Разбитая жизнь, или Волшебный рог Оберона
- -
- 100%
- +
Небо уже стало заметно белеть, когда послышался густой кашель – судя по звуку, кашлял бородатый человек, – и на мокрой от росы палубе появился пожилой дядька в подштанниках и суровой холщовой рубахе. Зевая и крестя рот, дядька подошел к борту, и мы услышали звук струи, падавшей дугой через борт прямо в воду лимана.
Помочившись, дядька снова зевнул, перекрестился, немного покряхтел и посмотрел туда, где на краю неба начинала обозначаться заря. Он попробовал рукой направление ветра, остался недоволен и потихонечку, по-стариковски выругался по матери.
Юрка не сдержался и, закрыв себе рот ладонями, еле слышно хихикнул. Я ткнул его в бок локтем и шепотом приказал ему замолчать. Но было уже поздно. Старик услышал нашу возню и приподнял край брезента.
– А ну, что это за злыдни забрались на мой дубок? – сказал он сердито.
– Дяденька, – жалобно захныкал Юрка.
– Я тебе дам такого дяденьку, что ты у меня быстро очутишься в участке. Тоже мне нашлись жулики, лазить по чужим дубкам. Что вы тут не видели?
При свете занимающегося дня он рассмотрел нас, с удивлением увидев, что мы – два маленьких десятилетних гимназиста.
– А еще гамназисты! – с укоризной сказал он. – Чему вас там, в вашей гамназии, учат только!
– Дяденька, – сказал Юрка, – мы хотели, чтобы вы нас взяли с собой на вашем дубке до Одессы. Там нас ждут родители и очень беспокоятся, а у нас нет денег на проезд на пароходе.
– Возьмите нас, дяденька, – сказал я гнусно-подхалимским голосом.
– Я бы вас, конечно, взял, – сказал хозяин дубка, подумав, – отчего не взять? Да мой дубок снимается сейчас не в Одессу, а до Голой Пристани за кавунами, а уже оттуда – если даст бог ветер – зайдем в Одессу, да и то не наверняка.
Он осмотрел нас доброжелательно – маленьких, мокрых от росы, дрожащих, – и сказал:
– Чего ж вы, гамназисты, мерзнете тут под брезентом. Просю вас до меня в каюту, там будет теплее.
Мы пошли следом за стариком и очутились в маленькой, совсем крошечной каютке, сплошь обклеенной изнутри, как солдатский сундук, разными картинками, кусками обоев, старыми стенными календарями, газетами и дамскими выкройками из “Нивы”. В углу – над деревянной койкой, застланной лоскутным одеялом, с зеленым сундучком в головах, – виднелся большой темный образ святого Николая Мирликийского, покровителя моряков, с седой бородой, коричневой лысиной и строгими глазами. Перед иконой горела маленькая синяя лампадка.
– Седайте, – сказал старик, подвинув нам две обыкновенные кухонные табуретки, а сам, кряхтя, уселся на свою койку.
– Так что вам не имеет смысла идти со мной до Голой Пристани, а лучше вы наведайтесь до старшего помощника парохода “Васильев”, может, он поверит вам до Одессы в долг, а до старшего помощника парохода “Тургенев” лучше не суйтесь; он известная на всё Черноморское пароходство собака. Но у меня до вас, господа гамназисты, есть одна покорная просьба, как бы сказать – прошение. Как вы есть люди просвещенные, грамотные, имеете в Одессе приличные знакомства, то сделайте для меня доброе дело, похлопочите в управлении торгового порта, чтобы мне выправили диплом штурмана на право каботажного вождения дубков и других малых парусников, а то, верите, я прямо-таки совсем прогораю: приходится держать специального штурмана, а он для меня всё равно что пятое колесо. Сколько раз я уже обращался в управление Одесского порта, три раза сдавал экзамен, плаваю в море сорок один год, а бумагу на штурмана мне не дают. Вот вы, молодые люди, гамназисты, образованные, ответьте мне: где тут справедливость? И есть ли она в нашей империи? Пять раз я подавал заявление, и пять раз мне заворачивали его обратно.
– А экзамены сдавали хорошо? – строго спросил я, принимая несколько начальственный вид.
– Сдавал на “отлично”, – ответил хозяин “Святого Николая”, и вытер туго согнутым указательным пальцем слезу.
– Тогда это безобразие! – воскликнул я в сильнейшем негодовании.
– Настоящее безобразие, – подтвердил старик. – Я уже два раза писарям хабара давал – и ничего! Не дают бумагу. Так я вот что вас прошу, молодые люди: у вас, верно, там, в Одессе, есть какие-нибудь знакомые в портовом управлении, может, ваши товарищи, гамназисты, дети какого-нибудь портового начальника. Сделайте для меня это дело – буду за вас кажин день молиться святому угоднику Николаю, чтобы он вам послал в жизни счастье.
Старик вынул из сундучка написанное писарским почерком прошение.
– Шестое прошение подаю, – сказал он, пожевав свои седые усы. – Помогите старику. Найдите за ради бога ход к портовому начальству, потому что без хода я так и пропаду!
Я вспомнил, что у нас в гимназии учится сын начальника порта, и выразил уверенность, что мне удастся помочь старику.
– Бог вас наградит, – со слезами на глазах сказал старик и вручил мне прошение. – Передайте в собственные руки. Мое фамилие Бондарчук, меня в портовом управлении каждая крыса знает. Христом прошу.
На прощание мы с Юркой обнадежили старика.
– Сделайте дело, я вам трояка не пожалею, – шепнул с таинственным видом Бондарчук.
– Как вам не стыдно! – сказал я с жаром. – Мы вам и так сделаем, потому что с вами поступили несправедливо. А ваших трех рублей нам не надо.
– И дурак, – голосом грызуна сказал за моей спиной Юрка, но я двинул его локтем, и он прикусил язык.
Уже взошло горячее солнце. Экипаж “Святого Николая” – три человека, спавшие в разных местах на палубе, – проснулись и, зевая, стали готовиться к выходу из Днестровского лимана в море: начинался утренний бриз.
Мы попрощались с Бондарчуком и провели прелестный день в Аккермане: купили на базаре несколько саек, две тараньки, маленькую ароматную дыньку канталупку и спустились в винный погребок, еще пустой и прохладный в этот ранний час. Мы устроились за столиком, покрытым клеенкой, и на последние шесть копеек купили немного кислого бессарабского вина, сильно разбавили его водой и отлично позавтракали, налив остатки разбавленного вина в свою походную фляжку.
Целый день мы шатались по малоинтересному, пыльному, скучному Аккерману, по его городскому саду, где на почти выгоревших от зноя газонах в виде украшения были расставлены маленькие фаянсовые гномы в красных колпаках и вокруг них цвели кустики ночной красавицы.
От нечего делать мы с Юркой поссорились на всю жизнь, в знак чего показали друг другу большие пальцы, и я поклялся больше с ним не водиться и никогда не брать его в компанию. Отвернувшись друг от друга, мы спустились в порт, где дымил пароход “Васильев”, готовый к отплытию в Одессу. Уже в воздухе пробасил третий гудок, состоящий из одного очень длинного и после него трех совсем коротких, резко обрубленных гудков. Мы поднялись по сходням и, жалобно повесив головы, остановились перед старшим помощником, тут же, у трапа, продававшим билеты.
– А ну, габйлки, давайте деньги или марш с парохода обратно на пристань.
– Дяденька, – сказал Юрка, вытирая слёзы, – мы потеряли деньги, а дома в Одессе нас ждут больные престарелые родители и ужасно беспокоятся. Поверьте нам в долг!
Старший помощник осмотрел нас с ног до головы – маленьких, стриженых, с блудливыми глазами – и потребовал предъявить гимназические билеты. Пришлось их предъявить, и старший помощник прочел вслух первый параграф наших правил: “Дорожа своей честью, гимназист не может не дорожить честью своего учебного заведения”. Старшему помощнику стало скучно, и он сказал:
– Хорошо. Пусть будет так, можете ехать на нижней палубе, только чтобы у меня не лазить в машинное отделение, на пол не плевать и вести себя скромно. Но имейте виду: я вас везу не даром, а в долг. В Одессе вернете пароходству тридцать копеек.
…Пароход “Васильев” конкурировал с “Тургеневым”, и конкуренция между этими двумя пароходами – белым и черным – дошла до того, что билет от Аккермана до Одессы уже стоил только пятнадцать копеек, или, как у нас, говорили, “злот”…
Мы горячо поблагодарили помощника и дали ему честное благородное слово вернуть деньги, в знак чего за неимением поблизости церкви перекрестились на старую турецкую крепость. Скоро “Васильев” отдал концы, и началось наше возвращение в родной город, хоть и не под парусами, но всё же на бойком белом пароходике, который хлопотливо избивал красными плицами на редкость тихое, прозрачное и красивое Черное море, и мы чувствовали себя во всех отношениях молодцами.
Хорошее настроение немного портил старший помощник; время от времени он подходил к нам и, зловеще нахмурившись, напоминал, чтобы мы по приходе в Одессу не забыли ему отдать тридцать копеек.
…мы обогнали двухмачтовый дубок “Святой Николай”, который со своими старыми, темными парусами, надутыми ветром, неторопливо пенил красивые черноморские волны. На корме возле крошечного рулевого колеса сидел на табуретке в рубахе с раскрытым воротом старик Бондарчук и, по-видимому, горестно размышлял о той страшной несправедливости, которую с ним учинили злые люди в управлении Одесского порта. Я помахал ему фуражкой, но он не заметил, и вскоре наш бойкий пароходик, обставив неуклюжий дубок, обогнул белоснежный портовый маяк с медным колоколом, и мы вошли в Одесскую гавань, где в зеркале акватории уже отражался теплый, летний закат…
Не дожидаясь, пока два босых матроса подадут с берега сходни, мы с Юркой прямо с кожуха колеса прыгнули на каменную набережную и, слыша за собой скрипучий голос старшего помощника, кричавшего нам вслед: “Эй, мальчики, смотрите не забудьте вернуть за билеты!” – поспешили в город, уже озаренный огнями фонарей и витрин, такой богатый, уютный, красивый, шумный, наш дорогой город с извозчиками, каретами, велосипедистами, трескучими гранитными мостовыми, открытыми окнами домов, откуда из-за кружевной зелени акаций с черными рожками семян слышались звуки роялей, скрипок и страстных голосов, певших итальянские романсы, может быть, даже “Рассвет” Леонкавалло, всегда вызывавший в моей душе необъяснимый порыв восторженной влюбленности, а в кого – неизвестно.
Видя афишные тумбы, слыша звонки конок, я погружался в очарование города, и мне уже казалось странным, что я куда-то бежал, зачем-то ночевал под виселицей в серебряной полыни, посреди старинной турецкой крепости, сидел, скрючившись, под брезентом на дубке “Святой Николай”, а потом беседовал в тесной каюте со старым моряком, выслушивая его жалобы на человеческую несправедливость, и так далее.
Разумеется, помощника с “Васильева” мы надули – и денег ему не принесли, считая, что пароходство от этого не обеднеет, да и денег не было…
…что же касается старика Бондарчука, то я свое слово сдержал: пошел к товарищу, отец которого был начальником торгового порта, и товарищ повел меня в управление к своему отцу, в громадный кабинет, выходящий окнами на шумный Одесский порт, на эстакаду, по которой катились красные товарные вагоны с бессарабской пшеницей.
Отец товарища оказался добрым коренастым человеком в форменной тужурке, даже, кажется, с погончиками, с орденом на шее, с крепкой серебряной головой, подстриженной ежиком. Он толкнул меня в глубокое, очень удобное кожаное кресло, и я, утопая в нем, произнес горячую речь о несправедливостях, творящихся в управлении портом, и о безобразном случае со старым опытным шкипером, хозяином дубка, который сорок лет проплавал на паруснике, а ему не хотят выдавать штурманское свидетельство, необходимое ему до зарезу.
Начальник порта слушал меня внимательно и даже сочувственно, но вдруг его лицо изменилось, по губам, под усами проползла странная улыбка – не то насмешливая, не то горькая, – и он сказал:
– Погодите-ка, молодой человек. Кажется, я вас понял. Дело идет о хозяине дубка “Святой Николай” Бондарчуке? Не так ли? Мы его хорошо знаем. Вы совершенно правы – это прекрасный, опытный моряк-парусник, его дубок приписан к Одесскому порту, но – поймите! – мы просто не имеем права выдать ему свидетельство, так как это строжайшим образом запрещено законом. Не можем же мы идти против закона. За это, знаете ли, можно и под суд угодить.
– Но почему же? Почему? – воскликнул я из глубины кресла.
– Потому что, к сожалению, он дальтоник, – печально сказал начальник порта. – Разве он вам об этом не говорил?
– Нет, не говорил.
– Ну вот видите. Старик никак не может примириться с этой мыслью.
Заметив по выражению моего лица, что я не совсем представляю себе, что такое дальтоник, начальник порта разъяснил мне сущность дальтонизма: неспособность человека отличать один цвет от другого.
– Подумайте, как же мы можем выдать штурманское свидетельство человеку, который не отличает красного цвета от зеленого, то есть, по существу, красного сигнального огня от зеленого! Ведь в море это дело нешуточное, тут дело пахнет катастрофой, можно потопить корабль, погубить сотни людей.
– Он мне не сказал, что он дальтоник, – пролепетал я.
– Он, – продолжал начальник порта, – хотя и старый, хороший моряк и душа-человек, но непроходимая темнота: не верит в дальтонизм. Он искренне считает, что это всё выдумали врачи, чтобы сорвать с человека хабара.
Признаться, я и сам впервые узнал о существовании дальтонизма.
– А как же дальтоники видят?
– Видят так же, как и мы, но только не различают цветов. Так что, мой молодой друг, к величайшему сожалению, ничего не могу сделать для вашего протеже.
В этот день я долго думал о старом Бондарчуке, о его печальной участи.
…смотреть на мир и не видеть красок!..
Не знать, что волны – сине-зеленые, что солнце на закате и на восходе – красное, а видеть всё вокруг каким-то бесцветным, однотонным, окрашенным: лишь одними оттенками серого и черного. Впоследствии я узнал, что именно таким представляется мир собакам. И, ложась спать, я горячо, со слезами на глазах благодарил бога, в которого я еще тогда верил со всем жаром своей младенческой души, за то, что он дал мне счастье не быть дальтоником и видеть мир во всём богатстве его красок.
Модель Блерио
Как вспомнишь теперь то легкомыслие, ту внезапность, неожиданность для самого себя, с которой в голове моей вдруг, ни с того ни с сего, рождались самые поразительные идеи, требующие немедленного претворения в жизнь, – то не можешь не улыбнуться, а отчасти даже пожалеть, что уже нет в тебе той дьявольской энергии, той былой потребности немедленного действия, пусть даже подчас и весьма глупого, но всё же действия!
Например, история с моделью Блерио.
Почему меня вдруг осенила идея сделать модель аэроплана Блерио? Еще за минуту я даже не думал об этом. И вдруг как молния ударила! И при ее вспышке я во всех подробностях увидел прелестную модель знаменитого моноплана, недавно перелетевшего через Ла-Манш. Причем эта модель каким-то образом была сделана моими руками.
Впрочем, тут же я понял, что делать одному модель Блерио будет скучно, а надо непременно найти себе помощника, и тут же мне почему-то представилось, что лучше Женьки – не моего брата, а другого Женьки, реалиста по прозвищу Дубастый, – мне товарища не найти. И сейчас же как по мановению волшебной палочки на улице появилась фигура Женьки Дубастого, печально возвращавшегося из своего реального училища, где он схватил две двойки и был к тому же оставлен на час после уроков.
С горящими глазами я ринулся к Дубастому и, еще не добежав до него десяти шагов, крикнул на всю Отраду:
– Давай сделаем модель Блерио!
– Давай! – ответил он с восторгом, хотя до этого момента ему никогда в жизни еще не приходила мысль сделать какую-нибудь модель.
Немного поразмыслив и остыв после первого восторга, Женька спросил:
– А зачем?
– Продадим на выставку в павильон воздухоплавания, – немедленно ответил я, сам удивляясь, откуда у меня взялась эта мысль.
– А нас туда пустят без билетов? – живо спросил Женька.
– Конечно пустят, раз мы покажем модель.
– А где мы возьмем модель? – спросил Женька.
– Чудак! – воскликнул я. – Сделаем.
– Сами?
– Сами.
– А с моделью пустят?
– Безусловно!
– Тогда давай.
– Давай ты будешь делать крылья, а я колёса.
– Идет!
Мы тут же – не теряя времени – побежали в подвал дома Женьки Дубастого и быстро нашли там множество всякой всячины, необходимой для постройки модели: молоток, гвозди, моток шпагата, банку клейстера, проволоку, на которой в царские дни развешивались вдоль дома иллюминационные фонарики, обрезки каких-то досок, пилу, куски коленкора, национальные флаги, вывешивавшиеся у ворот по праздникам (они были необходимы для покрытия “несущей поверхности” нашего моноплана), и в числе прочего тюбик универсального клея “синдетикон”, весьма популярного в то далекое-предалекое время.
…”синдетикон” действительно намертво склеивал самые различные материалы, но в особенности от него склеивались пальцы, которые потом очень трудно было разлепить. Этот густой, вонючий, янтарно-желтый клей имел способность тянуться бесконечно, тонкими, бесконечно длинными волосяными нитями, налипавшими на одежду, на мебель, на стены, так что неаккуратное, поспешное употребление этого универсального клея всегда сопровождалось массой неприятностей…
Разумеется, у нас не было никаких чертежей и планов, а мы просто сколачивали модель Блерио большими гвоздями (за неимением маленьких гвоздиков) из наскоро нарезанных щепок. Мы прикручивали к его фюзеляжу крылья, сделанные из проволоки и обклеенные белым коленкором (хотелось бы желтым, но его под рукой не оказалось!), причем всё это тяжелое, неуклюжее сооружение было опутано вонючими нитями “синдетикона”, прилипавшими к пальцам и мешавшими работать.
С большим трудом, хотя довольно быстро – за два дня, – мы построили модель. Не хватало лишь колес. Недолго думая мы содрали колёса с игрушечной коляски младшей сестренки Дубастого Люси и приклеили их внизу передней рамы фюзеляжа. Пропеллер мы вырезали столовым ножом из сосновой щепки и намертво приклеили его впереди с помощью всё того же универсального “синдетикона”.
Мы были восхищены красотой своей модели, казавшейся нам поразительно изящной, в то время как это было чудовищным надругательством над самой идеей летательного аппарата, не говоря уже о неестественных пропорциях. Модель получилась грубой, топорной работы. Единственно, что сближало наше изделие с аэропланом, было то, что он с полным правом мог называться “тяжелее воздуха”. Этим свойством своей модели мы очень гордились.
С трудом дождавшись девяти часов утра, мы с крайними предосторожностями, чтобы не поломать, взяли модель за фюзеляж, который сразу же слегка покривился, и отправились на выставку.
По дороге нас удивило, что прохожие не очень обращают внимание на модель, которая – по нашим представлениям – должна была вызывать общее восхищение. Даже уличные мальчишки с Новорыбной, так называемые “новорыбники”, игравшие возле стены одного из домов в швайку, не перестали играть, а лишь довольно равнодушно посмотрели на модель Блерио, не сделав никаких замечаний. Я думаю, они даже не вполне поняли, что это за вещь, которую мы держим в руках.
Нечего и говорить, что мы пришли по крайней мере за час до открытия выставки и долго томились возле турникета, поправляя модель, немного деформировавшуюся во время пути, и внося некоторые незначительные изменения в конструкцию моноплана: например, мы более круто изогнули заднюю плоскость и заметно округлили руль.
Рассматривая модель при беспощадном утреннем солнце, мы пожалели, что не смогли вставить в фюзеляж резинку, чтобы пропеллер мог крутиться. Резинка стоила страшно дорого. Ладно, пусть пропеллер не будет вращаться, ведь модель-то не летающая! Конечно, не мешало бы также покрыть поверхность крыльев специальным лаком. Да где его возьмешь?
Наконец, появился выставочный сторож в особой выставочной форме, а затем и кассирша – нарядная дама в громадной шляпе со страусовыми перьями и в кружевных митенках с отрезанными пальцами.
Мы бодро двинулись ко входу, стараясь как можно осторожнее держать модель за крылья, но кассирша выглянула из своей будки и сказала:
– Мальчики, куда вы лезете без билетов? Давайте сначала деньги, а потом – милости просим.
Мы объяснили ей, что идем в павильон воздухоплавания выставлять свою модель, но кассирша повернулась к нам в профиль и захлопнула окошечко. Мы попытались пролезть через турникет, но сторож погрозил нам пальцем и сказал, что позовет городового.
Удрученные неудачей, мы побрели вдоль высокого выставочного забора, пока не очутились где-то на задах выставки, где сначала Дубастый перелез через забор, потом я перекинул ему на ту сторону модель, которая при этом немножко стукнулась крылом о землю, а уж потом следом за моделью с муками и страхом перелез и я. Тут возле стены рос бурьян. Мы присели на ракушниковые камни, оставшиеся от строительства главных павильонов выставки, и немного починили нашу довольно сильно расшатавшуюся модель, насколько было возможно заделав дырку в задней несущей плоскости, проделанную пальцем неосторожного Дубастого. Затем мы отправились разыскивать павильон воздухоплавания – и не без труда нашли его, исходив, вероятно, несколько верст выставочных дорожек, еще пустых в этот час, посыпанных скрипучим дофиновским гравием, среди фонтанов, затейливых павильонов, в открытых дверях которых виднелись разные машины, среди бархатно-зеленых газонов и цветочных клумб с львиным зевом и штамбовыми розами из садоводства Веркмейстера. Выставочные садовники в белых фартуках щедро поливали из их брандспойтов, и радуга светилась в облаке водяной пыли, висевшей над зеленью.
Павильон воздухоплавания представлял собою громадную палатку-шатер из плотного авиационного шелка; его вход был широко распахнут; мы уже собирались войти, но в этот миг перед нами предстал молодой господин с макслиндеровскими усиками, одетый в новомодный клетчатый жакет, брюки галифе и желтые кожаные краги, ладно облегавшие его выпуклые икры. Тугой крахмальный воротничок высоко подпирал его щеки, и шелковый лиловый галстук цвета павлиний глаз с жемчужной булавкой придавал его спортивному виду оттенок богатства и светского шика, что также подчеркивал строгий пробор его зеркально набриллиантиненных прямых волос. Во рту у него дымилась сигара, на которой уже нарос жемчужно-серый пепел, слегка розоватый от внутреннего огня. На мизинце молодого человека блеснул перстень с большим бриллиантом. До сих пор мы видели таких шикарных молодых людей только в карикатурах на страницах журнала “Сатирикон”.
– Что вам здесь надо, жлобы? – спросил он на языке одесских окраин, с непередаваемой интонацией слова “жлобы”.
– Продаем для вашего павильона модель Блерио, – сказал Женька Дубастый, не моргнув глазом.
– Вот эту? – спросил молодой господин, показывая дымящейся сигарой на наш моноплан.
– А чего? – не без нахальства спросил Женька Дубастый. – Восемь рублей дадите?
Молодой господин показал белоснежные зубы, на щеках у него появились девичьи ямочки, и он стал хохотать, пуская из ноздрей сигарный дым.
– Ну хотя бы два с полтиной дадите? – угрюмо спросил Женька.
Макс Линдер продолжал хохотать.
– Так забирайте даром, если вы такие жмоты, – сказал я. – Мы согласны выставить свою модель бесплатно.
Но Макс Линдер не унимался, продолжая звонко и весело смеяться.
Наконец, он передохнул, наморщил свой вздернутый носик и сказал:
– Пошли вон, и чтобы я вас здесь больше не видел!
Тут Женька Дубастый жалобно сказал:
– Хотя бы разрешите нам, дяденька, осмотреть ваш павильон.
– А это – пожалуйста, – покладисто ответил Макс Линдер. – С удовольствием. Только, во-первых, не тащите сюда свою бандуру, а во-вторых, не лапайте экспонаты.
Мы оставили модель Блерио на траве газона под кустом роз и, сняв фуражки, с благоговением, как в церковь, вошли на цыпочках в павильон.
Это был подлинный храм будущего.
…Утреннее солнце, проникая сквозь шелковое полотно шатра, озаряло ярким, но смягченным светом несколько стоящих на полу и подвешенных в воздухе настоящих, больших аэропланов с моторами и сказочно прекрасными пропеллерами из трехслойного полированного дерева с разноцветными переводными картинками фабричных марок. Мы с замиранием сердца узнали летательный аппарат тяжелее воздуха братьев Райт, как бы лежащий на земле, опираясь на некое подобие лыж, его две плоскости горизонтальные и две вертикальные; перед нами стоял на своих толстеньких колесиках с дутыми резиновыми шинами высокий, стройный биплан “Фарман-16”, его латунный бак для бензина сиял, а звездообразный, пластинчатый, стальной мотор фирмы “Гном” мог свести с ума кого угодно своей конструктивной целесообразной красотой; приводили в восторг его загнутые лыжи и передний руль высоты… Несущие плоскости летательных аппаратов из особого авиационного шелкового полотна, туго натянутого на легкие конструкции крыльев, покрытые особым, прозрачным лаком, тонкие стальные тросы, скреплявшие всю легкую и прочную конструкцию аэроплана, ошеломили нас своей мастерской отделкой, аккуратностью, красотой форм. Нам так хотелось потрогать руками гладко обструганные, отшлифованные рейки распорок, сделанные руками замечательных мастеров своего дела, столяров самой высокой марки, из красивых сортов отборного бука, клена, может быть, ясеня… Аэропланы одновременно были и летательными аппаратами, и как бы музыкальными инструментами со звенящими, натянутыми струнами стальных проволок…