- -
- 100%
- +
Меня зовут Ася, мне 19.
Я трясусь на заднем сиденье тонированного джипа.
Голова забита ватой после пощечины, которой меня встретили у подъезда.
Двое амбалов даже не скрываются.
Они забрали меня за долги брата. Лёша, мой старший брат, опять взял не в том месте деньги.
Я кричу, что у меня нет таких денег, что я вообще не в курсе, но меня не спрашивают…
***
Затылком я чувствую холодный пластик сиденья. Или это не пластик? Какая разница.
Глаза завязаны тряпкой, которая воняет бензином и чужим потом.
Руки связаны за спиной чем-то тонким, кажется, стяжками для проводов. Они впиваются в запястья при каждом толчке машины.
Я пытаюсь дышать носом, но получается хреново. Сердце колотится где-то в горле, и меня сейчас вырвет.
- Ссышь? - раздается слева.
Голос противный, гнусавый. Тот, который схватил меня у подъезда, когда я возвращалась из магазина. Купила молоко и хлеб. Дура!
Счастливая дура, которая думала, что самое страшное в этой жизни, это не сдать экзамен по английскому.
- Пожалуйста, - умоляю. – Пожалуйста, у меня нет денег. Я не знаю, где брат. Я правда не знаю!
- Заткнись.
Кулак врезается в солнечное сплетение, и я сгибаюсь пополам, насколько позволяют связанные руки. Воздух уходит из легких со свистом. Я пытаюсь вдохнуть и не могу.
- Сказал же, заткнись.
Я зажимаю рот, чтобы не заорать. Потому что, если я заору, он ударит еще. Это я знаю точно. Это я уже усвоила за те пятнадцать минут, что прошли с момента похищения.
Машину кидает на повороте. Я ударяюсь плечом о дверцу и закусываю губу до крови.
Господи, Леша, что ты наделал.
Что ты опять наделал, придурок?!
Мой старший брат. Моя гордость. Моя боль.
После смерти родителей он меня растил, таскал на руках, покупал мороженое, когда мне было пять, а ему двенадцать.
А потом что-то сломалось.
Сначала травка, потом колеса, потом тяжелое.
Долги. Слезы матери его дружков, которые приходили к нам в квартиру.
Потом дружки сменились серьезными людьми.
А теперь вот это.
Машина останавливается.
Меня выдергивают наружу, как куклу.
Тряпка с глаз сползает, и я вижу частный дом.
Огромный. Дорогой. Пафосный. Коттедж в стиле «у меня есть деньги, и я хочу, чтобы все об этом знали». Высокий забор, камеры по углам, газон, на который страшно наступить.
Меня трясет так, что зубы стучат.
- На выход, красавица.
Меня толкают в спину.
Я спотыкаюсь о порог, но удерживаюсь на ногах.
Внутри дома тепло, пахнет деревом и дорогим табаком.
Мраморный пол, лестница на второй этаж, огромные окна.
Красиво как в кино.
Только в киногероиню не тащат в подсобку, швыряя на пол, как мешок с мусором.
- Сиди тут.
Дверь захлопывается. Я одна. В какой-то комнатушке без окон. Стеллажи с коробками, старая мебель, пыль. Холодный кафель под ногами.
Я пытаюсь развязать руки. Стяжки только сильнее впиваются в кожу. Больно. По рукам течет кровь. Я чувствую ее запах.
Сколько я здесь сижу? Час? Два? Вечность?
Я потеряла счет времени.
Когда дверь открывается, я уже почти не соображаю.
- Подъем.
Меня хватают за шкирку и ставят на ноги. Двое. Один тот, гнусавый, с редкими зубами и татуировками на пальцах. Второй моложе, спортивный, с бегающими глазами.
- Гвоздь, может, не надо? - спрашивает спортивный. - Шеф скоро приедет.
- А мы быстро, - скалится Гнусавый. Его, погоняло Гвоздь. - Шеф и не узнает. Побалуемся немного.
Я понимаю. До меня доходит с опозданием, но доходит. И меня накрывает ледяной волной ужаса.
- Нет, - шепчу я. - Пожалуйста, нет.
- Чего? - Гвоздь наклоняет голову, ухмыляясь.
- Пожалуйста, не надо. Я... у меня даже парня не было. Я девственница. Пожалуйста.
Я говорю это, и сама слышу, как жалко это звучит.
Спортивный мнется, а Гвоздь ржет. Громко, противно, запрокинув голову.
- Слышь, Мелкий, ты это слышал? Девственница, блин! Ну вообще кайф!
Он подходит ближе. Я пячусь, но упираюсь спиной в стеллаж. Коробки падают, что-то разбивается.
- Не трогайте меня.
____
#Богатый парень и простая девушка
#Первая любовь
#Очень эмоционально
#От ненависти до любви
❗️*Ставьте звездочку/нравится, добавляйте в библиотеку!
2
- А то что?
Он хватает меня за горло. Не сильно, но достаточно, чтобы я замерла. Пальцы у него холодные и грубые.
- Будешь дергаться придушу, - говорит он спокойно, как о погоде. – А потом все равно сделаю. Так что выбор за тобой.
Он проводит рукой по моей щеке. Я зажмуриваюсь. Меня трясет.
- Гвоздь, - Мелкий подходит ближе. - Давай реально подождем. Ну ее нахрен.
- Иди проверь ворота, - Гвоздь даже не смотрит на него. - Я быстро.
Мелкий колеблется. Секунду. Две. Потом пожимает плечами и выходит.
Я одна с ним.
- Не надо, - шепчу я. - Пожалуйста, не надо.
Он молча рвет на мне ветровку.
Пуговицы летят в стороны.
Я пытаюсь оттолкнуть его связанными руками, но что я могу? Он толкает меня, и я падаю на спину.
Бетонный пол выбивает воздух из легких.
Он садится сверху. Весит он прилично, я почти не могу дышать. Он рвет футболку. Ткань трещит, и холодный воздух касается кожи.
- Красивая, - он дышит мне в лицо. - Аккуратная такая.
Он трогает меня. Сжимает грудь, мнет, как тесто. Я дергаюсь, пытаюсь вывернуться, но он только смеется.
- Куда ты, маленькая?
Он наклоняется и кусает сосок.
Через лифчик. Больно.
Я вскрикиваю, и ему это нравится.
Я чувствую, как встает его член, упирается мне в бедро.
- Отличненько, - выдыхает он.
Я закрываю глаза. Мысленно я уже не здесь. Я где-то далеко.
В детстве, где папа читает мне сказки.
Где пахнет мамиными пирогами.
Где безопасно.
Я слышу треск ткани. Это джинсы.
Он рвет мои джинсы.
Молния, пуговица, и вот уже холодный воздух касается живота.
Трусы. Обычные, серые, в цветочек. Смешные. Я купила их на распродаже за двести рублей.
- Сейчас узнаем, правду ли ты сказала про девственность, - его рука лезет мне между ног.
И тут дверь открывается.
- Гвоздь! - Мелкий орет так, что у меня закладывает уши. - Хозяин приехал! Во дворе уже!
Гвоздь замирает. Секунду я чувствую его колебание, он решает, продолжать или нет. Потом ругается матом, слезает с меня и застегивает ширинку.
- Сидеть, - бросает он мне. - И не рыпаться.
Они уходят.
Я остаюсь лежать на полу.
Руки связаны, одежда разорвана, трусы спущены.
Меня колотит. Крупной дрожью, от которой сводит мышцы.
Я пытаюсь встать. Ноги не слушаются.
Дверь снова открывается.
- Пошли.
Меня хватают и тащат. Теперь уже не в подсобку, а куда-то на улицу.
Я спотыкаюсь, пытаюсь идти, но ноги заплетаются.
Мы выходим во двор. Там бассейн. Огромный, с подсветкой, вода в нем парит - подогрев.
- Купаться будешь, - Гвоздь толкает меня к бортику. - Пока не скажем вылезать.
- Что? - я не верю своим ушам. - Там же холодно. Ноябрь на улице!
- Вода теплая, не ссы.
- Я не умею долго плавать! Я устану!
- Устанешь утонешь, - философски замечает Мелкий. - Нам-то что.
Он срывает с меня остатки футболки. Я остаюсь в одних спущенных трусах и джинсах.
- И это сними.
- Нет!
- Снимай, я сказал!
Он дерет мои джинсы сам. Вместе с трусами.
Я стою перед ними голая. Совсем.
Холодный воздух обжигает кожу, соски сжимаются в твердые горошины.
Я прикрываюсь руками, но это смешно.
Гвоздь смотрит. Медленно, смакуя. В его взгляде нет ничего человеческого.
- Ничего так, - кивает он. - Жалко, шеф помешал. Ладно, позже.
- В воду! - Мелкий подходит сзади и толкает меня в спину.
Я лечу в бассейн.
Вода принимает меня, обжигает контрастом.
Воздух холодный, вода теплая. Я выныриваю, хватая ртом воздух.
Вода попадает в нос, в горло. Я кашляю.
- Плавай, рыбка!
Они стоят у бортика. Смотрят. Потом Гвоздь достает сигареты, закуривает.
- Через часик проверим, - говорит он Мелкому. - А пока в сауну, расслабимся.
- А если утонет?
- Ну и хрен с ней. Скажем, сама прыгнула.
Они уходят. Я остаюсь одна в бассейне.
****Книга участвует в литмобе "Игры мажоров"
3
Плыву. От бортика к бортику. Длина бассейна метров двадцать пять. Туда-обратно. Туда-обратно. Я считаю, чтобы не сойти с ума. Пять. Десять. Пятнадцать.
Плыть невозможно. Я переворачиваюсь на спину, работаю ногами. Это легче. Я смотрю в небо. Ноябрьское, серое, низкое. Скоро вечер.
Двадцать. Двадцать пять.
Мышцы начинают гореть. Вода теплая, но это не помогает. Организм тратит энергию, чтобы согреваться, чтобы двигаться. Я устаю.
Тридцать.
Я сбиваюсь со счета.
Кажется, прошел час.
Может, два.
Солнце почти село, стало темно.
Вокруг зажглись фонари, подсветка бассейна переливается голубым.
Я почти не чувствую ног. Они двигаются сами по себе, на автомате. Руки затекли совсем, я не чувствую пальцев.
Господи, помоги мне.
Я никогда не была особо религиозной. Но сейчас молюсь. Всем богам сразу. Маме. Папе. Кому угодно.
Ноги сводит судорогой. Резкая боль пронзает икру, и я перестаю грести. Ухожу под воду. Выныриваю, кашляю, глотаю воду.
Пытаюсь грести одной ногой, но вторая не слушается.
Еще судорога. Теперь в бедре.
Я иду ко дну.
Вода смыкается над головой.
Я пытаюсь выплыть, но мышцы не слушаются.
Я смотрю вверх, на поверхность. Она так далеко. И так близко.
Прости, Леша. Я старалась.
Я закрываю глаза. Темнота. Тишина. Только звон в ушах.
И вдруг рывок.
Кто-то хватает меня за волосы, тянет вверх.
Я вылетаю на поверхность, как пробка.
Воздух врывается в легкие, разрывая их.
Я кашляю водой, меня рвет прямо в бассейн.
Меня тащат к бортику.
Сильные руки подхватывают под мышки, выдергивают из воды, кладут на холодный кафель.
Я лежу на боку, и вода вытекает изо рта, смешанная со рвотой.
- Твою мать, - слышу я голос. Низкий, злой, красивый. - Какого хрена здесь происходит?
Я пытаюсь открыть глаза.
Получается не сразу.
Надо мной склоняется парень.
Молодой. Лет двадцать пять.
Темные волосы мокрыми прядями падают на лоб.
Белая рубашка прилипла к телу, видно, что он тоже только что вылез из воды.
Дорогие часы на запястье блестят в свете фонарей.
Глаза у него злые. Очень злые.
- Гвоздь, - рявкает он, не глядя в сторону. - Я спрашиваю, какого хрена?
Из сауны выбегают Гвоздь и Мелкий. Распаренные, красные, с полотенцами на плечах.
- Стас Олегович! - Гвоздь пытается улыбнуться. - Мы это развлекаемся. Сестра должника. Отрабатывает.
Стас Олегович смотрит на меня.
Я лежу голая, мокрая, дрожащая.
Кожа посинела от холода, даже несмотря на теплую воду.
4
- Трогали?
Гвоздь молчит. Это ответ.
Стас Олегович кивает. Медленно. Потом поворачивается к Гвоздю и бьет. Коротко, резко, без замаха. Гвоздь падает на колени, держась за челюсть.
- Чтобы я вас здесь больше не видел, - говорит Стас Олегович спокойно. - Оба. Вон.
Мелкий хватает Гвоздя под мышки и тащит прочь. Они исчезают за углом дома.
Стас Олегович снимает пиджак. Дорогой, наверное, итальянский. Накидывает на меня. Пиджак пахнет парфюмом и чуть-чуть потом. И почему-то мне хочется плакать от этого запаха.
Он достает из кармана брюк бумажник. Вытаскивает пачку купюр, даже не считая, сует мне в руку.
- Такси на первом этаже, - говорит он. - Вызовут. Скажешь адрес отвезут.
Я смотрю на деньги. Мокрая бумага в моих мокрых руках. Много. Очень много. Тысяч пятьдесят, наверное.
- Зачем?
- Что?
- Зачем вы меня спасли? - я смотрю ему в глаза.
Взгляд у него тяжелый. Серьезный. Он смотрит на меня, и я чувствую себя еще более голой, чем когда лежала на кафеле.
Он встает и уходит в дом. Не оборачиваясь.
Я лежу еще минуту. Потом заставляю себя подняться.
Бреду в дом, как в тумане.
Там меня встречает женщина в строгом костюме. Молча помогает одеться, вызывает такси. Молча провожает до ворот.
Я сажусь в теплое такси и называю адрес своей общаги. Всю дорогу молчу. Водитель косится на мой вид, но ничего не спрашивает.
Дома я запираюсь в ванной. Смотрю на себя в зеркало. Синяки на запястьях, на шее, на груди. Следы пальцев Гвоздя. Ссадины. Глаза пустые, как у рыбы.
Я достаю деньги, которые он дал. Мокрые, мятые. Смотрю на них.
Потом открываю окно и выбрасываю во двор.
Пусть. Не нужны мне его деньги.
Я ложусь на пол в ванной и сворачиваюсь клубком. Меня трясет. Плакать не получается. Слез нет.
Я просто лежу и смотрю в стену.
И вижу его глаза. Злые. Красивые. Те, что смотрели на меня, когда я лежала голая на кафеле.
Стас Олегович.
Я не знаю, кто ты. Но я запомню тебя. Навсегда.
***
Я лечу по лестнице, перепрыгивая через ступеньки. Третий этаж. Четвертый. Пятый. Лифт не работает, конечно, когда так нужно он всегда сломан.
В одной руке я сжимаю пакет из круглосуточного магазина, купила молоко и хлеб, как будто это может что-то изменить. Как будто мы нормальная семья и завтра будет завтрак.
На площадке пятого этажа останавливаюсь.
Перед дверью нашей квартиры.
Три минуты назад я вышла из такси, которое оплатил Крупинин.
Из того самого такси, которое он вызвал, когда я голая и мокрая лежала на кафеле у его бассейна.
До сих пор не могу поверить, что это было на самом деле.
Дверь не заперта. Я толкаю ее и захожу.
В коридоре воняет перегаром, и чем-то сладковатым. Травка, наверное. Или хуже. Я зажимаю нос и иду в комнату.
Лёша сидит на полу у батареи.
Он небрит, глаза красные, опухшие.
Волосы торчат в разные стороны, майка грязная, спортивные штаны с пузырями на коленях. Он обхватил батарею руками, как будто она может его спасти.
Как будто она последнее, что у него есть в этом мире.
Он поднимает голову, когда я вхожу.
Смотрит на меня мутным взглядом. Ноль эмоций. Ноль узнавания.
- Лёша, - говорю я.
Он моргает. Раз. Два. Потом в глазах появляется что-то похожее на осознание.
- Аська! – голос у него севший, хриплый. - Ты где была? Я волновался.
Я срываю с себя куртку. Швыряю на пол.
Потом стягиваю водолазку, под которой прятала следы. Остаюсь в майке.
Подхожу ближе. Поворачиваюсь, чтобы он увидел мою шею. Грудь. Плечи.
Лёша смотрит.
Сначала непонимающе, потом до него доходит.
Он дергается, пытается встать, но ноги не слушаются, и он снова падает на пол.
- Ася... Что это? Кто?
- Ты. Это ты, Лёша.
И я рассказываю.
Как шла из магазина, как подъехала машина, как меня затолкали внутрь, связали руки стяжками, натянули на голову вонючую тряпку.
Как везли куда-то за город. Как тот, которого называли Гвоздь, лапал меня и хвастался, что сделает со мной, потому что я сестра лоха, который всем должен.
Лёша слушает. Молчит. Только лицо становится все серее и серее.
- Потом меня швырнули в бассейн, - говорю я. - Голую. И сказали плавать, пока не разрешат вылезти. Я плавала два часа, Лёша. Два часа, пока руки и ноги не перестали чувствовать. Пока не начала тонуть.
Я замолкаю. Сглатываю ком в горле.
- Меня вытащил Стас Олегович. Он приехал, увидел меня, вытащил. Своих прогнал. Дал денег на такси.
Лёша дергается, как от удара.
- Крупинин? - переспрашивает он. - Ты была у Крупинина? У Стаса?
Он вдруг вскакивает, хватает меня за плечи.
Пальцы у него дрожат, впиваются в кожу. Я морщусь, на том месте, где меня хватал Гвоздь, теперь снова больно.
- Ася, - говорит Лёша, и голос у него странный. Испуганный. - Ася, это плохие люди. Очень плохие. Это война.
- Война? - я не понимаю. - Какая война?
Лёша отпускает меня, отворачивается к окну. Стоит, смотрит в темноту. Плечи у него трясутся.
- Я должен не Крупинину, - говорит он тихо. — Я должен Барятинскому. Павлу Барятинскому.
Имя падает в тишину комнаты, как камень в воду.
- Кто это?
- Конкурент Крупинина. - Лёша не оборачивается. - У них война давно, еще с тех пор, как старшего Крупинина убили. Это было лет пять назад. Барятинского тогда подозревали, но ничего не доказали. А с тех пор они грызутся за каждый кусок.
Я пытаюсь сложить пазл в голове. Крупинин - Барятинский - война - мой брат - долги - меня чуть не изнасиловали.
- При чем тут Крупинин? - спрашиваю я. - Если ты должен Барятинскому, почему меня мучили люди Крупинина?
Лёша молчит долго. Очень долго. Я уже хочу закричать, когда он наконец поворачивается.
- Потому что я подставил Крупинина, - говорит он.
Я смотрю на него и не верю своим ушам.
- Что?
- Я работал на Барятинского. Он попросил помочь с одной сделкой. Нужно было слить информацию, что груз пойдет по одному маршруту, а на самом деле его пустили по-другому. Крупинин потерял полмиллиона долларов.
- Полмиллиона? - у меня голос срывается на визг. -Ты охренел, Лёша?
- Мне заплатили, - он отводит глаза. - Я думал, закрою долги. Но я проиграл. Все проиграл. А потом еще занял. И еще. А Барятинский сказал, что если я не верну, он...
- Что он?
Лёша смотрит на меня. В его глазах отчаяние и страх.
- Он сказал, что найдет меня. И найдет тебя. Потому что знает, что ты у меня есть. Что ты моя слабость.
Я отшатываюсь. Буквально делаю шаг назад, как будто он ударил меня.
- Ты сказал про меня? Этому Барятинскому?
- Я не говорил! Они сами узнали. У них везде люди. Они знают про тебя, про твою учебу, про то, где ты живешь. Они знают всё.
Я сажусь на пол. Ноги не держат.
- И теперь Крупинин тоже знает, - шепчу я. - Потому что я была у него. Потому что он меня видел.
5
- Ася, - Лёша подходит, садится рядом, пытается обнять, но я отталкиваю его. – Ася, прости. Я дурак. Я придурок. Я все исправлю.
- Чем ты исправишь? – я смотрю на него. – Ты посмотри на себя, ты же развалина. Ты же не протянешь и дня без дозы. Чем ты исправишь, Лёша?
Он молчит. Потому что нечего сказать.
Мы сидим на полу, рядом, но, между нами, пропасть.
Мой старший брат, тот, кто растил меня после смерти родителей.
Кто таскал на руках, когда мне было пять, а ему двенадцать.
Кто проверял уроки и водил в кино.
Кто обещал маме на ее могиле, что никогда меня не бросит.
А теперь он сломал мне жизнь. Ведь я стану разменной монетой в этих играх за его долги!
- Что мне делать? – спрашиваю я тихо. – Если Крупинин придет за мной?
- Не придет, - Лёша качает головой. – Зачем ты ему? Забудет через день.
- А если нет?
- Не думай об этом. Спрячешься здесь, а я что-нибудь придумаю.
Я смотрю на него.
На его трясущиеся руки, на красные глаза, на небритое лицо.
Он ничего не придумает. Он вообще ничего не может.
- Я пойду спать, - говорю и встаю.
- Ась...
- Не надо, Лёша.
Я ухожу в свою комнату, запираю дверь, ложусь на кровать и смотрю в потолок.
Перед глазами стоит лицо Крупинина Стаса Олеговича.
Темные волосы. Злые глаза. Рубашка, прилипшая к телу. Запах его парфюма на пиджаке, которым он меня накрыл.
Зачем он меня спас? Просто так? Такие, как он, просто так ничего не делают.
Я засыпаю под утро.
И мне снится вода. Холодная, темная, бездонная.
Я тону, иду ко дну, смотрю вверх на светлую поверхность, которая уходит все дальше и дальше.
И вдруг меня выдергивают.
Сильные руки, запах парфюма, злые глаза.
- Не смей, - говорит он. - Ты моя.
Я просыпаюсь от того, что кто-то трясет меня за плечо.
- Ася, вставай, - голос Лёши, испуганный, срывающийся. - Ася, там приехали.
Я сажусь на кровати. За окном уже светло.
- Кто приехал?
- Они, - Лёша мнется. - От Крупинина.
- Что им надо?
- Тебя, - Лёша сглатывает. - Они спрашивают тебя. Сказали, если не выйдешь зайдут сами. Не ходи, - шепчет он. - Я сам разберусь.
- Чем ты разберешься? – спрашиваю я. – Ты даже стоять ровно не можешь.
Я выхожу в коридор. Там двое. Мелкий, что был вчера с Гвоздем. Второй незнакомый, крупный, с холодным лицом.
- Ася? - спрашивает крупный.
- Я.
- Поехали. Стас Олегович ждет.
Я сглатываю.
- Зачем?
- Скажет, когда приедете.
Лёша стоит белый как мел.
- Ася, не ходи. Я пойду с тобой.
- Ты пойдешь и сразу сдохнешь, - говорю я. - Сиди здесь. И молись, чтобы я вернулась.
Я надеваю куртку. Смотрю на брата в последний раз.
6
Мы садимся в машину и едем молча.
За окнами проплывает город, потом загородные трассы, потом лес. Я узнаю дорогу. Вчера меня везли здесь, только в другую сторону.
Коттедж Крупинина.
Когда мы подъезжаем к воротам, у меня сердце колотится так, что, кажется, его слышно на улице.
Меня проводят в дом. В тот самый холл, через который меня тащили вчера.
- Подождите здесь, - крупный указывает на диван в гостиной.
Я сажусь. Сжимаю руки в кулаки, чтобы не дрожать.
Жду.
Минут через десять слышу шаги. Поднимаю голову.
Он стоит в дверях. Стас Крупинин. Сегодня в светлом свитере и джинсах, выглядит почти как обычный парень. Почти.
Взгляд у него тяжелый. Изучающий.
- Здравствуй, Ася, - говорит он. — Поговорим?
Я киваю. Боюсь, что голос меня подведет.
Он садится в кресло напротив. Смотрит на меня долго, очень долго. Я чувствую, как краснею под его взглядом.
- Ты знаешь, кто я? – спрашивает он.
- Стас Олегович Крупинин.
Он кивает.
- Твой брат мне должен, - говорит он спокойно. – Он подставил меня перед людьми, с которыми я работаю. Из-за него меня считают лохом, которого можно кинуть.
Я молчу. На зная, что ответить.
Крупинин смотрит на меня.
- Пока твой брат будет решать проблемы, ты уязвима. Не то чтобы я благодетель, но и не варвар. Ты в зоне риска, тебя обязательно заберут за его долги. В проституцию как вариант, пока все не отработаешь.
- Кто? – немею от страха.
- Его враги. Он слишком тупой, лезет куда не следует. Мне он тоже враг, но…
Крупинин окидывает меня взглядом.
- Вчера, - говорит он. - В бассейне, ты сказала, что девственница.
У меня щеки вспыхивают огнем.
- Да.
- Это правда?
- Да.
- Почему?
Я не понимаю вопроса.
- В смысле?
- Почему? – он пожимает плечами. – Красивая, учишься, парни есть. Почему никого не было?
- Не знаю, - говорю я. – Ждала любви.
Он усмехается, качает головой.
- Наивная. Такая чистая. Знаешь, я предлагаю тебе сделку.
- Какую?
- Ты остаешься у меня. Живешь здесь, в доме. Будешь делать, что скажу. За это я не трогаю твоего брата, пока он сам не объявится. И не отдаю тебя Барятинскому.
У меня сердце пропускает удар.
- Барятинскому?
- Он уже знает, что ты здесь была, - кивает Крупинин. - У него везде уши. И он очень хочет тебя получить. У него пунктик на невинных девочках.
Я холодею.
- Я не хочу к нему.
- Тогда оставайся у меня.
- Зачем? Что меня здесь ждет?
- Спасение, - хмыкает. – В любом случае это будет не так грязно и больно.
Застываю. Начинаю дрожать всем телом.
- Пока не решу, что дальше.
Я смотрю на него. Он смотрит на меня.
- Вы меня спасете от него? Но мне стоит бояться вас?
Он ненамного меня старше, но я обращаюсь к нему на вы. Не могу иначе. Слишком властным и опасным он выглядит.
- Я тебя прикрою, - поправляет он. - Если будешь делать, что скажу.
Я думаю. Долго. Внутри все кричит "нет", но другого выхода нет. Лёша меня не защитит. Бежать некуда. Боже мой!
- У мен нет выбора?
- Нет. Мой вопрос и предложение всего лишь формальность.
Крупинин кивает.
Дрожащими губами произношу тихое: хорошо.
На глазах выступают слезы. Я и верю и не верю ему. Но вспоминая вчерашнее, эту грубость, я предпочитаю сдаться по-хорошему. Может так, со мной обойдутся по-человечески…