил и писал всё тот же Утёсов. И миллионными тиражами расходились его грампластинки с песней, сочиненной одесситом Модестом Табачниковым на стихи одессита же Семена Кирсанова:

Но вот другой одессит, Владимир Жаботинский, писал в 1903 году: “Я не знаю в Одессе ни одного интеллигента, который не жаловался бы на одесскую скуку; и не встречал ни одного приезжего, который через месяц не завопил бы: «Как у вас в городе скучно!»” Это напечатано газетой “Одесские новости” от 10 сентября 1903 года. “Большое видится на расстоянии”. Впрочем, Жаботинский написал эти строки в Риме.

Одесса прожила и проживает до сих пор исторический цикл, сходный с теми, которые прожили итальянские средневековые города. Венеция. Генуя. Неаполь. Сначала расцвет экономический. Торговый город сказочно богатеет, приобретает известность далеко за пределами страны. В гавани тесно от кораблей. Портовые грузчики не успевают разгружать торговые суда. Затем богатые люди начинают застраивать родной город роскошными дворцами и величественными храмами. Они приглашают лучших архитекторов, а затем и художников, скульпторов, чтобы наполнить свои дворцы шедеврами искусства. За расцветом экономическим следует расцвет культуры. Он по инерции продолжается и в то время, когда городская торговля приходит в упадок, а потомки оборотистых буржуа вкладывают деньги в недвижимость, превращаясь в новых графов и герцогов. Проходит еще время, некогда вольный город становится частью какой-нибудь новой империи или королевства. А его дворцы и храмы превращаются в музеи, привлекающие толпы туристов. Одесса, в отличие от Венеции и Генуи, так и не стала вольным городом, если не считать нескольких недель Одесской советской республики, созданной большевиками зимой 1918-го. Но под их властью не было ни воли, ни торговли. Одесса оставалась частью Российской империи, потом Советского Союза, независимой Украины. В этом она похожа не на Венецию, а на Неаполь, который тоже находился под властью то испанских, то французских, то итальянских королей.

Золотой век одесской торговли, эпоха порто-франко, когда город и порт был свободной экономической зоной, пришлась на первую половину позапрошлого века. Тогда Одесса и стала важнейшим центром хлебной торговли. Об Одессе как о городе сказочных богатств мечтает бальзаковский отец Горио: “…я оставлю в наследство миллионы! Честное слово! Я поеду в Одессу делать вермишель”. Это написано в 1832-м. За десять лет до этого в Одессе жил Пушкин. Но Пушкин никак не одессит. До Бабеля, до Катаевых, Ильфа и Утесова оставалось еще много-много лет. Во второй половине пятидесятых Одесса лишилась статуса порто-франко, но городу это не повредило. Развитие капитализма в пореформенной России, строительство железных дорог способствовали процветанию бизнеса. Одесса на рубеже XIX и XX веков – один из крупнейших городов Российской империи. По численности населения она уступает только Петербургу, Москве и Варшаве: 405 041 человек, согласно первой всероссийской переписи населения 1897 года.

Хотя именно Валентин Катаев замечает, что Одесса в начале XX века уступала Екатеринославу, который “в техническом отношении был городом более передовым: электрические звонки, телефоны, электрическое освещение в домах и на улице, даже электрический трамвай, нарядные вагончики которого бегали вверх и вниз по главному бульвару города, рассыпал синие электрические искры и наполняя всё вокруг звоном и виолончельными звуками проводов”. Для мальчика из Одессы всё это оказалось в новинку.

В Киеве маленький Валентин Катаев чувствует себя провинциалом, хотя Одесса превосходила Киев численностью населения. Но территориально Киев был больше за счет своих роскошных садов, к тому же он “бурно богател и строился”. Валентин, брат Женя и отец с удивлением “задирали головы вверх, считая этажи новых кирпичных домов, нередко восьми- и даже десятиэтажных”. В их родной Одессе такого не было.

А когда в 1914 году Турция закроет Босфор и Дарданеллы и начнет войну против России, коммерческая Одесса и вовсе потеряет свое значение. Одесса еще долго не увидит у себя торговых судов из Ньюкасла, Портсмута, Марселя, Ливорно, Порт-Саида. Из одесского порта в море будут выходить эсминцы и крейсера – сражаться с турками и немцами, или рыбацкие шаланды – ловить скумбрию и кефаль.

В это время Валентин Катаев уже печатал в одесских газетах свои первые стихи и учился литературному мастерству у Ивана Бунина. Первые публикации появились у Юрия Олеши и Эдуарда Багрицкого. А юный Исаак Бабель отправится в Петроград, где так напишет в своих “Листках об Одессе”: “Подумайте – город, в котором легко жить, в котором ясно жить. Половину населения его составляют евреи…” Так появится еще один миф об Одессе.

Евреи составляли в то время не половину, а треть населения Одессы. Но, читая Бабеля, можно подумать, будто вся Одесса была одним гигантским штетлом – еврейским местечком. На самом деле, таким местечком была знаменитая Молдаванка – один из районов Одессы. Далеко не центр в то время, но уже давно не предместье, даже не окраина. Лучше всего написал о Молдаванке Бабель, но он был писателем, а не этнографом. Автор “Одесских рассказов”, конечно, романтизировал и приукрасил Молдаванку, превратил ее в мир красочный, карнавальный. Точнее будут ироничные и горькие слова рабби Моталэ из “Конармии”: “Благочестивый город <…> звезда нашего изгнания, невольный колодезь наших бедствий!” “Благочестивый город” – это откровенное издевательство. В глазах религиозного еврея из местечка, Одесса – город тех евреев, что забыли или забывают Бога и Тору. Молдаванка на самом деле была довольно бедным районом, добровольным еврейским гетто. Добровольным, потому что вся Одесса входила в черту оседлости, но многие районы имели именно национальную специфику. Свои селились рядом со своими. На Молдаванке жили евреи, в Слободке – бедные русские (в центре – богатые русские), на Пересыпи – украинцы.

В 1936 году Валентин Катаев написал самую знаменитую свою повесть – “Белеет парус одинокий”. О детстве Пети Бачея в Одессе, на фоне революционных событий 1905 года. Катаев подарил герою и свою биографию, и фамилию матери. В этой повести есть и революция, и броненосец “Потемкин”, и описание еврейского погрома, жертвой которого едва не становится интеллигентная семья Пети. Ничего похожего мы не найдем в “Разбитой жизни”. Знаменитая Малая Арнаутская улица кажется герою очень далекой, хотя “на самом деле она находилась совсем близко. Попадая на эту улицу, мы сразу погружались в мир еврейской нищеты со всеми ее сумбурными красками и приторными запахами”. Мельком упомянуты “молодые евреи в куцых лапсердаках, подпоясанных веревкой”, да еще еврей в лавке, купивший у мальчика дорогой географический атлас. Эта тема – периферийная для Катаева.

Для друга Валентина Катаева, Юрия Олеши, Одесса была, в первую очередь, частью Европы. “Этот город сделан иностранцами”, – писал Юрий Карлович. Мальчик из польской семьи, он думал, мечтал не столько о Польше, сколько вообще о Европе. И с удовольствием отмечал, как много европейского в родном городе: “Ришелье, де Волан, Ланжерон, Маразли, Диалегмено, Рапи, Рено, Бонифаци – вот имена, которые окружали меня в Одессе – на углах улиц, на вывесках, памятниках и оградах. И даже позади прозаической русской – Демидов – развевался пышный парус Сан-Донато”. Катаев этого не отрицает, но оценивает иначе. Впервые попав в кинематограф, он думает не о братьях Люмьер, не о чудесах западной техники. Он чувствует “прилив патриотизма, гордость за успехи родного, отечественного кинематографа”. Олеша увлекался спортом, играл в футбол. Он с удовольствием замечал: “Спорт – это шло из Европы”. Один из самых ярких эпизодов “Разбитой жизни” связан как раз со спортом, а именно – с велогонкой на треке. Герой вместе со своим знакомым, Борей, пришел посмотреть на состязание между британцем Макдональдом, немцем Бадером и русским гонщиком Уточкиным. Во время гонки был момент, когда казалось, будто Уточкин проигрывает, что ему не догнать уходящего вперед немца: “…мне было жалко и себя, и Борю, и Уточкина, и нашу родину Россию, и гривенники, потраченные на входной билет”, – вспоминает Катаев. Олеша тоже любил и высоко ценил Уточкина, но он никогда бы так не написал, хотя восхищался им не меньше Катаева. Уточкин был для Олеши не представителем России, а просто выдающимся спортсменом.

Можно было бы заподозрить Катаева в желании выслужиться перед властью, недаром же он много лет был преуспевающим советским писателем. И в прежних книгах он не забывал подчеркнуть, какой замечательной была Октябрьская революция, как обязан он советской власти и т. п. Даже в “Траве забвения” еще есть такие политические реверансы. Ничего подобного в “Разбитой жизни” я не нахожу. Это удивительно, но Катаев написал в далеком советском 1973-м книгу, совершенно несоветскую. А как же 1905 год, а где же броненосец “Потемкин”? Где пламенные революционеры? Вместо них – лишь странный рассказ о двух загадочных дамочках, снимавших комнату у Катаевых. Готовили на спиртовке, ели чайную колбасу, читали социал-демократические брошюры – и почему-то долго не открывали, когда отец героя попросил у дамочек документы для регистрации в полиции. И не ясно: кем были эти дамочки, почему долго не открывали? Они – революционерки, прятали запрещенные книжки? Но таких легчайших намеков между строк, пожалуй, будет маловато для классической советской литературы.

Так что русский патриотизм Катаева в этой книге впервые совершенно очищен от лояльности советской власти. Возможно, он стал таким, потому что Петр Васильевич Катаев с сыновьями жил ближе к центру города, где преобладали русские, православные. Валентин, скорее всего, был атеистом, но красота православного богослужения ему нравилась. Причастие ассоциировалось не с телом и кровью Христа, а с вином: “Уже само причащение как бы вводило нас в мир легкого, божественного опьянения. Поднявшись по ковровой дорожке, закрепленной медными прутьями, по двум ступенькам клироса, я останавливался перед молодым священником с золотистой бородкой, который в одной руке держал святую чашу, а в другой – длинную золотую ложечку, называемую по-церковнославянски «лжицею»”. Олеша смотрел на этот мир со стороны: “У них колокола с их гигантскими лопающимися пузырями звука, у них разноцветные яйца, у них христосование… У них солдаты в черных с красными погонами мундирах и горничные с белоснежными платочками в руке…” А для Катаева именно этот мир был своим. Мир русской Одессы сформировал его идентичность, хотя рядом с ней были Одесса еврейская, украинская, польская. А ведь в этом городе жили и турки, и болгары, и греки, и немцы. Но “плавильным” котлом Одесса не стала. Скорее это был “салат”, где разные ингредиенты находятся рядом, обмениваются вкусами и ароматами, но не растворяются друг в друге. Русский извозчик, доставив седока на Дерибасовскую, вполне по-одесски говорил тому: “Вы имеете Дерибасовскую”. Еврей-портной мог сказать сбившемуся с дороги заказчику: “Где вы идете?” вместо “Куда вы идете?”. Украинка, вроде мадам Стороженко из давней повести Катаева, зазывала покупательницу, какую-нибудь кухарку: “Мадам, вернитесь! Если эту рыбу вы называете «Нечего жарить», то я не знаю, у кого вы будете иметь крупнее!” Не только к слиянию, но даже к сближению народов это не привело: “Посещали и приглашали поляки поляков, русские русских, евреи евреев; исключения попадались сравнительно редко”, – писал Владимир Жаботинский в своем романе “Пятеро”.

Валентин Катаев давно знал сильные и слабые стороны своего таланта. Он был одним из лучших стилистов русской литературы своего времени. Но создается впечатление, что сюжет и герои ему просто мешали. Даже в детской повести он увлекался бесконечными описаниями морской воды, рыбьей чешуи, жестяной коробочки из-под монпансье. Терялся темп повествования, слабела интрига, зато Катаев тонко и точно передавал ощущение ребенка, который пьет в жаркий день “кипучий стакан” газированной воды “Фиалка” и “пахучий газ бьет через горло в нос”.

Условности художественной литературы требовали конструировать традиционное повествование с завязкой, интригой, развязкой, многочисленными героями. Но модернизм XX века принес новые формы и в литературу. Один из новых способов повествования родился неожиданно. В 1960 году умер Юрий Олеша. В архиве писателя накопилось множество черновиков недописанных сочинений, от задуманного им романа “Нищий” до книги мемуаров, которую Олеша хотел назвать безыскусно и просто: “Воспоминания и размышления” (знать бы маршалу Жукову!). Но всё это осталось даже не в черновиках – во фрагментах, в заготовках. И тогда литературоведы Виктор Шкловский и Михаил Громов придумали такое решение. Собрали самые лучшие и относительно связные фрагменты. Так старатель отбирает золотые крупинки от речного песка. Выстроили, сплавили, соединили в единый текст под названием “Ни дня без строчки”. Его начало получилось связанным хронологически и тематически (детство, Одесса, Москва, Золотая полка), но дальше связи становятся всё более ассоциативными (Удивительный перекресток). Читатель переходит по цепочке ассоциаций от фрагмента к фрагменту. Вот этот принцип организации текста Катаев и взял на вооружение. Нельзя сказать, что Катаев позаимствовал его у Олеши. Сам Олеша не собирался так писать. Катаев просто внимательно прочитал и творчески воспринял книгу, составленную филологами из черновиков своего старого друга.

Свободная организация текста. Столь же свободные отношения с хронологией. Видимая “спонтанность” письма. Вместо единого сюжета – россыпь небольших историй с микросюжетами. Набор крохотных новелл.

Свою новую творческую манеру Катаев назвал “мовизмом”. От французского mauvais – “дурно, плохо”. Это то ли шутка, то ли кокетство. “Мовистские” вещи написаны превосходно, а их автор знал себе цену.

Критик Сергей Чупринин вспоминал, как однажды, как раз в начале семидесятых, кто-то из молодых писателей обратился к Катаеву со словами: “Валентин Петрович, вот вы сегодня лучше всех пишете на русском языке. Скажите, пожалуйста…” “Скажу, – прервал вопрошателя Катаев. – Скажу, что лучше всех на русском языке сегодня пишет Владимир Набоков. Все услышали, нет? Тогда я повторю – и будто в разрядку – НА-БО-КОВ!” И, помедлив, обвел глазами зал: “Я – второй”[3]. Пожалуй, он был прав. Второй в мире русской литературы, и первый в СССР. А ведь этот разговор был уже после “Святого колодца” и “Травы забвения”, но до бестселлера “Алмазный мой венец” и повести “Уже написан Вертер”, уникальной в советской подцензурной литературе.

“Разбитая жизнь, или Волшебный рог Оберона” – самый большой по объему и весьма радикальный образец мовизма. Жизнь “разбита” не в том смысле, в котором разбивается сердце. Прошлое героя, его детство “разбито” на множество эпизодов. От полутора-двух лет, когда мальчик еще носит платье (была в то время такая традиция), до восемнадцати лет, когда он приезжает с фронта под Сморгонью к отцу на побывку. Но историю детства мы видим не последовательно, год за годом, а эпизод за эпизодом. Катаев соединяет их в мозаику, но не в хронологическом порядке. Так, самый трагический эпизод книги – болезнь и смерть матери – поставлен одним из последних. Мать умерла, когда Валентину не было и шести лет. До этого читатель успевает узнать почти всё, что случилось с героем. Его детские приключения, его привычки, характер, его близких – отца, мать, маленького братика Женю и целый мир детства городского мальчика из зажиточной русской семьи начала XX века. Мир людей и мир вещей. Последний был, пожалуй, разнообразнее, чем у ребёнка наших дней. Вместо смартфона, компьютера, игровой приставки – много совсем других “гаджетов”. Волшебный фонарь. Мандолина. Настоящий микроскоп. Кусочек фосфора, который превратил его обладателя в почти настоящего волшебника. Игрушечная паровая машина. Колба для химических опытов, при помощи которой можно было получать настоящий водород. Игрушечная яхта, которую герой увидел у богатого мальчика.

Надо сказать, что даже в совершенно советской, “революционной” повести “Белеет парус одинокий”, а тем более в “Разбитой жизни” Катаев не скрывает, как благополучно жила семья преподавателя епархиального училища. Жена, разумеется, не работает, о таком и речи быть не может. Дети еще маленькие. При этом большая квартира в центре города. Прислуга. Мебель “под черное дерево”. Катаев писал в “Траве забвения”, что она “дешевая”, сосновая. Боюсь, Валентин Петрович несколько оторвался от жизни. Когда он писал свои “мовизмы”, советские семьи стояли в очередях, чтобы купить стенку или шкаф из прессованных опилок. О “дешевой” мебели Катаевых и сейчас написали бы с уважением: “из массива сосны”.

Насколько можно доверять мемуарной прозе Катаева? Настолько, насколько можно доверять именно прозе.

У Валентина Катаева были цепкий писательский взгляд и прекрасная память. “Разбитая жизнь, или Волшебный рог Оберона” содержит множество вполне достоверных деталей быта и нравов того времени. По этой книге можно изучать историю повседневности. Читатель узнает о жизни в Одессе, да и вообще на юге дореволюционной России – больше, чем из монографии иного историка.

Другое дело – сюжеты и герои небольших новелл, составляющие эту книгу. Скорее всего, большинство вполне достоверны. Но не все. Проза Катаева – не документальная. Он никогда не отказывался от права писателя выдумывать, сочинять. В “Разбитой жизни” Катаев даже подчеркивает это.