Убийство в «Доме цветущей ивы»

Глава 1. Красные фонари квартала Гион

Ночь в квартале Гион не спит никогда. Даже в часы, когда последние гости покидают места развлечений, а усталые гейши снимают тяжёлые парики и опускают веера на лакированные подносы, квартал продолжает бодрствовать. Он дышит отблеском бумажных бомбори1[1], плеском воды в каменных чашах у входа, редким отзвуком шагов по мокрому камню. Воздух остается густым от аромата жасмина, сакэ и чего-то неуловимого – смеси страсти, тщеславия и одиночества.

Гион – это не просто улицы с фонарями и чайными домами. Это – ханамати, «мир цветов и ив», один из самых таинственных районов Киото, где живут и работают гейши. Здесь время течёт по своим законам, а реальность приукрашена тонким слоем поэзии, музыки и недосказанности. В Гионе не продают удовольствия, как думают многие. Их преподносят как искусство – и только тем, кто достоин.

Ханамати – это замкнутый мир. Гейша, принадлежащая к Гиону, почти никогда не выступает за его пределами. Её имя, её танец, её улыбка – всё это остаётся внутри, за деревянными фасадами, за занавесками из рисовой бумаги, за решётками сударэ2[1], скрывающими внутренние дворики от глаз прохожих. Чтобы попасть в очайя, чайный дом, где гейши развлекают гостей, нужно не просто заплатить. Необходимо иметь рекомендацию. Лучше – от постоянного клиента. Ещё лучше – от того, чьё имя известно хозяйке. Без этого даже самый богатый торговец может годами стоять у дверей, так и не услышав звона колокольчика, возвещающего: «Вход разрешён».

Но ночь еще в начале пути. Она начинается с тихого стука деревянных сандалий по энгавам3[1]. Гейши и их младшие ученицы, майко, спешат обустроить все необходимое для приема клиентов в очайя, неся веера, кото4[2], иногда – бутылки с самым дорогим сакэ. Их кимоно шуршат, как листья осенью, а в волосах поблёскивают гребни из черепахового панциря и серёжки с жемчугом. Они не смотрят по сторонам. Не улыбаются прохожим. Их мир – внутри. Их долг – быть безупречными. Их тайная миссия – оставаться недосягаемыми.

В самом сердце квартала Гион, хотя и чуть в стороне от самых оживлённых его переулков, стоит «Дом цветущей ивы». Это учреждение с репутацией, долгой историей и строгими правилами. Здесь учат не только танцевать и играть на инструментах, но и слушать то, что не говорят вслух, видеть то, что прячут за веером, и молчать о том, что лучше забыть.

Его фасад скромен, без вычурной резьбы, но сведущие в удовольствиях знают: именно сюда приходят те, кто ищет не просто забав плоти, а изысканности. Здесь подают клиенту не просто тело – подают момент.

Именно в этом доме, в эту ночь, нарушится закон ханамати. Потому что смерть не спрашивает разрешения входить. И красные фонари, висящие над воротами «Дома цветущей ивы» вскоре погаснут…

Риоко, старшая ученица окайя5[1], в эту ночь не была занята. Её гость отменил встречу – редкость в сезон фестивалей. Вместо того чтобы сразу лечь спать, она прогуливалась по внутреннему дворику. Луна висела низко, облитая серебром, и отражалась в пруду, где медленно кружили карпы. Всё было спокойно. Даже ветер не шевелил ветви ивы.

Но внезапно – звук.

Сначала – глухой удар, будто упала деревянная подушка. Затем – короткий, прерванный выдох. Не крик. Не стон. Просто… звук, который не должен был прерваться так резко.

Риоко остановилась. Её тело мгновенно напряглось, но лицо, выученное годами дисциплины, осталось спокойным. Она помнила: в «Доме цветущей ивы» не бегают, не кричат и не паникуют.

Девушка поднялась по лестнице, ступени которой не скрипели – их смазывали маслом каждую неделю. На втором этаже располагались комнаты для ночёвок. Сегодня в третьей, самой большой, с видом на сад камней, должен был остаться гость. Важный. Он прибыл под вечер в сопровождении двух слуг, одетый в кимоно с едва заметным гербом – не самурай первого ранга, но явно не торговец. Его приняла лично Акико-сан. Юки, младшая ученица, получила честь развлекать его.

У двери в третью комнату Риоко остановилась. Сквозь сёдзи6[1] не пробивался свет. Обычно в это время ещё горела лампа-андон, и слышалась тихая музыка или шёпот. Сейчас – только тишина. Плотная. И какая-то… неправильная.

Она постучала.

– Юки?

Ответа не последовало. Вздохнув, Риоко осторожно сдвинула дверь.

Комната была в беспорядке. Циновки сдвинуты с места. Подушка для сидения перевёрнута. На полу – лужа сакэ, тёмная и блестящая в лунном свете, пробивающемся сквозь решётку окна. Рядом – обрывок пояса: дорогой, с тонкой вышивкой, но порванный, будто его вырвали с силой.

И тело.

Мужчина лежал на боку, лицом к стене. Его кимоно было растрёпано, рукава задраны. Одна рука вытянута вперёд, пальцы сжаты в судороге. Другая – прижата к горлу.

Риоко подошла ближе. Сердце билось быстрее, чем обычно, но дыхание она держала ровным. Гейша не имеет права терять контроль – даже перед видом смерти.

Глаза Риоко торопливо изучали увиденную картину, словно она захотела потом, по памяти, перенести ее на хост…

Лицо – искажено. Губы синие. Глаза полуприкрыты, но в них застыло удивление, почти недоумение. На шее – тонкий, почти невидимый след. Не от ножа, скорее, от чего-то тонкого и прочного. Шёлкового шарфа? Верёвки для волос?

Она осмотрела комнату. Окно – узкое, с решёткой, не открыто. Дверь – не заперта. Никаких следов взлома. Никаких посторонних запахов – только сакэ, лёгкий аромат благовоний и запах пота.

Юки нигде не было.

Риоко быстро вышла, закрыла дверь и задвинула засов снаружи – так учили в случае происшествия. Затем, не теряя ни секунды, спустилась вниз и разбудила госпожу Акико.

Старшая наставница вышла в простом халате, волосы растрёпаны, но взгляд – острый, как лезвие.

– Что случилось? – спросила она тихо.

– В третьей комнате… мёртвый гость, – прошептала Риоко.

Акико-сан молчала всего мгновение.

– Никому ни слова, – резко приказала она. – Никаких гостей. Запри все входы. И позови старшего слугу. Он знает, кого послать.

– Но, госпожа Акико…

– Что еще?

– Юки исчезла.

На этот раз Акико-сан выругалась. Такое с ней случилось впервые.

– Ладно, делай, что сказано, – пробурчала она.

Риоко кивнула. Она вернулась к лестнице, невольно взглянула на дверь в третью комнату. По-прежнему заперто. По-прежнему тихо. Слишком тихо для дома, где обычно ночь поет до утра.

В голове Риоко против её воли один вопрос закрутился вслед за другим: «Кто он был? И почему именно здесь, в "Доме цветущей ивы" его убили?» При этом она машинально отметила, что орудие убийства отсутствовало. Значит, убийца унёс его с собой.

За окном ветер колыхнул красный фонарь у входа.

– И погаси, слышишь, погаси все фонари, – бросила вдогонку Акико-сан.

В «Доме цветущей ивы» наступила тьма.

Глава 2. Тело под шёлком

Рассвет над Киото поднялся неохотно, будто и он чувствовал, что сегодняшний день не принесёт ничего доброго. Небо было серым, без единого проблеска золота, а туман, выползший из-за холмов Хигасияма, обвивал крыши Гиона, как погребальный саван. В квартале красных фонарей, обычно разбуженным уже к утру звоном вёдер и шорохом метёлок, стояла мёртвая тишина.

Слухи распространяются быстро, хотя никто и не знает как. «Дом цветущей ивы» словно вырезали из мира – ни звука, ни движения. Только двое слуг у ворот, бледные и напряжённые, следили за улицей, сжимая в руках посохи.

Утро в «Доме цветущей ивы» как будто и не началось. Никто не зажигал лампы в холле. Не подавали завтрак. Не играла на кото младшая ученица, как обычно в это время. Даже птицы в саду будто замолкли, чувствуя, что в доме произошло нечто, нарушающее хрупкий порядок мира гейш.

Внизу, в прихожей, тихо переговаривались слуги. Госпожа Акико заперлась в молельной комнате и это пугало их больше всего.

Риоко не спала. Сидела в малой гостиной, возле ироре7[1], в котором тлели последние угли. В руках – чашка тёплого чая. В голове – вопросы. Кто он? За что убили? Почему убили именно его? Где Юки?

Первыми появились слуги городского магистрата – трое мужчин в тёмных халатах, с печатями на рукавах. За ними – старший чиновник, худощавый, с лицом, будто вырезанным из сухого дерева. Он не представился. Просто вошёл, как будто дом ему принадлежал.

– Где тело? – спросил он, не здороваясь.

Акико-сан вышла к нему лично. Поклонилась глубоко, но без показной покорности.

– Ваш приход – честь для нас, но…

– Где тело? – перебил он.

Госпожа Акико замерла и ответила гостю не сразу. Она знала: каждое слово теперь может стать уликой против неё и её дома.

– В третьей комнате, господин, – наконец произнесла она. – Никто не прикасался.

Чиновник кивнул и поднялся наверх. Риоко последовала за ним на расстоянии, не отступая, но и не приближаясь. Внутри всё было так, как она оставила: дверь заперта, комната – в том же состоянии. Внутри – та же картина: разлитое сакэ, смятые циновки, порванный пояс. И тело. Неподвижное, бескровное. Слишком спокойное для убийства.

Чиновник остановился у тела, не касаясь его. Долго смотрел. Потом тихо, почти шёпотом, произнёс:

– Хаяси Дайсукэ…

Имя повисло в воздухе, как тень. Риоко похолодела. Она слышала о нём. Хаяси – не просто самурай. Он был одним из немногих, кто имел право входить в кабинет городского магистрата без доклада. Он решал, кому продлевать лицензию, кого штрафовать, чей дом закрыть за «моральное разложение». Его боялись даже владельцы самых богатых окайя.

И теперь он лежал мёртвым в комнате для ночного отдыха – в доме, который считался образцом порядка и изящества.

Чиновник из магистрата осторожно обошёл тело. Потом опустился на колени и приподнял край шёлкового кимоно Хаяси.

– Никакой крови, – сказал он вслух. – Ни царапин, ни ушибов на теле. Только… вот это.

Он указал на тонкую, почти невидимую полосу на горле – синюшную, как след от укуса змеи.

– Удушение, – констатировал он. – Быстрое, умелое. Почти без борьбы. Он даже не успел сопротивляться.

Риоко вспомнила звук, который услышала ночью: не крик, не стон – просто обрыв дыхания. Теперь она поняла – это был его конец.

– Где гейша, которая была с ним? – спросил чиновник, не поднимая глаз.

– Юки, – ответила Риоко. – Младшая ученица. Её нигде нет.

– Нигде? Или она скрылась?

– Мы не знаем. Но… возможно, она прячется от страха.

Собеседник поднял на неё взгляд.

– Страх – плохой советчик. Особенно когда твой гость – человек, за смерть которого могут сжечь весь квартал.

Представитель власти встал и вышел из комнаты.

Внизу, в гостиной, он обратился к госпоже Акико:

– Это не просто убийство. Это нападение на порядок. На саму систему. Хаяси был правой рукой магистрата. Его смерть – вызов.

– Мы не имеем к этому отношения, – заявила Акико твёрдо.

– Возможно. Но факт остаётся: он умер в вашем доме. С вашей гейшей. Или при ней. Или из-за неё.

Он помолчал, глядя в окно на унылый сад.

– Сегодня же я пришлю офицеров «Като аратамэ8[1]». Они проведут обыск. Полный. Каждую циновку, каждый шкаф, каждую подушку. Вам запрещено что-либо убирать, перемещать или сжигать. Даже мусор.

Госпожа Акико побледнела. Обыск – это не только унижение. Это риск: в доме гейш всегда найдётся что скрыть – запрещённые свитки, письма от тайных покровителей, личные украшения, полученные помимо разрешения. Всё это может стать поводом для закрытия.

– Но… мы же сообщили сразу! – возразила она. – Мы не скрываем…

– Вы не скрываете тело, – перебил чиновник. – Но, возможно, скрываете гейшу. И это – уже подозрение.

Он повернулся к Риоко:

– Ты видела, как он умирал?

– Нет. Я пришла позже. Услышала звук… и нашла его.

– И не трогала ничего?

– Нет.

– Хорошо. Не прикасайтесь больше ни к чему. Никто не должен входить в эту комнату до прибытия офицеров.

Он ушёл так же быстро, как и пришёл. За воротами его ждал каго9[1]. Слуги молча подняли его и унесли прочь, будто унося с собой последнее спокойствие Гиона.

В доме воцарилась тяжёлая тишина.

Риоко поднялась наверх и снова заглянула в злосчастную комнату. Тело лежало, как будто спало. Только горло выдавало правду. Она подошла ближе, стараясь ничего не касаться, и осмотрела пол вокруг.

На краю циновки, почти у стены, лежал маленький предмет. Что-то блестящее. Она не стала его трогать – велел же чиновник. Но запомнила: там, где погиб Хаяси, осталось что-то, что он или убийца уронили.

А где же Юки? Неужели она – убийца? Или тоже жертва?

Риоко спустилась в сад. За каменной стеной доносился шум улицы – обычный, будничный. Люди шли на рынок, торговцы кричали, дети смеялись. Мир продолжался, не зная, что в «Доме цветущей ивы» под шелком и благовониями уже пахнет смертью.

Она подошла к колодцу. Пустое ведро стояло на земле.

Риоко вернулась в дом. Госпожа Акико сидела в гостиной, сжав в руках чётки.

– Мы должны найти её до того, как придут офицеры, – проговорила она тихо. – Если она невиновна, она должна это доказать. А если виновна… – старая гейша не договорила.

Глава 3. Беглянка в тумане

Туман над Киото не рассеялся и к полудню. Он обвивал крыши, цеплялся за фонари, стелился по узким улочкам Гиона, как будто пытался скрыть то, что уже нельзя было скрыть. В «Доме цветущей ивы» царила напряжённая тишина. Слуги ходили на цыпочках, ученицы перешёптывались в углах, а старшие гейши сидели запершись по комнатам, словно опасаясь, что их тоже могут обвинить – просто за то, что они видели Хаяси вчера вечером.

Риоко не могла сидеть сложа руки, тем более что у неё был приказ от наставницы. Она собрала трёх самых надёжных подруг – Мидзуки, Аяме и Саэко. Все они знали Юки с тех пор, как та пришла сюда в тринадцать лет – худенькая, с большими глазами и дрожащими руками, но с голосом, от которого даже старая госпожа Акико однажды прослезилась на репетиции.

– Мы должны найти её, – сказала Риоко, стоя в саду, чтобы их не подслушали. – До прихода офицеров.

– Но если она… – начала Мидзуки и не договорила, опустив глаза.

– Если она убила? – Риоко посмотрела на неё прямо. – Ты веришь в это?

Мидзуки помолчала.

– Юки была напугана, – призналась она тихим голосом. – Ещё вчера, когда узнала, кто её гость… Она сказала: «Я не хочу быть с ним. Он смотрит, как будто уже всё снял с меня».

– Но она пошла, – вмешалась Аяме. – Госпожа приказала. Отказаться, значит лишиться будущего.

– Да, – задумчиво кивнула Риоко. – Но страх – не причина убивать.

– А если он сделал ей больно? – спросила Саэко. – Если попытался… заставить?

Риоко ответила не сразу. Признаться, она сама об этом думала. Но в комнате не было следов борьбы. Ни царапин, ни кусков разорванной одежды Юки. Только разлитое сакэ и порванный пояс Хаяси. Как будто он сам вырвал его в судороге.

– Если бы он напал – она бы кричала, – проговорила она наконец. – Или ударила бы чем-то.

– Тогда почему она сбежала? – спросила Аяме.

– В этом и есть вопрос, – вздохнула Риоко.

Они решили разделиться. Мидзуки пойдёт к реке Камогава – Юки любила сидеть там в тихие вечера, смотреть на лодки. Аяме проверит храм Китано – иногда ученицы уходили туда молиться перед важным выступлением. Саэко отправится к старому мосту за пределами Гиона – месту, где часто встречались тайные влюблённые. А Риоко останется в доме. Она должна осмотреть комнату Юки.

Комната младшей ученицы была маленькой, но уютной – как гнездо в иве. На стенах – свитки с поэзией, на циновке – аккуратно сложенное повседневное кимоно, на полке – странная пугающая кукла, привезённая из Осаки. Всё здесь говорило о девушке, которая ещё не научилась прятать свою душу за маской гейши.

Но кое-что выглядело иначе, чем обычно.

Шкатулка для украшений была открыта – и пуста. Не полностью, но почти. Гребни, серёжки из жемчуга, подаренные покровителем, лента с вышитой фамилией… исчезли. На дне завалялось лишь несколько безделушек.

Риоко открыла осиирэ10[1]. Повседневные кимоно на месте. Парадные – тоже. Исчезло только одно: простое, серое, без вышивки – то, в котором можно пройти незамеченной. И самая старая пара сандалий – потрёпанные, но удобные. И дорожная сумка – тоже.

Юная гейша подошла к окну. Оно было заперто изнутри. Никаких следов взлома. Никаких царапин на раме. Значит, Юки ушла через главный вход. Либо… через служебный коридор, которым пользовались слуги.

Риоко вышла в коридор. Слуги уже начали шептаться. У кухонного входа двое мальчиков-помощников обсуждали, что «Юки убила самурая, потому что он хотел забрать её в жёны, а она любила купца из Нидзё». В саду старшая служанка говорила другой гейше: «Она сбежала с его деньгами. Я видела, как она прятала кошелёк под кимоно».

Эти глупцы ещё не знали, к чему приведут вскоре их досужие россказни. Поэтому слухи росли, как плесень в сырой комнате.

Риоко отправилась к госпоже Акико, которая сидела в молельной комнате с закрытыми глазами.

– Ты знаешь, Риоко, в нашем мире женщина, видевшая преступление, – опаснее преступника. Потому что её не выслушают. Её заставят замолчать. Или сломают.

– Поэтому она убежала?

– Да… возможно. Не от вины, а от страха. Страха, что её заставят признать то, чего не было.

Риоко молчала. Она думала о том, как Юки вчера за обедом пыталась спрятать дрожь в пальцах. Вспомнила её глаза – не испуганные, а скорее, обречённые.

– Мы должны найти её как можно скорее, – высказалась она.

– И что ты сделаешь? – спросила Акико. – Приведёшь её сюда? Чтобы её допрашивали, били, заставляли признаться в том, чего она не делала?

– Но вы же сами приказали…

– Для того чтобы нас не обвинили в бездействии. Лучше пусть она исчезнет. Пусть уйдёт так далеко, что даже люди из «Като аратамэ» её не найдут. Это единственный шанс для бедняжки.

– Но как же правда… – начала Риоко.

– Правда? – горько усмехнулась Акико. – В этом мире правда – только для тех, у кого есть власть. Остальным остаётся молчать или бежать.

Вскоре Мидзуки, Аяме и Саэко вернулись с безрезультатными итогами. Никто не видел Юки. Ни у реки, ни у храма, ни у моста. Даже уличные торговцы, которые знают всё, что происходит в квартале Гион, покачивали головами. После слов, сказанных хозяйкой, Риоко уже не знала, радоваться этому или нет.

– Может, она уже покинула город? – предположила Саэко.

– Без денег и связей? – возразила Мидзуки. – Она не выживет одна.

– А здесь её ждёт пытка, – тихо сказала Риоко.

Они помолчали. Потом Аяме прошептала:

– А если… она мертва?

Все замерли.

– Нет, – сказала Риоко. – Если бы её убили, тело нашли бы рядом. А Юки… она ушла сама. Быть может, чтобы спастись.

Девушка подошла к окну. Туман начал редеть, и вдалеке показались крыши храмов. Где-то там, в этом городе, пряталась Юки. И где-то – убийца Хаяси. Но вот вопрос: это два разных человека или один?

Глава 4. Прибыл досин

Полдень в квартале Гион был обычно временем передышки перед вечерними заказами и следовавшими за ними ночными удовольствиями. Гейши отдыхали, слуги убирали дома, торговцы предлагали свежие цветы и благовония. Но сегодня даже воробьи отчего-то замолкли, прячась под черепичными крышами. Над кварталом словно бы висело предчувствие бури.

И она пришла.

Сначала – глухой топот. Затем – лязг мечей. И наконец – гул голосов, внушающих трепет, страх и ужас. Люди на улице начали расходиться по домам, запирая двери, задвигая ставни. Даже владельцы чайных прикрыли занавески.

В Гион ворвался отряд «Като аратамэ»!

Пятеро мужчин в чёрных кимоно с алыми нашивками на рукавах шли строем, будто стена. Их шаги не стучали по камню – они давили его. Впереди – офицер. Высокий, широкоплечий, с лицом, изборождённым шрамами, будто каждая морщина была высечена ударом клинка. Его имя знали даже в самых отдалённых улочках Киото: досин11[1] Такэда. Не какой-то там исполнитель, писец или чиновник, а охотник. Один из тех, кого посылали, когда преступление угрожало не одному человеку, а порядку всего города.

Ворота «Дома цветущей ивы» распахнулись прежде, чем он дотронулся до кольца. Госпожа Акико стояла, одетая в парадное кимоно цвета тёмной сосны, с вышитыми иероглифами благополучия. Она поклонилась очень низко, но не до земли – достаточно, чтобы выразить уважение, но не смирение.

– Добро пожаловать, Такэда-сан, – произнесла она. – Мы ждали вас.

Такэда не ответил. Его взгляд скользнул мимо неё, вглубь дома, как будто он уже знал, где лежит тело.

– Где убитый? – спросил он, наконец.

– Наверху. В третьей комнате. Ничего не тронуто.

– Где гейша?

– Исчезла.

Такэда кивнул, словно ожидал и этого. Потом повернулся к своим людям:

– Обыск. Полный. Начинайте снизу. Каждую циновку, каждый шкаф, каждый сундук. Ничего не упускайте.

– Да, господин! – ответили ему в унисон.

Офицеры вошли в дом, не снимая обуви – знак того, что они не гости, а власть. Один направился на кухню, двое – в гостиную, ещё один – к комнатам девушек. Последний остался у входа, перекрывая его.

– Кто обнаружил тело? – спросил досин, глядя прямо на Риоко.

– Я, – ответила она.

– Расскажи, как это было.

Она повторила всё, что уже говорила чиновнику: услышала звук, поднялась, нашла тело, заперла дверь.

Такэда слушал, не перебивая. Потом спросил:

– Почему ты не разбудила всех сразу?

– Потому что в нашем доме паника – хуже преступления. Я сообщила госпоже. Она решила, что делать.

– Умно, – согласился досин.

А потом добавил:

– С точки зрения гейши. Но глупо, когда рассуждаешь мужским умом. Если убийца был рядом, он смог уйти.

Риоко пожала плечами, обдумывая, есть ли логика в словах Такэды.

– Я думаю, он уже ушёл, – возразила она.

– Или никогда не уходил. Потому что был здесь, в доме.

Такэда прищурился.

– Ты подозреваешь кого-то?

– Я не подозреваю.

Он помолчал, потом повернулся к Акико.

– Кто с ним был?

– Младшая гейша. Её зовут Юки, – чётко ответила Акико-сан. – Мы не знаем, жива ли она.

– Её вещи?

– Пропали.

– Часть, но не все, – вставила Риоко.

– Значит, бежала, – Такэда выпустил воздух из ноздрей.

– Или её увезли, – возразила Риоко.

Такэда резко повернулся к ней.

– Ты защищаешь её? Почему?

– Потому что я её знаю. Мне кажется… она не способна на убийство. Даже из страха.

– Страх делает из кроткой кошки тигра, – усмехнулся досин. – Особенно когда у тебя нет защиты.

Он приблизился к Риоко.

– Ты сказала, что в комнате не было борьбы?

– Да. Только разлитое сакэ и порванный пояс.

– Значит, он знал убийцу. Или… не воспринимал его как угрозу.

Такэда неторопливо вошёл в дом, поднялся на второй этаж и вошёл в комнату, где было совершено убийство. Внутри всё оставалось так, как оставила Риоко: разлитое сакэ на циновке, смятая подушка, порванный пояс Хаяси. Тело по-прежнему лежало на боку, лицом к стене, будто пытаясь спрятаться даже в смерти.

Такэда не спешил. Он опустился на колени у входа и начал осмотр. Его пальцы скользили по полу, проверяя каждую щель между циновками, каждый изгиб ткани. Он проверил подушку – ничего. Заглянул под низкий столик – пусто. Обошёл тело на расстоянии вытянутой руки, не касаясь.

И тогда его взгляд упал на край циновки, почти у стены.