Джек, который построил дом

Художественное электронное издание

Художник – Валерий Калныньш

© Елена Катишонок, 2021

© «Время», 2021

Часть первая

В октябре 1988 года семья Хейфец – Богорад получила разрешение на выезд в Израиль – на постоянное место жительства, ПМЖ. Семья состояла из двух человек, матери и сына. Теперь они сидели друг напротив друга и молчали, как люди, присевшие «на дорожку», когда чемоданы давно собраны и только ждут, чтобы их взяли в руки.

Однако до чемоданов, общим числом по два на человека, предстояли более важные дела. Подать заявление на работе, потом… Ян протянул руку и взял со стола бумажку – список обязанностей для отъезжающих. Пробежал глазами, выхватывая куски казенных фраз: …35 кг на человека… лишение гражданства, 500 руб. … сдача квартиры… И что-то еще, «нотариально заверенное».

Мать вошла со сковородой.

– Сядь поешь.

После ужина курили вдвоем.

– Это что, всего по тридцать пять?.. – удивилась мать. – А впрочем… – Она обвела комнату взглядом и помолчала. – Везти-то нечего! – И добавила деловито: – Плед надо взять, это чистая шерсть.

В этом вся мать, словно в Америке нечем укрываться. Но возражать ей было нельзя.

– До Америки добраться надо! Говорят, в Италии месяцами людей маринуют. А Вена!.. – рассердилась она.

Тут же сама спохватилась: мол, соседи слышат, хотя кому какое дело, в Израиль они поедут или в Америку. В этом тоже вся мать: кипит, возмущается, потом остынет внезапно, словно воздушный шарик лопнет.

– И в самом деле, – заговорила рассудительно, – соседям только выгода от нашего отъезда: комната. Ксеньке небось и достанется.

Последние слова прозвучали враждебно. Сейчас опять заведется, будто не все равно, кому достанется комната.

В дверь легко постучали.

– Да! – раздраженно крикнула мать, и в приоткрывшуюся щель просунулось лицо только что упомянутой соседки:

– Адочка, у вас подсолнечного масла не найдется? У меня вышло…

– Что за вопрос, Ксюша; конечно!

Мать ринулась на кухню, за ней семенила Ксения, она же Ксюша, Ксюшенька или Ксенька, в зависимости от обстоятельств. Сунув сигареты в карман, Ян вышел на улицу.

Посидеть на любимой скамейке у музея не удалось: она была мокрой от прошедшего дождя. В крупных выпуклых каплях отражался свет фонарей. По тротуару бежала собака, промокшая и жалкая. Покосилась на курившего из-под нависших мокрых косм и потрусила в сторону кустов. Дождевые капли застыли светлячками на голых ветвях. Облетевшие листья, темные и мокрые, покрывали газон.

Он дошел до угла, где светился киоск. Из одной двери люди выходили с цветами, во втором крыле продавали сигареты, газеты, журналы. Привычная дорога сворачивала на улицу, где жил Саня. Он давно в Израиле, в городе с трудным названием – Ян переписывал его прямо с конверта. За первые четыре месяца пришло два письма, Саня взахлеб описывал израильское бытие – назвать это прозаическим словом «жизнь» язык не поворачивался; но письма давно перестали приходить.

…И как же трудно было представить, что сам он скоро будет писать из Вены.

На работе все прошло гладко – другое время, начальство привыкло к заявлениям «по собственному желанию», хорошо понимая, в чем это желание заключалось. Две положенные по закону недели, не нужные толком ни лаборатории, ни закону, пролетели грустно и бестолково. Завлаб Александр Михайлович, обычно попросту Дядя Саша, сказал коротко: «Держи хвост пистолетом, Янчик. Авось увидимся». Неожиданные слова, усиленные долгой паузой всеобщего недоумения. Никто не предполагал «увидеться», поэтому проводы отъезжающих походили на поминки и случались все чаще. Как можно было «авось» увидеться? Разве что за границей, однако Дядю Сашу даже на конференции не пускали.

Благополучно прошла и поездка в Москву. Мать настаивала, что в голландском посольстве нужно «потереться среди людей, выяснить, как и что». После получения визы Ян, однако, «тереться» не стал, а махнул в Третьяковку.

После сутолочной Москвы квартира встретила тишиной. Как-то само собой получилось, что соседи знали не только про их скорый отъезд, но и про то, что ни в какой Израиль, несмотря на полученную визу, Ада с Яном не собираются. Непонятно, как проведала Ксения – не посредством же одолженного подсолнечного масла, – только знала не она одна – знали все жильцы квартиры. Ксения же первая не выдержала: «Говорят, Ада Натановна, в Америке такого масла не достать… Как же вы будете?» – и протянула купленную бутылку.

Павел Андреевич – самый интеллигентный, по всеобщему признанию, сосед и «переводчик с именем», как уважительно говорила Ада, – кивнул Яну в коридоре: «Так и надо; молодцы». Когда Яник был маленький, ему очень хотелось спросить у «переводчика с именем», кого и, главное, через что Павел Андреевич переводит, но спросить он не успевал – сосед, неумело потрепав его по макушке, скрывался за дверью.

Переводчик занимал с женой и матерью две комнаты, носил толстые усы, целыми днями стучал на машинке и курил трубку, а по вечерам выходил на променад. В детстве Яник тоже мечтал о такой трубке и таинственном «променаде». Слово ему нравилось: в нем соединились и лимонад, и мармелад, и что-то, принадлежащее только Павлу Андреевичу, – мама, например, никогда на променад не ходила. Может, там-то Павел Андреевич и переводит, через этот променад?.. Немало времени прошло, прежде чем он узнал, что скрывается за мармеладно-лимонадным словом, да и курить в свое время начал не трубку, а сигареты.

Жена Павла Андреевича работала спортивным тренером и часто бывала в отъезде со своей командой – то сборы, то соревнования. Все хозяйство вела мать «переводчика с именем» – сухощавое длинное лицо, тусклая седая баранка на затылке, постоянный прищур – очков не признавала. Она всем гордо рассказывала, что ее мать была в юности бестужевкой. Информация не произвела на соседей должного впечатления, но кто-то назвал Анну Ермолаевну «бестужевкой», в результате чего стала она Бестужевкой навсегда. С каждым годом старухе было все труднее подниматься на пятый этаж – очереди в магазинах становились длиннее, а сумка с продуктами тяжелее. Вот и сейчас Ян обогнал ее у парадного и выхватил набитую сетку: «Вы не торопитесь, я вперед». Бестужевка всегда растроганно говорила: «Дай тебе Господь здоровья!» – он уже вынимал ключи у дверей, а слова неслись ему вслед, затухая, с первого этажа… В этот раз формула поменялась: «В Америку… Ну, дай тебе Бог здоровья!»

В комнате стояла тишина. Благословенны стены старого дома, не пропускающие кухонной болтовни, соседских голосов, утробных звуков спускаемой воды! Комната, которая бывала шумной, людной, дымной, непривычно опустевшей, – сейчас она была тихой, настороженной.

Комната, где прошла почти вся жизнь Яна.

…Когда мальчик вошел сюда в первый раз, комната была огромна и пуста. На окнах были нарисованы густые белые тучи, кругом валялись газеты. Мама поставила на пол два чемодана. Все было высокое: лестница, по которой поднимались, окно, потолок. «Мы будем жить на пятом этаже», – говорила мама. Яник помнил, что раньше они жили в другой комнате и вообще в другом городе. Запомнился балкон, который уходил далеко, к другой квартире; перила у балкона были высокие, Яник до них не доставал. Если присесть на корточки, то был виден весь двор. Во дворе было много-много веревок, и простыни надувались и летали по воздуху. С ними жила другая мама, только очень толстая и старая. Сам Яник никогда так ее не называл, потому что настоящая мама была на работе. Папа – в том, другом городе был и папа – называл толстую мамой, это Яника смешило. Папа говорил: «Это бабушка, зови ее бабушкой». Но у Яника была другая, настоящая бабушка, которая приходила за ним и вела гулять. У нее были теплые руки, он любил тереться о них щекой, когда она помогала ему одеться. Помнил бабушкины платья – светлое, с цветами, и другое, темное и шершавое. Бабушка говорила с толстухой мало, а ему рассказывала удивительные истории. Запомнилась одна, про иголку в яйце, которую надо было сломать, там еще сундук очутился на дереве, а само яйцо засунули в утку. Сундук упал, утка вылетела, за нею бросился селезень… Яник не знал, кто такой селезень, однако без него никак было не достать яйцо с иголкой. Утку было жалко. Селезень этот, наверное, злой. «Надо книжки ему читать!» – сердилась мама.

Новая комната была великанской. Мальчик бегал по расстеленным газетам, потом споткнулся о чемодан и упал. Мама взяла его на руки, но Яник плакал и показывал на окна: «Тучи! Тучи! Хочу солнышко…» Ему было два года. Мама смыла со стекол оставленные малярами «тучи», выбросила газеты с твердыми кляксами известки; начали жить.

…Уедут отсюда тоже с двумя чемоданами – навсегда. Как в два чемодана можно уложить прожитую жизнь? Яна не беспокоило, что ждет его в Америке, потому что знал твердо: все сложится, как в свое время сложилось у дядьки.

Яков, брат Ады, вышел из этой комнаты почти десять лет назад, через два года после смерти их матери. В багаже у него поместился справочник с расчетами, над которым Яков работал несколько лет, а потом столько же времени ждал, чтобы его напечатали; две новые нейлоновые рубашки; несколько семейных фотографий; вылеченный туберкулез; репринты статей; обида – в чем себе не признавался – на почтенного академика, который азартно переманивал его к себе в институт, а потом брезгливо отодвинул заполненную анкету… Сколько весил его чемодан, если прибавить докторскую диссертацию, так и не допущенную к защите? Брось, Яков, увещевали друзья; соблюдай правила игры, все так делают… Завлаб улыбался снисходительно, сроки защиты передвигались все дальше, в размытое светлое будущее. Это было равноценно оплеухе. Написанная диссертация тоже легла в чемодан, рядом с электробритвой, завернутой в «приличные», то есть кримпленовые, брюки. Вторые брюки, «на каждый день», оставались на Якове. В чемодан попала книжка Азимова, обернутая в миллиметровку, – не для развлечения, а для практики в английском… Что еще он увозил? То, что в багаж не положить. Злостный холостяк в тогдашние свои сорок два года, он оставлял позади тоскливые взгляды и слезы женщин, единых в своей горести; оставлял, но не мог не запомнить; а значит, увозил. Прощальные дары, все эти галстуки-запонки-сувениры, скопились на письменном столе, где Яков равнодушно оставил их лежать – не от избытка аксессуаров, а по полному безразличию ко всему, что не касалось его науки.

Зато пришлось выдержать ожесточенную борьбу с сестрой, которая засовывала в его чемодан пижаму – ни одна дама не отважилась бы на такую дерзость.

– За каким чертом?! Я сроду пижамы не носил и носить не собираюсь! – орал Яков. – И кому нужна пижама, скажи на милость?

– А вот я в Кисловодске видела мужчин в пижамах, – уверенно возражала Ада. – Знал бы ты, какую очередь я отстояла!

– Где, в Кисловодске? Посмотреть на идиотов в пижамах?..

– Нет, в универмаге. Люди на лестнице стояли, по две хватали.

– Такие же дуры, как ты! Вон ее, вон! – и швырял заботливо сложенный дефицит.

– И ничего не вон – я зря, что ли, в очереди стояла? В гостинице ходить будешь или… мало ли?

– …или на интервью, да? Соображаешь?!

Трепыхались полосатые сатиновые рукава, сигаретный дым носился по комнате, накаленная Ада грохнула дверью – выскочила на кухню.

– Да возьми, в Европе выбросишь, – обронил Ян, – ей же обидно.

Вдруг – именно вдруг – он заметил, насколько похожи мать и дядька: лепка лиц, одинаковые темные глаза, сейчас полыхающие гневом, форма бровей. Нарисовать бы…

Злополучная пижама оказалась в чемодане, но не только не была выброшена в Европе, а перелетела через океан.

В Америке быстро оценили нового иммигранта, несмотря на экзотические кримпленовые брюки. Пригодились репринты статей и английский язык, обогащенный чтением Азимова, и, получив работу, Яков превратился в Джейкоба; так ведь Азимов тоже не Айзеком родился. Постепенно Джейкоб-Яша вживался в реалии новой жизни. Первым делом выбросил бесполезную электробритву на 220 вольт, а следом – приличные брюки. После жизни в чопорной западной республике СССР ему стоило немалого мужества надеть шорты и – страшно сказать – выйти в них на улицу, словно на пляж, однако стянутые ремнем брюки со стрелками выглядели слишком экзотично в жарком климате. Купил-таки шорты, надел, вышел – и почти окончательно стал Джейкобом. Однако дома, при непривычном пока кондиционере, ходил в пижаме, снова становясь Яшкой, для которого сестра выстояла чертову эту пижаму в душной очереди – без всякого кондиционера, между прочим. Он звонил домой каждые две недели, говорил с обоими, с сестрой и племянником, и всякий раз собирался сказать – не ей, чтоб не злорадствовала, а Янику – про пижаму, но что-то мешало; потом и вообще забыл. Разговоры были бестолковые, сестра кричала: «Ну как?», а что можно было ответить, кроме: «Вы там как?»

Дура; никогда толком ничего не могла сказать.

…Десять лет истекло, как Яков уехал, и долго мешало пространство в комнате, прежде заполненное им: пиджак на спинке стула, далеко отъехавшего от стола, раззявленный портфель, открытые журналы – на письменном столе, на обеденном, у телевизора; разбросанные носки, незастеленная кушетка со сбившейся простыней – словом, все то, что неимоверно раздражало Аду, пока брат жил дома. Кушетка теперь стала не нужна, от нее на паркете остался прямоугольник, словно от конверта отклеили марку.

Еще раньше они жили в этой комнате вчетвером.

…После развода Ада решительно избавилась от фамилии мужа и, поручив маленького сынишку матери, приехала из далекого южного города сюда, в столицу братской, но совершенно чужой республики. И в самом деле, решительно все было чужим в этом городе: язык, модно одетые женщины, которым больше подходило слово «дамы»; нарядные, как и дамы, кафе, куда они непринужденно заходили, приветливо улыбаясь друг другу и невнимательно скользя глазами по ней – растерянной, взлохмаченной, в не по сезону теплой одежде. Аду разочаровывало только одно: женщины были одеты во что-то элегантное, но невыразительных цветов: серое, бежевое, пыльно-зеленоватое, как выгоревшая трава. Южанка до мозга костей, сама она любила яркие, броские кофточки – красную, ярко-оранжевую – с одной и той же синей юбкой. Другой не было.

Красив был город, прямо как на открытке. В апрельское небо устремлялись серые шпили соборов; улицы поражали чистотой, как и магазины, непривычно обильные; встречные мужчины равнодушно смотрели мимо, не оглаживали маслеными взглядами, которые там, в родном городе, заставляли сжиматься в комок и спешить домой.

Другая на ее месте заколебалась бы, снова и снова взвешивая все «за» и «против», и не исключено, что погуляла бы по Старому городу да по взморью, по безлюдному весеннему пляжу, наслаждаясь шорохом волн, и… пошла бы назад к электричке сквозь дюны, пошла бы назад не оглядываясь, чтобы не возвращаться сюда больше; ну разве что в отпуск. Однако Ада была Адой, и зряшная эта лирика нисколько ее не касалась. Она зорко присматривалась к Городу и скоро убедилась, что многие говорят по-русски, что женщин и даже баб в нем побольше, чем поразивших ее модных дам, а что мужчины на улицах не пристают, так это подарок судьбы.

Жила у дальней родственницы – приискивала работу. С обменом квартиры неожиданно повезло: видимо, кому-то не терпелось поселиться на юге, в то время как Аду тянуло на запад. Это только говорилось так: квартира. В результате обмена Ада получила комнату – одну комнату, но какую! Сорок шесть квадратных метров; окно широченное, в три створки; потолок такой, что хоть арии пой или в баскетбол играй.

Дел хватало, зато деньги таяли, как и радушие троюродной кузины; срочно нужна была работа. Газеты кипели объявлениями – требовались ремонтники, монтажники, сварщики… Четыре года назад Ада получила диплом журналиста, но журналисты здесь, похоже, не требовались.

К середине дня сильно хотелось есть. Она спешила пройти мимо столовых, сворачивала в боковые улочки, кружила по городу, но как нарочно натыкалась на кафе, так поразившие ее воображение в первые дни.

«Булочку с кофе» – решила Ада. Что и говорить, выпечка здесь была вкусная. Медленно жевала, чтобы не съесть булочку слишком быстро, и рассматривала в окно прохожих.

За соседним столиком разговаривали двое мужчин.

– …и через три месяца ушла в декрет!

– А ты не знал?

– Ни сном ни духом. Никто не знал. Она же новенькая, ну так и…

– Главное, чтобы муж знал.

Оба засмеялись. Потом тот, кто пошутил о муже, сочувственно продолжал:

– И ты теперь без корректора?

– Ну да. Зашиваемся. С улицы, конечно, не возьмешь.

Аду словно подкинуло.

– Вам корректор нужен?

Собеседники уставились на женщину: один выжидательно-настороженно, другой оценивающе. Вот это – не сразу мысленно подобрал слово – фемина! Быстро схватил глазом яркое смуглое лицо с крупным ртом и глубокими темными глазами. Одета кое-как, словно за хлебом выскочила: потертое пальто, немодные туфли, но фигура… Все при ней.

– Нет, вы не подумайте, что я подслушивала! Просто вы говорили громко. А я могу корректором работать.

Говорит как южанка, с экспансивными жестами, подумал первый.

Второй мужчина слегка сдвинул брови:

– Вопросы трудоустройства я решаю на рабочем месте. Так что… – и развел руками.

– Рабочее место – это где?

Такая напористость его рассмешила.

– Предположим, девушка, я вам дам адрес. И что дальше?

Терять Аде было нечего, поэтому не смутилась.

– А ничего, – спокойно согласилась она, – потому что я приду «с улицы», – нарочно передразнила его интонацию, – а «с улицы» вы на работу не берете.

– Будь здоров, – приятель говорившего взглянул на часы и поднялся. «Бой-баба, однако. Коня на скаку…» Он слегка поклонился женщине и вышел.

Коня не коня, но ставку младшего корректора в заводской многотиражке Ада получила. Впрочем, иначе и быть не могло: Ада всегда добивалась того, что хотела. Так было в университете, так она настояла на разводе, несмотря на мольбы мужа, так она получила работу в новом городе – и не где-нибудь, а в редакции, куда «с улицы», как известно, не брали.

Зарплата младшего корректора была под стать должности, то есть мизерная, но Ада и корректором поначалу была никаким. Оказалось, что грамотно писать, увы, недостаточно, а четкое знание принципов соцреализма никого не интересует, потому что корректура текста – особое ремесло. Аду такая мелочь не остановила – она всегда руководствовалась принципом «не боги горшки обжигают». Ее не отстранили от должности, несмотря на профессиональную девственность (если «главный» взял человека на работу – значит, были резоны; не с улицы же), дали справочник и старые гранки для наглядности, и вскоре постулат о горшках и богах подтвердился еще раз.

Не менее настойчиво Ада повела себя в домоуправлении: жилью требовался ремонт. Управдом ссылался на смету, перегруженность, на недостаток мастеров и предлагал ей найти кого-то на стороне. Трое маляров – из тех, по-видимому, кого недоставало в штате, – курили в углу на корточках, обсуждая Адины стати. Говорили они не по-русски, но с одобрительными интонациями.

– Мастеров не хватает? – возмутилась Ада. – А вот эти товарищи, – она показала на куривших, – они не мастера разве? Мне надо потолок побелить и стены, чтобы я ребенка могла привезти в чистую комнату.

Приосанившись, управдом предложил «гражданочке» давать указания не здесь, а там, где она работает.

И получил в ответ:

– У меня в редакции есть кому давать указания. Будьте спокойны!

Быть спокойным управдому не удалось – слова «редакция» боялись многие, и по тому, как он растерянно поправил сползавшие очки, Ада поняла: маляры будут.

Ибо не боги горшки обжигают.

И мать с маленьким Яником приехала в отремонтированную комнату.

Откуда, сердилась Ада, в его голове взялись «тучи» на окнах – она до блеска вымыла стекла после побелки! Хотя что с ребенка взять… Или настоящие тучи заволокли небо, погода была пасмурная?.. Ада хорошо помнила, как мать с Яником вошли прямо с вокзала и замерли на пороге, пока сама она занесла два чемодана.

Жили втроем – ожидали, что вот-вот Яша защитит диплом и приедет. Ада прицельно рассматривала неожиданные хоромы, прикидывая мысленно, как она снова пойдет в домоуправление договариваться, чтобы отделить пространство для брата, вот отсюда досюда стенку поставить. Она мысленно видела перегороженную комнату, этот Яшкин кабинет. Он будет заниматься научной работой, ему нельзя мешать. Если домуправ будет ерепениться – что ж, опять придется сослаться на редакцию.

Правда, брат не торопился переезжать. Прямо в последние недели перед выпуском у него начался бурный роман, и, по словам матери, «шло к женитьбе». Кроме этого, Ада не смогла выжать из нее никаких подробностей – Клара Михайловна была немногословна, так что нельзя было понять, как она относится к перспективе увидеть сына женатым. Яшке – жениться? Ада негодовала. Брат был на восемь лет младше нее, совсем ребенок, недавний школьник! Кто мог окрутить его?.. Этот вопрос занимал ее даже на работе.

Кстати, премудрости корректорской работы она быстро освоила, хоть и оставалась младшим корректором, однако превратиться в старшего не спешила. Куда заманчивей было бы стать репортером и сначала, так уж и быть, писать о новых технологиях, производительности труда, которая неуклонно повышается – того и гляди взлетит в заоблачные выси; об этом писали без ее участия, что Ада считала большим упущением. Создав же портрет очередного ударника, она перешла бы в другую газету – что, разве только заводские многотиражки существуют? Ее призвание – стать настоящим журналистом, а не просиживать над гранками, расставляя дурацкие закорючки и стрелочки. Небожители, творцы газетных статей, частенько заглядывали к «девочкам»-корректорам – анекдот рассказать или выпить кофе, завариваемого в мятой, как солдатский котелок, алюминиевой кастрюльке. То один, то другой нередко мог угостить – или угоститься – сигаретой, стрельнуть десятку до получки. До денежной реформы, о которой никто не подозревал, оставалось два года, и десятка еще не превратилась в рубль. Ада приходила в ужас: она-то думала, что на авторов непрерывно сыплется золотой гонорарный дождь… От авторов, однако, нередко попахивало перегаром, брюки лоснились, а ворот пиджака подпирал нестриженые космы. Нет, это не было похоже на золотой дождь.

Непосредственное Адино начальство, старший корректор – сухопарая тетка неопределенного возраста, – оканчивала вечерний полиграфический институт, что в близкой перспективе сулило ей должность редактора. Младшего, разумеется; эта мысль Аду приятно грела. Нет, в полиграфической сфере толку не будет, а диплом у нее, между прочим, университетский.

Правда, бесполезный.

Ох, как Яшка смеялся над ней! «И что, кому твоя журналистика понадобится? Д-дура… Шла бы на приличный факультет! На физику, например. Хотя куда тебе на физику – там голова нужна. В инженеры шла бы, в технологи…» Вот у него голова есть; и что с того? С минуты на минуту его женят!.. Она не допускала мысли, что инициатива могла исходить от брата или быть взаимной, нет: интрига, козни; только так.

Насмешливые слова брата хоть и вызвали бурный протест Ады, с обидой и слезами, но в голове осели. То и дело мелькавшие в гранках слова «новые технологии» тоже сделали свое дело. В самом деле: быт мало-помалу наладился, мать вела хозяйство, присматривала за сынишкой. Не подать ли документы в технический вуз?

Она выбрала специальность «технология производства полимерных материалов». Если бы специальность называлась иначе, например «технология деревообработки» или «новые технологии консервирования рыбы», Ада так же решительно окунулась бы в учебный процесс – она любила учиться. Так было с самого детства, когда отец принес домой книжку по астрономии. Девочка старательно выучила названия планет и созвездий. То же самое продолжалось в школе, в университете – училась ради самого процесса. Так произойдет и впоследствии, на курсах повышения квалификации, которой она пока не овладела вовсе. Но ведь не боги?.. Нет, конечно.