- -
- 100%
- +
– Да, – пробормотали мы, хотя понятия не имели, к чему она.
– Ясно как белый день, – сказал доктор Роуч.
– А кто это? – спросил Лоуренс, которого пока еще не стошнило. – Британский налогоплательщик? Может, если премьер-министр поговорит с ним…
– Эм, нет, налогоплательщик – это не один человек.
– Мы изучали налогообложение, – вмешалась Утренняя мама. – Правда, Лоуренс? Пошлины на импорт, соляной налог, налог на окна, Хлебные законы, налог на наследство – все это у нас было. Я приношу свои извинения, госпожа министр. Пожалуйста, продолжайте.
– В общем, премьер-министр предлагает использовать приюты, то есть сами здания и территорию, более рационально, а воспитанников, – она улыбнулась нам троим, – интегрировать в общество и найти им новые дома.
Доктор Роуч поджал губы.
– Прошу прощения? – переспросила Утренняя мама.
– Новые дома? – повторил я.
– Совершенно верно. – Теперь министр радостно улыбалась. – Новые.
– Значит, мы больше не будем здесь жить?
– Мы устроим вас в хорошие дома, – сказала министр таким тоном, словно речь шла о раздаче щенят. – Разве вам не хотелось бы иметь настоящих родителей, настоящую семью? Разве вы не мечтали об этом?
– А как же Маргейт? – спросил Уильям.
– Они уже часть семьи, – возразил доктор Роуч. – У них уже есть дом.
– Тем не менее, – энергично продолжала министр, – таково предложение премьер-министра. И конечно, все случится не сразу, у вас есть несколько месяцев, чтобы осмыслить этот шаг. А мы в это время будем проводить Дни социализации с одним из приютов для девочек.
Доктор Роуч фыркнул.
– Что такое День социализации? – спросил Лоуренс.
– Это возможность для вас пообщаться с другими подростками – точнее, с юными леди. Вы сможете попрактиковаться в светском общении, хороших манерах и так далее. Теперь, – продолжала она, не дав никому и слова сказать, – нам нужно составить каталог доступных детей, чтобы потенциальные родители могли его изучить, а после этого, думаю, организуем визиты на дом и подберем подходящую семью.
– Но это дело всей моей жизни, – напомнил доктор. – На прошлой неделе я предельно ясно сообщил об этом премьер-министру. – Прядь серебристых волос упала ему на лоб, и он отбросил ее. – Я десятилетиями жертвовал вам миллионы, причем не только вашему кабинету, и вот чем вы мне отплатили. Сначала предыдущее правительство свернуло заселение новых детей в приюты. Теперь вы хотите полностью мой проект закрыть! И исключить из всех новых программ!
– Тем не менее, – повторила министр.
– А лекарства? Они не могут просто перестать их принимать! Кто будет за этим следить?
– Мы решим эту проблему.
– А если кто-то подхватит от нас Заразу? – спросил я. – Или мы от нее умрем?
Никто не ответил. Дневная мама прижимала руку к груди, а Утренняя явно была настроена уже не очень оптимистично.
– Вы хоть понимаете, насколько ценны эти мальчики? – воскликнул доктор. Потом взглянул на нас и оборвал себя. Он собирался прибавить что-то еще, но промолчал.
– Да, я понимаю, насколько они ценны.
Какое-то время все молчали. Синтия вздрагивала и ворчала во сне, за чем-то гоняясь, на что-то охотясь.
– А что будет с нами? – спросила Утренняя мама, не поднимая глаз.
– Мы постараемся найти подходящую работу для всех воспитателей.
– Для всех матерей.
– Да, матерей.
На пирожное с помадкой села муха. Никто ее не согнал.
– Но… они поедут с нами, – сказал я.
Министр покачала головой:
– Нет, в каждой одобренной семье уже будет мать, настоящая мать. Поверьте, так будет лучше для всех. Вы даже не вспомните свое прошлое здесь.
– А эти семьи, они живут в Маргейте? – спросил Уильям.
– О чем ты?
Тут заговорила Ночная мама:
– Я думаю, это хорошая идея. Для них это новое начало. Новый шанс.
– Вот-вот, видите? – подхватила министр.
– Не понимаю, – пробормотал доктор Роуч, и я был озадачен не меньше его. Она же любила нас. Она нас любила.
Дневная мама в отчаянии сжала руки.
– Давайте мы с мальчиками покажем вам дом, и вы увидите, как вдумчиво и рачительно мы ведем хозяйство.
– Вы правда думаете, что грядки и пара поделок что-то изменят? – спросил доктор Роуч. – Они уже приняли решение. Вопрос закрыт.
– Все равно, – сказала Дневная мама.
* * *На кухне мы показали министру ящик, где хранили разглаженную фольгу, вымытую и готовую к повторному употреблению, открыли морозилку и показали кубики лимонного сока от больного горла, а также обрезки моркови и сельдерея, которые мы отваривали вместе с костями для бульона. Дневная мама совсем забыла, что убрала в кладовку пакетик с мармеладными челюстями, и поспешила объяснить, что это редкое угощение от доктора Роуча, а каждому иногда нужно немного радости, чтобы почувствовать себя особенным, – но мы ни в коем случае не питаемся сладостями целыми днями. Наша жизнь не состоит из пирожных с помадкой и сподовского фарфора. Вот простое печенье. Вот щербатые, но вполне еще пригодные тарелки. Вот грибы, собранные в лесу. Вот кресс-салат, который вы уже пробовали в сэндвиче. А там, на плите, банка с говяжьим жиром, его можно намазывать на тосты, а если жарить на нем картошку, она будет более хрустящей. В игровой комнате есть пазл “Мона Лиза” и колючий конструктор – нам не нужно больше игрушек, этих вполне хватает, – а также кушетка на тот случай, когда мы плохо себя чувствуем, с вязаным одеялом от Ночной мамы и полосатой простыней, которую Дневная мама заштопала, потому что она еще может послужить, и радиола, чтобы слушать “Петю и волка”. В столовой – банки с вареньем, сваренным Дневной мамой из собственных слив и абрикосов, и подогреватели блюд, но мы ими больше не пользуемся, потому что нас осталось только трое и это было бы лишней тратой электричества. В главном холле – икебана, сделанная из того, что нашлось в саду.
– Как мило, – сказала министр, проводя пальцем по веточке ивы.
– Это икебана, – пояснил я. – Японское искусство.
– Да-да.
– Она выражает противоречие между роскошью и простотой с помощью умелого использования негативного пространства, – сообщил Лоуренс.
– Правда?
– В “Женском мире” была статья об этом, – сказала Дневная мама. – Я не японка.
– Ну да.
– А там библиотека, где мальчики занимаются. – Дневная мама махнула рукой дальше по коридору.
– Любовь японцев к прекрасному в природе и искусстве, представляющаяся их врожденным свойством, разительно контрастирует с тем, как безжалостно они ведут войны и как хладнокровно совершают жестокости, – сказал я.
Я просто цитировал “Книгу знаний”, статью под названием “Художественный гений странного народа”, но Дневная мама бросила на меня сердитый взгляд, и я понял, что ляпнул что-то не то.
Не успели мы переступить порог библиотеки, как Лоуренса вырвало прямо в банку с цветными карандашами. Уильям рассмеялся. Министр побледнела.
– Боже мой. – Дневная мама схватила Лоуренса за локоть и вывела его прочь. – Уильям, – позвала она, – прибери, пожалуйста.
Уильям скорчил недовольную гримасу и пошел за тряпкой.
Мы с министром остались вдвоем.
– Библиотека, значит? – спросила министр, скользя по комнате своими всевидящими голубыми глазами. Она отошла к противоположной стене, делая вид, что ее интересует классная доска, но я почему-то чувствовал, что ей не по себе.
– Да, библиотека. – Я указал на декоративную козу на подоконнике: – Это мы сделали на День рукоделия. Декоративная коза.
– Но где же книги?
– Вот здесь, – сказал я, подходя к ней, чтобы показать “Книгу знаний”, стоящую на полке рядом. – У нас полный комплект томов. Тут описано все, что существует в мире. Видите, она начинается на А и заканчивается на Ящур. Все-все. А если чего-то здесь нет, значит, оно не важно.
– Понятно, – сказала она, наблюдая за мной. Придвинулась чуть ближе и положила ладонь на корешок “ФУС – Я”, словно успокаивая маленького зверька.
– Только вот в “ИНА – ЛОЖ” не хватает страницы 504, и это очень обидно, – сказал я.
– Очень обидно, – согласилась министр.
Я нашел то самое место. Видимо, кто-то вырвал страницу, объяснил я, какой-то непослушный мальчик, который плохо себя вел. Наши матери исправили положение как могли, закрасив соответствующую запись в “Предметном указателе”, чтобы не создавать путаницы.
– Понятно, – опять сказала она. – А это? – И указала на нижние полки.
– Это наши мечты, а вон то – наши преступления.
– Ах да, я слышала… Можно? – хотя уже открывала “Книгу вины”, чтобы прочитать, какие ужасные вещи мы совершили.
Лоуренс выплюнул пюре из пастернака, хотя Утренняя мама старалась и готовила для нас полезное блюдо. Я толкнул Уильяма на лестнице, когда он не хотел меня пропускать, и он мог упасть и сломать себе шею, пусть на этот раз и обошлось. Уильям ударил Лоуренса, когда мы играли в Карла I, и Уильям был Карлом I, а Лоуренс – палачом в маске. Уильям изуродовал портрет семьи, которая первой жила в этом доме, приклеив даме в розовато-лиловом шелковом платье усы из туалетной бумаги. И вот министр уже отлистывает страницы назад, во времена, когда здесь жили другие мальчики. Марк Браун выдернул коврик из-под Дэвида Коллинза, и тот разбил себе голову о кафельную плитку. Грэм Янг подложил сброшенную кожу гадюки в резиновый сапог брата. Майкл Льюис поймал лесного жаворонка и отрезал ему лапки. Колин Райт засунул палец другого мальчика в клюв грифона на столбе, и мальчик поранил палец (столб не пострадал). Ужасные поступки, некрасивые поступки, занесенные в книгу, чтобы никто их не забыл. Я краснел даже за преступления, совершенные не мной. На бумаге они выглядели еще хуже, как будто не остались в прошлом, а происходили снова и снова.
– А это? – спросила министр и взяла в руки альбом с фотографиями, датированный 1972 годом, когда нам было по шесть лет. – Это ты?
– Нет, это Лоуренс. Он только что научился ездить на велосипеде.
Я наклонился к ней и услышал ее дыхание, частое и поверхностное.
– А это кто?
Я посмотрел на фотографию улыбающегося мальчика, который держал крикетную биту и указывал на большой круглый синяк у себя на колене.
– Я не помню его имя, – сказал я, – но, по-моему, доктор Роуч только что вывел его из игры по правилу НПК. Это означает “Нога перед калиткой”[5].
– Вот как, – сказала она.
Я стоял так близко, что мог разглядеть все детали ее броши – ангела в струящемся одеянии со спящими младенцами на руках. Я видел резной пояс на талии ангела, развевающиеся пряди волос за спиной, ногти на босых ногах, очертания тела под платьем.
– Очень красивая, правда? – тихо произнесла министр.
– Очень, – сказал я.
– И это сделано из раковины. Посмотри, мастер вырезал волосы в темном верхнем слое, а для всего остального тела ушел вглубь, до белого слоя.
– Да, – сказал я. Я никогда не видел такой броши. – Кто это?
– Нюкта, греческая богиня ночи.
Мы такого не проходили, и я ее не знал.
– А дети?
– Ее сыновья, Гипнос и Танатос.
Я вгляделся в крошечную цепочку, свисавшую с одного края, и булавку, прикреплявшую цепочку к лацкану.
– А это для чего?
– На случай, если основная булавка сломается, чтобы я не потеряла брошь.
– А она когда-нибудь ломалась?
– Вообще нет.
Я подошел еще ближе.
– Сделана из раковины?
– Из настоящей раковины. Такое украшение называется камея.
Я снял с полки восьмой том “Книги знаний” (“Предметный указатель”), поискал нужное слово – “Камелия”, “Камелот”, “Камерун”, “Камея” – и обратился к статье в “ИНА – ЛОЖ”.
– Ювелирное украшение из полудрагоценного камня, кости или морской раковины с резным рельефным изображением, – прочитал я вслух. – Искусство изготовления камей достигло своего расцвета в I веке нашей эры… пришло в упадок с концом Римской империи и заново обрело популярность только в эпоху Возрождения… Но после конца XVIII века камеи почти не изготавливали, поскольку их легко подделать, и искусство приобрело дурную славу. Сегодня его практикуют очень мало.
– Не думаю, что моя поддельная.
– Я уверен, что нет, – сказал я. Но как это можно было определить? – Она из Маргейта?
– Из Маргейта?
– Мы туда уезжаем, когда выздоравливаем.
Министр смотрела непонимающе.
– Там находится Большой приют. С витражами из виноградных лоз. И рыбами с разинутыми ртами.
– С рыбами, – повторила она.
– У них там делают всякие вещи из раковин.
– А. Но я не знаю, – призналась она, недоуменно хмурясь. – Эта брошь принадлежала моей бабушке, матери она никогда не нравилась, поэтому и перешла ко мне. Моя мать не слишком-то добрая женщина. Не думаю, что она вообще хотела детей, – то есть знаю, что не хотела, она много раз об этом говорила. Да, она недобрая. Но иногда мы любим тех, кто к нам недобр.
Я коснулся пальцем прохладной, отполированной поверхности броши. Потрогал складки платья. Изгибы перьев. Еле-еле, почти неуловимо я чувствовал чужую дрожь.
Нэнси
Нэнси подняла руки.
– Снимаем шкурку с кролика, – сказала мать, одним движением стягивая с Нэнси ночную рубашку и засовывая ее под подушку.
Серебристо-зеленое платье висело на двери спальни в специальном чехле, который защищал его от моли, солнечного света, пыли и липких пальцев. Нэнси видела силуэт платья сквозь хлопковую ткань, видела жесткие юбки, распиравшие чехол изнутри. Платье хотело наружу. Платье хотело, чтобы его носили. Но она не примеряла его несколько месяцев, с тех пор как ей исполнилось тринадцать, и, наверное, уже из него выросла.
Мать вытащила платье и осмотрела его, расправляя шелковые цветы на лифе и разглаживая фатин в тех местах, где он замялся. Это было выходное платье, мечта, а не платье, с рукавами-буфами из органзы и серебряными вышитыми маргаритками, спускающимися от талии до фестончатого подола.
– А теперь еще раз руки вверх. – Мать натянула платье через голову Нэнси, и та почувствовала его затхлый запах, немного похожий на запах старых книг и прокисшего молока.
Нэнси перекинула волосы вперед, чтобы не зацепились за молнию. Лишь бы платье не оказалось мало.
– Вдохни поглубже, – сказала мать, – и задержи дыхание… Задержи…
Ее руки засуетились на спине Нэнси, застегивая молнию зубчик за зубчиком.
– Ну вот, пожалуйста, оно тебе еще впору. А я что говорила?
Она застегнула крошечный крючок в самом верху, одернула рукава, чтобы сели как надо. Расправила юбки.
– Правда, совсем впритык. Ну и ничего страшного.
– Я не могу пошевелиться.
– Ерунда.
Нэнси опустила глаза. При определенном освещении платье казалось белым, но если присмотреться, становилось видно, что оно серебристо-зеленое – оттенок морской пены, как говорила мать. Это что, пятнышко ржавчины вокруг маргаритки? Металлическая нить начинает разъедать фатин? Нэнси снова отвела взгляд. Лучше не упоминать об этом.
– Ну, – сказала мать, отступая на шаг и складывая руки. – Ну, дай-ка мне посмотреть на тебя.
Нэнси стояла совершенно неподвижно и старалась не прикасаться пальцами к ткани. Она знала, что ни в коем случае нельзя испачкать или испортить платье.
– Разве ты не чувствуешь себя особенной? – спросила мать.
– Очень даже чувствую.
– Кеннет! Можешь войти!
Отец, должно быть, ждал у двери, потому что она сразу же открылась.
– Какая красавица у нас выросла! – воскликнул он.
– Главное, что из платья еще не выросла, – отозвалась мать. – К счастью.
– Это да, – сказал отец. – Сидит идеально. Ты, наверное, собираешься на бал? На роскошный прием?
Конечно, он это не всерьез. За все свои тринадцать лет Нэнси ни разу не покидала дом на Белгрейв-клоуз. Она могла играть в саду, окруженном высокой живой изгородью, при условии, что будет вести себя хорошо и не шуметь, и могла сидеть в теплице со стеклянной крышей и стеклянными стенами, которые мать содержала в такой чистоте, что они были почти невидимы. Но она не могла выйти за ворота, в опасный мир.
– Да что там такого опасного? – время от времени спрашивала она у родителей. – Почему я не могу ходить в школу, как обычные люди? Почему у меня не может быть друзей?
Ее голос повышался, щеки вспыхивали, и мать с отцом просили ее успокоиться, взять себя в руки.
– Вы ужасные! – выкрикнула она однажды. – Я вас ненавижу! – И швырнула стакан на кухонный пол, но стакан не разбился, только подпрыгнул, покатился по линолеуму и уткнулся в тапку матери.
– Ты нас не ненавидишь, – сказала мать. – Мы сделаем вид, что ничего этого не слышали.
– Что слышали? – Отец подмигнул Нэнси.
Нэнси не разговаривала с ними до конца дня. Вечером отец пришел в ее комнату и присел на край кровати.
– Мы делаем все, что в наших силах, солнышко, – сказал он. – Ты поймешь, когда вырастешь.
– А мне можно будет выходить на улицу, когда я вырасту?
– Просто наберись терпения. – Отец погладил ее по волосам. – Твоя мама очень расстроена, ты же знаешь.
Так было всегда – Нэнси злилась, что ей не разрешают выходить на улицу, говорила родителям гадости, мать плакала, Нэнси раскаивалась и некоторое время беспрекословно слушалась. Однажды, пообещала она себе, она увидит мир, но пока можно было только смотреть на него по телевизору.
Ее любимой передачей была “Джим поможет”, где обычные дети писали Джиму о своих самых несбыточных мечтах, а потом он выбирал лучшие и воплощал их в жизнь. Один мальчик опустился на глубину в подводной лодке Королевского военно-морского флота, еще двое покатались на королевских лошадях, которые возят барабаны, одна девочка увидела, как делают кукол, другая полетала по воздуху, третья полежала на гвоздях, четвертая спряталась в почтовом ящике и хватала людей, когда они опускали письма. Все эти дети получили большие серебряные значки с надписью “Джим мне помог”, чтобы носить их когда захочется и чтобы все знали, как им повезло. Второй любимой передачей Нэнси был сериал “Морк и Минди” про инопланетянина Морка, который прилетел на Землю в гигантском яйце и вместо ругательств повторял “шазбот”. Нэнси переняла от него это словечко, потому что в этом была дерзость, приятно щекотавшая нервы, но хотя “шазбот” ничего не значило, родители сказали, что они против: юной леди так выражаться не к лицу. Еще она смотрела “Радугу” с ведущим Джеффри (человеком), медведем Банглом и бегемотом Джорджем (животными) и Зиппи (ни тем ни другим). Рот у Зиппи был в виде молнии, и когда он слишком много болтал, кто-то из других ведущих ее застегивал, и Зиппи издавал отчаянные приглушенные звуки, так что ничего нельзя было разобрать, – вот это Нэнси уже не очень нравилось.
Кроме того, ей не очень нравилась игра “Дай подсказку”, где участники должны были без слов показывать названия книг и фильмов, и иногда другие члены команды догадывались сразу, а иногда заходили в тупик, несмотря на комичные жесты игрока, который не мог говорить. Зато она любила “Игру поколений”, где семьи получали всевозможные фантастические призы, выезжавшие к ним на конвейерной ленте, если могли запомнить их и перечислить. Она ни разу не пропустила “Антикварные гастроли”, куда участники привозили свои старинные, иногда загадочные вещи, а эксперты вертели их, открывали, рассматривали в крошечные лупы и говорили: “Вы хоть представляете, сколько это стоит? Сядьте!” Лучшими выпусками были те, в которых люди чуть не падали в обморок, узнав, что потускневшая старая картина с быком принесет им пять тысяч фунтов на аукционе, а после реставрации, возможно, и больше. Что гигантская уродливая ваза из коридора, куда они ставят мокрые зонтики, принадлежала китайскому императору. Что их блестящие серьги на самом деле бриллиантовые, а не стеклянные, а старые книги – это первые издания с бесценными заметками автора. Нэнси никогда бы в этом не призналась, но ей нравились и другие выпуски, когда эксперту приходилось говорить: вещь поддельная и не стоит даже десяти фунтов, хотя, возможно, имеет ценность как семейная реликвия. Обычно владельцы делали вид, что это неважно, и уверяли, будто эта вещь дорога им как память, но Нэнси видела, как разочарование давит им на плечи и гасит блеск в глазах. Какими же дураками они были. И теперь все об этом знают.
Ее родители каждый вечер смотрели новости, чтобы быть в курсе, как правительство разваливает страну. Они сидели на диване в полиэтиленовом чехле и дули на горячий чай, а поддельная лампа Тиффани отбрасывала мягкий свет на стоящий рядом журнальный стол, за которым Нэнси рисовала картинки с помощью спирографа, и сложные круговые узоры расползались по бумаге, как цветы, как фейерверки, как удивительные глубоководные существа, еще не имеющие названий. Она прижимала одно из прозрачных колец к странице, вкладывала внутрь колесико поменьше, соединяя зубцы, а потом, просунув цветную ручку в одну из крохотных дырочек, осторожно, чтобы не дернуть рукой и ничего не испортить, двигала колесико вдоль окружности и выводила петлю за петлей, пока не возвращалась к началу.
Если в новостях показывали определенные репортажи – определенные страшные репортажи, – мать вскакивала с дивана и бросалась к телевизору. Она убавляла громкость, вставала прямо перед Нэнси, загораживая экран, и они с отцом смотрели на беззвучные изображения, качали головой и твердили: “Зачем это показывать? И это тоже? Господи, ни стыда ни совести”. Нэнси понимала, что это страшные репортажи, но родители все равно их почему-то смотрели и ничего не могли с собой поделать. Иногда, выглядывая из-за спины матери, она успевала мельком увидеть то безлюдное место – вересковую пустошь или поляну в лесу, – то фотографию мальчика в школьной форме, то обгорелую машину с открытым багажником, похожим на черную пасть. От этого ей становилось нехорошо, будто не хватало воздуха. Тогда мать садилась рядом, обнимала ее за плечи и всхлипывала. “Ну-ну, хватит”, – говорил отец, открывал коробку шоколадных конфет и протягивал им, даже не взяв себе конфету с апельсиновым кремом.
Нэнси знала, что матери грустно не только из-за новостей и что в какой-то мере она сама тоже виновата.
– Чем я тебя расстраиваю? – спросила она однажды.
И мать, с блестящими от слез глазами, крепко обняла ее:
– Ты меня только радуешь, зайка. Радуешь.
Теперь она разглядывала Нэнси в платье цвета морской пены.
– Ты разобьешь сотни сердец. Что скажешь, Кеннет?
– Сотни, – подтвердил отец.
Винсент
За неделю до того, как должен был состояться наш первый День социализации, мы с братьями не спали и обсуждали, какими будут юные леди. Тоже тройняшки? Сможем ли мы отличить их друг от друга? Мы, конечно, надеялись, что они будут хорошенькие, с маленькими ушами и изящными шеями, с тонкими запястьями, которые можно обхватить большим и указательным пальцами. Мы предполагали, что у них будут какие-нибудь ленточки и легкие шарфики. Заколки в форме фруктов, как у деревенских девочек. Нежные мелодичные голоса. “А груди?” – спросил Уильям. Вероятно, да, будут и груди – целых шесть штук. Голые руки и ноги – тоже голые или, например, обтянутые прозрачными чулками, которые заканчиваются чуть выше линии подола. Цветочные духи, нанесенные туда, где бьется пульс, и крошечные, украшенные бисером сумочки, внутри только носовой платок и зеркальце размером с ладонь. Босоножки на тонких ремешках, застегивающиеся на щиколотке, родинки на щеке или на виске и, может быть, россыпь веснушек. Уж точно никаких прыщей. Никакого запаха изо рта или шатающихся зубов.
Но как они будут смотреть на нас? Так, как смотрели девочки из Эшбриджа, которые всегда торопились пройти мимо? Искоса, издалека? Перешептываясь между собой? Нет, решили мы, они с радостью уделят нам внимание, потому что и мы, и они – воспитанники “Сикомор”. Они не попятятся, если мы осмелимся им улыбнуться. Они позволят нам взять их за руку и станцевать с ними в игровой комнате вальс или фокстрот, как это делают все обычные люди.
– Может быть, – сказал Лоуренс, – они сейчас лежат у себя в спальне и разговаривают о нас.
И у нас как будто засосало под ложечкой – что-то вроде голода.
Я закрыл глаза и почувствовал, как мои братья где-то рядом, почти в полной темноте, пытаются материализовать девочек из теней на синих бархатных шторах, из пятна воды на потолке.
– О чем мы будем с ними говорить? – спросил я чуть погодя.
Уильям не ответил, а Лоуренс произнес только “М-м”, прежде чем тоже провалиться в сон. Я еще немного полежал, стараясь не шевелиться и заставляя себя ни о чем не думать, но бессонница не отпускала.
Раздвинув шторы, чтобы хоть что-нибудь видеть, я полез под кровать за куском мыла и ножом, которые там спрятал. Пока что я был вполне доволен своей работой – из бледно-зеленого, пахнущего сосной бруска начала проявляться фигурка. Я положил мыло на подоконник, рядом с оленьими рогами, и принялся снимать стружку за стружкой. В лунном свете моя рука выглядела чужой, нечеловеческой, будто выросла из костяных ветвей рогов. Лезвие ножа, казалось, двигалось само по себе. Насколько мог, я вырезал тело и волосы. Браться за лицо сейчас было слишком рискованно, а спать по-прежнему не хотелось.