Соседи. Книга 1

© Драгомирова К., текст, 2025

© Драгомирова К., Гавриш Ю., иллюстрации на обложке, 2025

© ООО «Феникс», оформление, 2025

© В книге использованы иллюстрации по лицензии Shutterstock.com

Плейлист

• Vas', Margosha – «Бинго»

• Lemaitre, Jennie A. – Closer

• Екатерина Яшникова – «Я останусь одна»

• Mosimann, Peter Cincotti – 2 Young

• OLGA KOUKLAKI, Liset Alea – Hollow Lives

• Nilüfer Yanya – Hey

• Supermassive, Smogy – Reason

• Максим Свобода – «Атлантида»

• Дельфин – «Любовь» (Radio Edit)

• Linkin Park – Somewhere I Belong

• UNTONE CHERNOV – «Неси меня к берегу»

• Peter Cincotti – Make It Оut Alive

• Tommee Profitt, Jessie Early – Will I Make It Оut Alive

• BLVKES – No Time Тo Love

• «Агата Кристи» – «Как на войне»

• Stereophonics – Bust This Town

• Максим Свобода – «Мимо подъездов»

• Lighthouse Family – Run

• Cream Soda & Хлеб – «Плачу на техно»

• Caravan Palace – Lone Digger

• «Сегодня ночью» – «Танцуй»

• «Сегодня ночью» – «Слова те, что были не сказаны»

• Massive Attack, Elizabeth Fraser – Teardrop

• Unlike Pluto, Mike Taylor – Everything Black

• Trettmann – Grauer Beton (Lambert Rework)

• Рavluchenko, Alexey Krivdin – «Река»

• Jules Gaia – Shake Down

• Queen – The Show Must Go On (Remastered 2011)

• Шура Кузнецова – «Молчи и обнимай меня крепче»

• Garbage – You Look So Fine

• Lexy Panterra – Bloodshot

• Екатерина Яшникова – «Проведи меня через туман»

• Ocie Elliott – I Got You, Honey

• Briston Maroney – Under My Skin

• Hooverphonic – Mad About You (2020)

• Алиса – Vaarka

• Placebo – I Know

• Sara Hartman – Stranger In A Room

• Demo Club, Tender – Shrine

• Massive Attack, Hope Sandoval – Paradise Circus

• Andreas Johnson – Glorious

• Corinne Bailey Rae – Like a Star

• Atric, Frida Darko – Blueprint (Short Edit)

• NЮ – «Три дня»

• Ли'са – «Помятые простыни»

• Joywave – Traveling at the Speed of Light

• Shinedown – Beyond the Sun

• Tag Bo Nee – 이누야샤 OST – 시대를 초월한 마음 band ver. 탁보늬 Violin Cover

• «Сплин» – «Прочь из моей головы»

• Sandra – Little Girl

• Shane Alexander – Feels Like the End

• САТИСФАЕР – «В мутной воде» (Verse 1)

• Sounduk – «Близкая»

• ZAPOLYA – «Корабли»

• NЮ – «В сердце»

• Максим Свобода – «Новокаин»

• SHENA? – «Одинокая звезда»

• SHENA? – «Катастрофически»

• СЛОТ – «Круги на воде» (Radio Version)

• «Чичерина» – «Уходя – уходи»

• «в чем дело?» – «Целую»

I. Соль

– Теть Надь, здрасьте! Соли у вас не найдется? «Опять ты, горе луковое? Ты угомонишься когда-нибудь?»

Перед Надеждой, кандидатом филологических наук, преподавателем стилистики русского языка в одном из ведущих вузов страны, стоял сосед по лестничной клетке. Взъерошенный как мокрый воробей, однако преступно бодрый для времени, которое у честного, работающего люда принято называть ранью собачьей. Ни капли смущения в связи с собственным вопиющим поведением на лице его обнаружено не было. Ну, если только граммулечка – под лупой, может, и разглядишь. Если очень постараешься.

Выглядел парень жизнерадостно и энергично, в отличие, как она подозревала, от нее самой, десять минут назад расставшейся с подушкой и одеялом. Да что уж там? Бросить взгляд в зеркало перед тем, как открыть этому обормоту дверь, Надежда успела. И отражение в который раз бестактно намекнуло, что лучшие годы жизни миновали. Дряблые щеки, грузные, опухшие веки и разбегающиеся во все стороны лучики «гусиных лапок», отеки под глазами, кожа в заломах, всклокоченная со сна шевелюра с нитями седины; повидавший всякое, всем своим уставшим видом сообщающий, что свое уже отслужил, халат. И вишенкой на торте – обвисшее пузо, которое и животом-то назвать язык больше не поворачивался. Неотразима! В кавычках, конечно же.

И вот в таком виде она оказалась вынуждена предстать перед гостем. Пусть на пороге стоял человек, выросший на ее глазах – буквально. А, неважно! Надежда относила себя к той породе женщин, которые даже на помойку при параде выходят, к той породе женщин, которые не могут себе позволить явиться пред чужие очи в расхлябанном, разобранном состоянии. А тут… Форменный беспредел! Знает, зараза, что ей в институт к первой паре и что она, стало быть, к шести утра уже проснулась.

И тем не менее!

– Мальчик мой, ты на часы-то смотрел? – прочистив горло, прошептала она недовольно. Самые нехорошие подозрения зароились к этому моменту в потихоньку просыпающейся голове, и наверняка они же отразились во взгляде, которым Надежда негостеприимно окатила «мальчика» сверху донизу. К слову, этому шалопуту намедни тридцать годков стукнуло, мог бы уже и задуматься о своем образе жизни-то. Так что вопрос прозвучал скорее в воспитательных целях, а вовсе не потому, что ее действительно интересовало, смотрел ли Егор на часы в момент, когда его осенила «гениальная» мысль заглянуть за солью к соседям. Да-да, в воспитательных: кто ему еще мозг на место вправит, если не «теть Надь»?

Спустя пару секунд пристального сканирования собранного внешнего вида своего визави ее вдруг осенило:

– Что, не ложился еще?

– Извините, теть Надь. Магазины закрыты, я бы сбегал… – пропустив вопрос мимо ушей, развел тот руками и чуть виновато улыбнулся. Сдержанно и даже скупо, одними уголками четко очерченных губ – в общем, как обычно. Что говорить? По-настоящему открытой, свободной, солнечной улыбки на этом лице Надежда за все двадцать два года их с Черновыми соседства не видела. И это обстоятельство, будучи впервые осознанным лет сто назад – угловатым подростком он еще был, – поразило ее до глубины души. Ко всему постепенно привыкаешь. – М-м-м… Ну так что насчет соли? – непринужденно перекатившись с носков на пятки и обратно, уточнил Егор.

«Ушел от ответа. Как обычно… Вот что мне с тобой делать?»

Взбелениться и послать его по, надо полагать, хорошо известному ему адресу совесть не позволяла: Валя бы очень расстроилась, увидев такое ее отношение к своему ребенку. Вале там, с облачка, видно все. И сам Егор относился к ней, можно сказать, как к родной: притерся за те двадцать с хвостиком лет, что они делят лестничную клетку. Да и… И жаль парня, хоть и вымахал уже, здоровый лоб, и сам о себе позаботиться может, и сочувствие в свой адрес не переваривает. А все равно жаль.

– Есть соль, – сменив гнев на милость, театрально вздохнула Надежда. – Не стой на пороге, заходи.

Запахнув полы халата потуже, в очередной раз отметив, что пора бы заняться собой, отступила на пару шагов вглубь коридора.

– Не, теть Надь, спасибо, – Егор, решительно мотнув лезущими в глаза густыми вихрами, опасливо покосился через ее плечо. – Я тут подожду, а то разбужу еще… ваших.

«„Ваших“? Кота, что ли, в виду имеешь?»

В квартире стояла глубокая, густая тишина, что вовсе неудивительно – в шесть-то часов утра. Даже Корж и тот пока не появлялся в поле зрения своей хозяйки. Ясно все: свил опять себе гнездо в шкафу и дрыхнет, чудовище хвостатое. «Снова платья от шерсти чистить», – мелькнуло смазанной обреченной мыслью в окончательно проснувшейся голове.

Что же до второй… Надежда усмехнулась сама себе: некоторые тут слишком много о своей весьма скромной, следует отметить, персоне думают. В такое время Улю военный оркестр, исполняющий торжественный марш у изголовья ее постели, не разбудит, не то что…

– Егор, ты скоро там? Долго еще тебя ждать? – раздалось вдруг из его распахнутой настежь квартиры.

Внезапно!

Настала очередь Надежды коситься через его плечо, что было затруднительно, потому что ростом природа Егора явно не обделила. Словно считав ее любопытство, он слегка посторонился, и взору Надежды предстала молодая, до безобразия смазливая блондинка – такие фифы имеют обыкновение смотреть на простых смертных с глянцевых обложек модных журналов. Прислонившись к дверному косяку, сложив на груди холеные руки, надув губки и выразительно изогнув напомаженную бровь, красотка буравила взглядом сразу обоих. Одета, и на том, что называется, спасибо. Впрочем, как раз это обстоятельство Надежде странным и показалось – уж зная Егора-то. Степень ее уверенности в том, что данного товарища она изучила как себя саму, стремилась к ста процентам. Ста сорока шести.

Егор даже глазом не моргнул. Весь его нахальный вид сообщал: «Ну же, теть Надь, что вы, меня не знаете? Знаете. Вот он я, уж какой есть. Смиритесь».

– Соф, пять сек! Иди давай, – подбородком подсказал он направление своей гостье. Девушке предлагалось вернуться в квартиру.

– Как-как ты меня назвал?! Повтори! – задохнулась та, багровея щеками и широко распахивая пушистые ресницы.

Егор же свои, наоборот, устало прикрыл:

– Тише… Я просто думал о работе, вот и оговорился. Не кипишуй. Иди, пожалуйста.

«Неисправим…»

– Ма-а-а-м? Кто-то пришел? – А это – сонное, хриплое и не очень, чего греха таить, довольное – раздалось уже из комнаты Ульяны.

Внезапно, дубль два.

Глаза Надежды в этот момент, должно быть, сделались узкими-узкими, потому что Егоровы – круглыми-круглыми, виноватыми-виноватыми. Прямо как у кота из мультика про зеленое чудище лесное, ни дать ни взять. Отступив на шаг в общий коридор, сосед одними губами произнес:

– Извините, теть Надь. Я, наверное, позже зайду…

– Стоять! Все равно всех уже перебудили. Будет тебе соль, минуту обожди.

Кряхтя и ругаясь про себя словами, которые ей, преподавателю стилистики русского языка в одном из ведущих вузов страны, вслух стыдно произносить, Надежда поплелась на кухню. Где-то у нее непочатая упаковка соли этой стоит, вот всю и отдаст. А то завтра снова ни свет ни заря явится, что она, его не знает? Знает! Еще как знает!

Поддев лапой дверь, из комнаты малой в коридор вывалился истинный хозяин квартиры. Неспешно потянулся, в моменте визуально удлинившись вдвое, сладко зевнул во всю свою клыкастую пасть, пощурился лениво на струящиеся через кухонное окно и заливающие пространство солнечные лучи, взглядом властителя оглядел свои владения и наконец соизволил заметить незваного гостя.

«Очень приятно, царь!»

– Привет, Корж, – поприветствовал животину Егор, стараясь звучать как можно тише.

Не то чтобы его беспокоило, что он все-таки помешал Уле мирно досыпать, но вообще-то да. Самую малость. Немножко. Сильно. Он, что бы ни думали о нем люди, был вовсе не из тех, кому такие явления, как чувство вины и стыда, вообще не знакомы. Отнюдь. Такое ощущение, что он с ними родился – по крайней мере, помнит их, сколько помнит себя. Иногда Егор оглядывается назад, в прошлое, и ему вообще кажется, что родился он сразу взрослым. Однако миру, в котором каждому своих забот и головной боли хватает, он привык предъявлять адаптированную, выправленную версию себя под рабочим названием «Чернов 3.0» – от базовой и второй ее выгодно отличает легкость созданного образа, она устраивает самого Егора и более чем устраивает его окружение. Не обремененное эмоцией выражение лица – это к тому же и очень удобно: избавляет его обладателя от лишних вопросов. Вот и закрадываются в чужие головы подозрения, что совести в нем нет.

Такое восприятие ему только на руку.

– Мяу, – с великим достоинством ответил тот.

– Как жизнь?

«Вестимо, получше, чем у тебя», – проступило на наглой кошачьей морде.

Еще бы! Знай себе спи, жри, гадь, ленись, снова спи, пузо подставляй чесать по настроению. Казалось бы, что еще надо? Но это коты и некоторые экземпляры рода человеческого так считают. А Егор считал иначе. Распробовав вкус жизни, он понял, что от нее надо брать все, на что она соизволила расщедриться, а вот такое унылое существование – это просто преступление против себя.

Впрочем, коту-то не объяснишь. А уж этому коту – тем более: он сделал выбор в пользу человеческой ласки и безопасной, теплой квартиры, хотя у него имеется прекрасная возможность шастать на улицу через балкон, устраивать разборки с нарушителями его территории, покорять кошечек и наводить свои порядки окрест. Но Корж не хочет, возможно потому, что помнит, что когда-то с ним сделали люди. Коржу повезло. Если бы в груди у малой не билось огромное, судя по всему, сердце, не таскала бы она в дом с улицы всех сирых и убогих, на «радость» тете Наде, которая после, охая и ахая, носилась с найденышами по всем местным ветеринаркам и приютам. И тогда почил бы уже Корж наверняка – от мышиной отравы, собачьих клыков или колес автомобиля. Или замерз бы насмерть «в студеную зимнюю пору»[1].

Родственная душа, на жизнь грех жаловаться обоим.

– У меня тоже неплохо, не гони, – ухмыльнувшись, прошептал Егор. – Спасибо, что поинтересовался.

Они с котом так бы и продолжали играть в эти гляделки, как вдруг со стороны кухни раздался страшный грохот, а спустя пару мгновений послышались тихие жалостливые причитания. И началось! Корж, забирая когтистыми лапами по паркету, тут же дал стрекача в противоположную от звука сторону; Егор, особо не раздумывая, кинулся внутрь. Где в этой квартире кухня, он знал прекрасно: в былое время с матерью провел на ней немало вечеров. Одновременно с ним из своей комнаты с перекошенным от ужаса лицом и круглыми глазами на скорости пробки из-под игристого вылетела малая.

– Теть Надь?!

– Мамочка! Ты в порядке?

Представшая его взору картина озадачила: тетя Надя распласталась на полу – рядом с пачкой соли и опрокинутой табуреткой – и вставать не торопилась.

– Вы целы? – повторил Егор вопрос Ульяны, помогая перепуганной внезапным полетом и пока не оклемавшейся соседке подняться на ноги. Та что-то неразборчивое прокряхтела в ответ, и кажется, это неразборчивое нечто было не для печати. Наверное, ослышался. За эти несколько десятков лет в его голове сложилось вполне определенное представление о Надежде Александровне как об интеллигентной, одинокой, тихой, чуть сварливой, но мягкосердечной женщине, к которой всегда можно обратиться за помощью и ее получить. Воспоминания о единственном случае, когда теть Надя неожиданно продемонстрировала миру темную сторону своей доброты, давно покрылись толстым слоем пыли.

Образ малой за минувшие десятилетия тоже сложился. Он привык к ней – этой девочке, она была частью дома, частью его детства, сначала часто, а затем все реже и реже, все смазаннее мелькая на задворках его собственной жизни и все же продолжая составлять ее пестрый фон.

Вот теть Надя катит перед собой красную клеенчатую прогулочную коляску – на тот момент Егору было восемь, он с семьей только-только сюда переехал. Вот теть Надя ведет трехлетку в белоснежном облаке бантов в сад, а ему, стало быть, девять. Вот он сам ведет ее из сада, потому что тетя Надя не успевает из института. Вот – первый класс, а банты те же, из широких гофрированных лент. Советское наследие. Ему тринадцать. В школе банты заменили яркие – красные, зеленые, желтые, синие – атласные ленты, с которыми, как сейчас помнит, малая постоянно мучилась, потому что они то и дело норовили развязаться. Вот ей восемь или девять, она взрослой себя возомнила и за этим высоко вздернутым носом оказалось так занятно наблюдать, что он перестал отказывать себе в удовольствии лишний раз ее спровоцировать и после наслаждаться ее насупленным видом. Потом извиняться, конечно же, все-таки не чужая. Вот она на лавке сидит и рыдает ему в плечо – всякое бывало. Вот у нее школьный выпускной, вот – вступительные экзамены. Снова выпускной – уже в институте.

В общем, ничего особенного. Всё как у всех. Ну, фактически…

В его сознании Ульяна так и осталась ребенком, на горшок при нем ходившим. Со своих семнадцати лет он перестал за ней приглядывать: «необходимость отпала». Переключил внимание на другие интересы, коих образовалась куча-мала, смирился и отпустил. И приглядываться к ней тоже перестал: мозг пришел к выводу, что правильнее сместить фокус. И тем не менее, как бы ни сложилось, Ильины – это константа, жирная непрерывная линия, идущая фактически через всю его жизнь. Раньше тянулась еще одна такая же жирная линия, но в его двадцать пять оборвалась. Остались только соседи. И он за них цеплялся, только за них.

Образ малой сложился, закрепился, зацементировался, отпечатался в подсознании фотокарточкой, и потому Егор оказался абсолютно не подготовлен к фокусам этого беспокойного майского утра. Его застигли врасплох.

Когда проверка целостности конечностей несчастной тети Нади в четыре руки наконец закончилась, взгляды встретились в районе седеющей макушки. На него в упор смотрели васильковые глазищи. Два огромных озера, на глади которых начинался шторм.

– Егор, почему там, где ты, постоянно что-то происходит? – хрипло поинтересовалась Уля.

Оцепенение. Он опешил под этим ни черта не детским взглядом. В башке случился мгновенный затык, натуральный диссонанс. Вот она в коляске, вот на горшке, вот в школе, вот гофрированные банты и красные ленты, вот платьишко в горошек с рукавами-воланами и пышной юбкой-колоколом. А прямо сейчас вновь стоит перед ним насупленная, в огромной розовой пижаме с мишками, застегнутой наглухо, и Егор бьется об заклад: в кровати у нее тоже мишка, и не один. Ее детская щека еще хранит след подушки, грудь в растущем негодовании поднимается все выше, взлохмаченная копна темных волос образует на голове грозовую тучу, их «антеннки» потешно тянутся из макушки во все стороны, локоны лезут на лицо, и малая пытается сдуть их потоком воздуха, а когда не выходит, сердито заправляет за маленькое ушко. Губы угрожающе поджаты, смешно хмурятся густые брови. В общем, вид она имеет… весьма и весьма забавный. И голос еще не проснулся, что добавляет впечатлений. Но глаза… Глаза… Он вроде так близко их и не видел-то никогда. А там…

«Что это?..»

– Откуда ты знаешь? – выдавил из себя. Кажется, на секунду даже дыхание перехватило. Но ироничную ухмылку на всякий случай миру предъявил. Мало ли… Просто на всякий случай.

– Что знаю? – недовольно поинтересовалась Уля.

– Что там, где я, постоянно что-то происходит?

– Я вообще-то через стенку живу, Егор, – недобро усмехнулась она. – Догадываюсь.

«Только этого не хватало…»

Она права. Там, где он, что-то происходит постоянно. Потому как он сам это «что-то» организует. Сам ищет приключений на свою задницу, окружает себя делами и людьми. Его мозг упрямо считает, что на сон достаточно и четырех-пяти часов в сутки. Лет пятнадцать из тридцати жизнь без остановки пробуется на вкус. Уже пять лет, как дверь его квартиры всегда открыта – и пол-Москвы в курсе и с удовольствием этим пользуется. А ему только того и надо. Он не хочет, отказывается вспоминать, что бывает и по-другому. Как это – по-другому.

Сколько сейчас Ульяне? Порядка двадцати с хвостиком. Двадцать четыре, должно быть, если самому ему тридцатка. Так-то, по паспорту, она давно не ребенок. И пронзительный взрослый взгляд данный факт лишь подчеркивает. Вселенная словно предлагает ему прозреть, вынырнуть из киселя, в котором он добровольно увяз, и смириться с неизбежным. Словно нашептывает сейчас в ухо: «Все течет, Егор, все меняется. Мир меняется, жизнь меняется, а ты – нет. Хватит. Пора себя принять».

Отметив, что смотреть в эти глаза, сохраняя беспечность и хладнокровие, довольно сложно, Егор перевел взгляд и тему:

– Теть Надь, если все в порядке, я, наверное, пойду. Меня там… ждут. Или давайте, может, в травмпункт вас отвезу на всякий случай? Посмотрят, что да как.

Женщина с подозрением покосилась на Егора. Она явно взвешивала все за и против, и, судя по выражению ее лица, «против» уверенно перевешивало.

– Соглашайся, мам. Когда еще такая возможность представится – на «Ямахе» прокатиться? – сузив глаза, ядовито прошелестела Уля. Все не уймется никак. – С ветерком.

«Давно ты такой борзой стала?»

Тетя Надя потерла ушибленное бедро, аккуратно наступила на ногу, сделала несколько шагов и заключила:

– Да в порядке я. Не волнуйтесь.

«Повезло…»

– Ну тогда я пошел? – пробормотал Егор, под раздраженным Улиным взглядом отступая из кухни в прихожую. – Еще раз извините.

Обескураженный возглас: «Егор, соль!» – долетел в спину на пороге в общий коридор.

Никогда Ульяна борзой не была, то есть вообще никогда. Всегда была Ульяна тихой, скромной, послушной девочкой – радостью и надеждой своей матери. Просто щелкнуло в ней что-то в момент, когда она пересеклась с Егором взглядом. «Лондонский» оттенок голубого топаза, пронизанного редкими вкраплениями янтаря, бездну – вот что она увидела в широко распахнутых глазах. На мгновение дух захватило даже: «Вот они какие, оказывается. Точно…» В детстве Уля не придавала данному факту ровно никакого значения, а потом, когда повзрослела, возможности разглядеть уже не представилось – не до того ему стало, не до нее, ни до кого. А чего она с час назад в глазах этих не увидела, так это сожаления по поводу случившегося. То есть сожаление какое-то, может, в них и плескалось, а вот понимания, что мать, немолодая уже женщина, свалилась с табуретки из-за того, что кое-кому ни свет ни заря соль понадобилась, обнаружить не удалось.

Правильно мама про него говорит: горе луковое, а не парень. Там, где он, творится какая-то вакханалия. Вакханалия – его второе имя. У Ульяны за время, что она добровольно-принудительно приглядывалась к кардинально изменившемуся образу жизни своего соседа, именно такое ощущение и сложилось. С такими, каким он стал, связываться себе дороже. Из квартиры вечно или гитарные напевы, или барабанные соло, дым коромыслом. Года три дверь вообще не закрывалась: хлоп-хлоп, топ-топ, громкие голоса, нескончаемый смех, а то, бывает, и звуки, о природе которых приличным девочкам думать негоже. Причем, что любопытно, девушек он к себе водил и водит в основном в дневное время, ночью же чаще слышится тихое бренчание струн. Последние пару лет стало вроде потише, бесконечные тусовки у Егора дома закончились, но все равно нет-нет да «привет, былое». Под окном – вечное тарахтение его «Ямахи». Уля всегда знает: Егор приехал. Егор уехал. Весь дом, блин, знает!

Коржик, мяукнув, запрыгнул на кровать, боднул хозяйку в плечо, устроился под боком и замурлыкал, будто призывая успокоиться. Сон больше не шел. Какой уж теперь сон?

– Вот нормальный он, как ты думаешь? – с досадой протянула Уля, на автомате касаясь пальцами теплой пушистой макушки. Риторический вопрос размышлений не требовал: Ульяна давно уже себе на него ответила. Нет.

Однако собеседник, судя по всему, придерживался иного мнения.

«Много ты понимаешь…» – жмурясь на солнышко, протарахтел кот.

– А что тут понимать? Нормальные люди в шесть утра за солью не приходят. Притон из своей квартиры не делают, и вообще!

Под «и вообще!» подразумевался тысяча и один грех Егора, которым она много лет мысленно вела тщательный учет. Так уж получалось: впечатления наслаивались одно на другое, их масса росла как на дрожжах, перемешивалась с мнением мамы, и в конце концов новое представление сложилось. Мама – это вообще отдельный разговор. Если Уля «переваривала» происходящее за стенкой молча, то для матери, чей авторитет под сомнение никогда не ставился, как не ставилось под сомнение и убеждение в том, что ее жизненный опыт дает ей на подобные суждения право, поведение Егора стало одной из любимых больных тем. Переживала она за него.

«Ветер в голове». «Горе луковое». «Беспечный». «Живет одним днем». «Скатился». «Что сказала бы Валя?» «Глупостями занимается». «Вот что с ним стало? В кого превратился?» И коронное: «Шалопай». В общем, соседу доставалось ежевечерне, и чуть ли не ежевечерне свои тирады мама заканчивала удовлетворенным: «То ли дело ты…», – вынося ему приговор, ментально гладя ее по головке и в который раз подчеркивая проведенную ею еще когда линию разлома: Уля стояла на одном берегу этой пропасти, а Егор – на другом.

Коржик внимательно посмотрел на Улю. Моргнул. Снова посмотрел. Взгляд его был полон лени и снисхождения.

«О чем с тобой говорить, человек? – спросил молчаливо. – Очевидного не видишь».

– У вас с ним глаза похожего оттенка. Но для тебя это не повод его оправдывать, – хмыкнула она, почесав питомца за ухом.

Ульяна понимала, что подкупает его, знала, что сейчас-то кот и сдастся, сейчас-то ее сторону и примет. А что поделать? Его хозяйка – она, а не всякие там, за стенкой! Это она его домой полудохлого принесла, она маму, давясь слезами и соплями, уговаривала оставить, она обивала пороги ветеринарных клиник, вы'ходила его и откормила тоже она. Это ее стараниями он превратился из грязного, побитого, тощего, блохастого заморыша в большой пушистый вибрирующий комок шерсти. И сильнее любить, стало быть, тоже должен ее. Уля знала, как этого добиться. Ради того, чтобы ему за ушком почесали, Корж был готов по десять раз на дню превращаться в самого милого, самого лучшего на свете кота. А получая свое, растекался по поверхности маслом, а то и, смешно подтянув к морде передние лапки и поджав задние, доверительно подставлял ее пальцам свое беззащитное мягкое пузо. Тарахтение, в моменты кошачьей неги исходящее из самых глубин нутра, усиливалось десятикратно. Даже усы у ее питомца в эти сладостные минуты, кажется, вибрировали.