Анатомия страсти на изнанке Тур-Рина. Том 2

Глава 4. Дочь

Кассиан Монфлёр

Медкапсула пискнула, подавая сигнал об окончании стабилизации. Док Планетарной Лаборатории сделал пару шагов и замер у стойки с компьютером, я же, наоборот, подошёл ближе, ощущая всё происходящее смутным сном. Не реальность, а медленно развернутая запись. Всё слишком аккуратно: яркий свет, практически полное отсутствие звуков, фильтрованный воздух — ничего общего с яркими многочисленными тур-ринскими запахами. Так и хочется воскликнуть: «Неужели это всё взаправду?»

Маленькая очаровательная юная копия Эстери лежала под прозрачным стеклом. Всё то время, что доки работали с девочкой, я смотрел — и не мог насмотреться. У неё были точно такие же скулы, как у Эстери, та же упрямая линия подбородка, густые малиновые волосы, но губы — мои. Более строгие, чуть сжатые даже в расслабленном состоянии. Кожа — тоже моей расы, мягкий виноградный оттенок, ровный, без примесей. А вот цвет ресниц тёмно-коричневый — как у большинства эльтониек.

Я лихорадочно подбирал слова в голове, понятия не имея, с чего начать знакомство. Что вообще говорят девятилетним девочкам, которых ты ни разу не обнимал?

«Привет, я твой отец»?

«Прости, что меня не было рядом столько лет»?

«Я не знал о тебе»?

Или просто: «Ты невероятная», потому что это правда.

Сердце колотилось, как перед выступлением в Сенате. Во рту пересохло. Давненько я так сильно не волновался.

Я скользнул взглядом по щёчкам, шее, рукам — тонким, как у Эстери, с по-девчачьи заострёнными локтями. Лея дышала ровно, спокойно. Нахмуренные брови чуть сдвинуты — даже во сне у девочки было сосредоточенное выражение лица, один в один как у её матери.

— Подходите ближе, открывайте капсулу — и ваша дочь проснётся, — произнёс док дежурным тоном.

— Что?

Я изумлённо уставился на мужчину в белом халате. Тот пожал плечами:

— Таков протокол. Если есть ближайший родственник, то именно его ребёнок должен увидеть первым. Так правильнее для психики. А вы — отец.

«Я не отец», — чуть не ответил вслух, но вовремя себя остановил. Вообще-то отец. То, как так вышло, что я не знал о существовании Леи до сих пор, мне и самому очень интересно, но я точно отец. Каждый мужчина нашей вымирающей расы мечтает о ребёнке, а уж о девочке, которые рождаются исчезающе редко, — и подавно.

Я подошёл ближе и легонько нажал на держатель крышки. Капсула со щелчком открылась, последние остатки усыпляющего газа развеялись, ресницы Леи дрогнули, и на меня уставились огромные фиалковые глаза.

Она моргнула, привыкая к свету. Я машинально отметил про себя, что зрачки отреагировали мгновенно — значит, сознание чистое. А потом… Лея улыбнулась. Без страха, без сомнений — так, как улыбаются дети, когда им хорошо.

— О! Я тебя помню! — бодро сказала Лея. — Ты же тот дядя! Из флаера! Который не умеет пристёгиваться!

По бета-фону до меня докатилась волна удивления, но док мгновенно взял себя в руки. Ну да, он был уверен, что девочка в курсе, кто её отец, а тут, оказывается, пациентка даже имени моего не знает…

Я застыл, не зная, как себя вести.

— Почти, — ответил я. — Меня зовут Кассиан Монфлёр. Я... твой отец.

Она моргнула, словно запуская проверку системы. Потом прищурилась — не с подозрением, а с исследовательским интересом, будто я — неплохо нарисованная голограмма, а она сейчас решала, нравлюсь я ей или нет.

Лею и её няню похитил Кракен, затем она оказалась в эпицентре взрыва, а позднее в её живот попал осколок. Она заснула на руках у Эстери, истекая кровью, а проснулась на другой планете, глядя в лицо неизвестного мужчины, утверждающего, что он её отец. Меня предупредили, что девочке могут потребоваться психологи и, если она будет сильно напугана, вместо моего дома социальные работники заберут её в госучреждение для стабилизации бета-фона или даже оставят в палате Планетарной Лаборатории. Честно говоря, я был готов к абсолютно любой реакции, но не к той, которая последовала:

— Понятно, — невозмутимо кивнула Лея и села в капсуле, свешивая ноги вниз. — А мама где?

— А маму я пока ищу, — не соврал ни словом.

— А Тиль?

— Не знаю, но полагаю, очень далеко.

Лея кивнула, ловко спрыгнула на пол, как будто не лежала месяц в искусственном сне, и подошла к единственному окну.

— Юная госпожа Монфлёр, вам не стоит так резко подниматься, — вмешался было док, но его остановили резким поворотом головы и суровым взглядом.

— Во-первых, я не Монфлёр, а Фокс. Лея Фокс. — Веснушчатый носик вместе с указательным пальцем поднялся высоко вверх. — Во-вторых, я прекрасно знаю, что такое постгиперсоматозная адаптация, расслабьтесь. У меня мышцы в норме, ничего не болит, а значит, нагрузка не только не вредна, но и нужна. У вас, между прочим, под халатом мятая рубашка. Мама говорила — уставшие доки чаще ошибаются.

Док так и замер с раскрытым от изумления ртом, а я закашлялся, стараясь скрыть улыбку. Определённо, эта девочка — дочь Эстери Фокс. Тут даже генетического анализа делать не надо. Никаких сомнений.

Лея тем временем вновь развернулась к окну, бросила взгляд на живописные горы на горизонте — национальную гордость Цварга, — взмахнула пушистым хвостиком и выдала:

— М-да, декорации, конечно, красивые, но на Тур-Рин не очень похоже. Кассиан, где мы?

Обращаться «папа» ей явно было пока некомфортно, но я был рад и такому общению.

— На Цварге.

Лея шумно вздохнула.

— Логично. Значит, няня осталась на Тур-Рине. Действительно, очень далеко. — Она постояла ещё неполную минуту у окна, наморщила нос и выдала: — Кассиан, пошли отсюда. Здесь плохо пахнет.

— Юная госпожа Мон... то есть я хотел сказать — Фокс. Погодите, вы только очнулись, мне надо сделать тесты на реакцию тела, да и после вашего ранения…

— Не надо. — Лея скрестила руки на груди. — Мы уходим.

— Но как же?! Возможные последствия… — Сотрудник в белом халате непроизвольно качнулся вперёд, и Лея резко вздыбила хвост и зашипела:

— Вы не имеете права удерживать меня здесь силой! Ещё шаг — я буду визжать! Все услышат!

По ментальному фону и я, и док понимали, что Лея скорее упрямится, чем действительно испугана. Цварг посмотрел на меня с недоумением, а я покачал головой. Понятия не имею, что для детей нормально, а что — нет.

— Мы, пожалуй, действительно поедем домой, док. Спасибо за всё, — аккуратно вмешался и предложил руку дочери: — Пошли?

Лея на удивление тут же опустила хвост, схватила меня за большой палец и первой рванула на выход, каким-то непостижимым образом ориентируясь в медицинской постройке Планетарной Лаборатории даже лучше, чем я. Я шёл рядом, с трепетом держал тёплую детскую ручку и поражался тому, что у меня не просто есть дочь, а она сейчас находится рядом со мной, куда-то уверенно идёт, дышит тем же воздухом, что и я… Кстати, о воздухе.

— Лея, ты понимаешь, что док о тебе заботился искренне? Было бы неплохо вернуться сюда на днях и всё-таки досдать все анализы.

— Кто, он? — Она аж остановилась и посмотрела на меня с изумлением. — Да ему платят за пациентов. Чем дольше я пробуду здесь, тем больше с тебя сдерут кредитов. Что я, не знаю, что ли, как коммерческая медицина работает?

Да уж, в логике этой девятилетке определённо не откажешь…

— Ко всему, меня оперировала и усыпляла мама, а она точно сделала всё хорошо, — продолжила Лея. — Если я что-то и позволю проверять, то только маме и её сотрудникам. Мама вообще говорила, что опасно давать свою кровь и любой другой генетический материал кому-то неизвестному. Его могут использовать в плохих целях, вплоть до взлома банковских биоключей. Опасно.

Лея проснулась каких-то пятнадцать минут назад, а я уже медленно осознавал, насколько сильно Эстери вложилась в воспитание дочери. Зря ходят слухи, что из эльтониек получаются матери-кукушки. В Лее с юных лет жила безапелляционная уверенность в своих правах и знаниях. Не наглая или агрессивная, а та, что вырастает только у детей, которых действительно любят. Которых учили думать, говорить, отстаивать своё мнение — и, что важнее всего, слушать себя.

Эстери.

Она справилась. Без посторонней помощи, без отца ребёнка, в чужом Мире — Тур-Рине, ведь понятно, что жить со смеском на Эльтоне ей бы спокойно не дали. Только с собственной силой, опытом и железными нервами. Впервые за всё это время я ясно ощутил не только сожаление о том, что не знал, что у меня есть дочь, но и гордость. Эстери воспитала настоящее солнце. Яркое, неуправляемое, но светящее даже сквозь дифрен, в который Эстери окунула жизнь. Теперь позаботиться о Лее — меньшее, что я могу сделать.

— Это известный док, и твоё поведение недопустимо… — через некоторое время вновь начал я, но меня повторно перебили.

— Нет, это неизвестный мне цварг, и я не обязана быть с ним вежливой. С тобой, впрочем, тоже, но ты меня спас из флаера и закрыл собой от взрыва. Тебе я доверяю. Всем остальным — нет. Мама так учила. Доверять можно только своим. Я вот Тиль говорила не садиться в машину к неизвестному. — Она шумно вздохнула. — А она заладила «в школу опоздаем, в школу, такси пришло», ну вот и получилось, что получилось…

— А «свои» — это кто?

— Свои — это мама, Тиль, Софи, Глот, Рон, Оливер…

Лея внезапно остановилась, запрокинула голову на меня и посмотрела внимательно.

— Ты тоже, получается, теперь «свой».

Голова шла кругом от скачущих мыслей ребёнка. Я хотел расспросить буквально обо всём: как проходило её детство? кто такие Глот, Рон и Оливер? что именно она запомнила с той ночи? имеет ли представление, где может быть её мама? что думает о Хавьере Зерраксе и в курсе ли, что Эстери хотела сделать его её опекуном?..

Но очередная фраза выбила почву из-под ног.

— Мама не врала, когда говорила, что ты очень красивый.

— Что?! Она знала, кто я, и не рассказывала тебе?

Лея пожала плечами:

— Не знаю.

Я взлохматил волосы, пытаясь привести эмоции в порядок. Лея проследила за моей рукой и улыбнулась:

— Мама тоже так делает, когда волнуется.

— А что ещё она делает, когда волнуется? — спросил больше на автомате.

Девочка на миг задумалась и тут же ответила:

— Ну… когда у неё плохое настроение, она часто включает музыку, раскладывает коврик и тянется на нём. У неё есть оба продольных шпагата, поперечный и мостик. Она говорит, что хорошая растяжка — это залог молодости и хорошего самочувствия. Медицина медициной, но спорт важнее. Ну и если совсем злится, то начинается драться.

— Драться?! — опешил я.

— Угу, у нас дома груша подвешена. Она руки бережёт, но с ноги может неплохо зарядить. Иногда к нам даже заходят Рон или Глот и придерживают снаряд, чтобы мама потренировалась, — широко улыбнулась Лея. — Я когда вырасту, тоже так обязательно научусь делать!

Кикбоксинг. Ну, леди Фокс, вы, однако, умеете удивить!

Никогда бы не подумал, что хозяйка клиники, хирург и просто женщина, которая может уложить на лопатки одним лишь разрезом на юбке, занимается кикбоксингом. С другой стороны, вспомнив, как ловко Эстери забросила на меня ноги и сжимала бёдра ночью, я осознал: определённо там спортподготовка имелась ого-го какая. От последних мыслей мне даже пришлось пойти медленнее и засунуть руку в карман.

К этому моменту времени мы незаметно пришли на парковку и встали напротив моего флаера. Лея нетерпеливо дернула хвостом — мол, открывай. Я очнулся от размышлений о женщине, с которой у нас, оказывается, есть общий ребёнок, и поспешно открыл флаер. Лея сразу же забралась на переднее сиденье.

— А тебе точно можно? — спросил я, глядя, как девочка ловко пристёгивается.

— Мне можно всё! — безапелляционно заявила малявка, но голос внедрённого во флаер компьютера тут же остудил её пыл:

— На переднем пассажирском сиденье находится гуманоид с малым весом. Это небезопасно. Просьба пересесть в центр салона.

Лея вздохнула, отстегнулась и с ворчанием «а мама говорила, что Цварг — злая планета» принялась переползать в салон.

— Почему злая?

— Ну а как ещё? Или скажешь, что это неправда, что тут девочек не выпускают за пределы надолго, а к пятидесяти выдают замуж абы за кого? — поинтересовалась Лея внезапно очень серьёзным тоном.

Я молча вбил координаты дома в навигатор флаера, понятия не имея, что ответить девятилетке. Всё правда. Просто цваргини никогда не относились к долгу расы как к рабству, и идея брака никогда не ассоциировалась у них с чем-то ужасным. Скорее, наоборот.

Лея шумно вздохнула.

— Куда мы летим? — спросила она, защёлкивая ремень безопасности во второй раз.

— Ко мне домой.

— А у тебя есть всё необходимое для маленьких принцесс?

— А что нужно?

Пассажирка в зеркале заднего вида показательно закатила глаза.

— Всему тебя учить надо, Кассиан! Мне нужны платья, заколки, игрушки, туфельки, сумочки, цветные краски, альбомы, корона… — принялась перечислять Лея, и я, разумеется, тут же поменял координаты на торговый центр.

Мы провели в магазинах почти три часа. Я таскал пакеты, а Лея грациозно сновала между витринами, выбирая платья с пайетками, заколки с кошачьими ушками и блокноты с замочками. Она удивительно быстро ориентировалась в пространстве, не капризничала, не требовала невозможного — просто уверенно и целенаправленно искала «то, что необходимо для принцессы».

На вид — обычная девочка. Но по фону...

Я уловил это не сразу. Сначала был только лёгкий, едва различимый холодок, как сквозняк из щели. А потом — всплеск. Тихий, глухой, где-то в глубине — тянущаяся боль. Не паника, не страх. Пронзительная тоска, замаскированная под интерес и оживление. Лея очень сильно скучала по матери, хотя ни разу не обмолвилась об этом. Стоило подумать об Эстери, как до судорог что-то сжалось в солнечном сплетении у меня.

Лея ушла в примерочную, а я открыл сообщение на коммуникаторе и написал Альфу:

«Я надеюсь, у тебя появилась информация о Фокс? Куда она пропала?»

«Извините, сенатор, прошло всего несколько часов, я пока не смог найти даже концов этой истории. В "Фокс Клиникс" говорят, что хозяйка пока находится в отпуске», — тут же прилетело в ответ.

«Ага, в отпуске. Только оставила ребёнка одного, так я и поверил», — хмуро подумал про себя, но написал другое:

«Ищите лучше. Она где угодно, но не в отпуске. Мне нужен результат, и как можно быстрее».

«Сэр, по тур-ринскому голоконалу рассказывают, что господин Зерракс, её муж, умер… Как думаете, это может быть как-то связано с исчезновением леди Фокс?»

Её муж. Как же царапает! Шварх, я должен был стать её мужем, а не эта мразь!

Пришлось тряхнуть головой, чтобы отогнать непрошенные эмоции.

Умер?

Я прикрыл глаза, понимая, что эта информация неожиданно не является для меня новостью. Как там Эстери сказала? «Если бы он подписал опекунство над Леей, он бы всё равно не долго остался в живых». Выходит, она знала о его смерти ещё тогда… Ох, Эстери, какую ещё тайну ты от меня скрыла?

«Да, определённо может», — набрали мои пальцы.

«Хорошо, тогда работаю в этом направлении», — пришёл моментальный ответ.

Глава 5. Аллергия

Эстери Фокс

Семь недель. Почти пятьдесят дней. Тысяча сто семьдесят шесть часов.А за решёткой — вечность.

За всё это время я не видела своего отражения ни разу, разве что в алюминиевом боку чашки, в которых здесь выдавали бурду под названием «чай». Разумеется, я пила исключительно воду, мне не нужно обезвоживание. О том, что покажет ближайшая проверка крови, я старалась не думать.

Организм истощался. В той пище, что выдавали, не было почти ничего полезного: ни витаминов, ни полноценных аминокислот, ни даже простейших омега-комплексов. Всё самое дешёвое, синтетическое, переработанное. Казённый рацион мог поддержать жизнь, но не здоровье.

Я старалась сохранять форму как могла: утром — зарядка, вечером — растяжка, днём — обязательная разминка рук и пальцев, не хотелось бы потерять навыки хирурга, а в течение дня — круги по камере, чтобы сделать хотя бы половину дневной нормы шагов. Ну и воды просила как можно больше.

Впрочем, состояние организма — последнее, что меня волновало. Металлические прутья камеры скребли по нервам так же, как когда-то скребли ложкой по обожжённой кастрюле в больничных кухнях. Нора и Лирэ, которые раньше хотя бы язвили, теперь молчали. Впервые в жизни я готова была признать, что тишина, оказывается, может быть заразной.

Охранник каждый раз захлопывал дверь с одинаковым выражением лица — пустым и утомлённым. Я подсмотрела его имя на бейджике — Рехтар Зуон. Рехтар тоже вёл отсчёт своих дней до конца вахты, ему, в отличие от меня, оставалась всего лишь одна неделя — и он отправится домой с зарплатой.

Я пересчитала шаги от койки до унитаза. От стены до стены. От того, кем я была, до той, кем стала. Больше всего в сложившейся ситуации пугала неизвестность. Что сейчас происходит с моим делом? Какой срок мне грозит за убийство Хавьера? Тогда, когда решилась на это, я думала только о Лее и том, что он, скорее всего, поместит её в «зоопарк», а потому не взяла в расчёт последствия… Взрыв, который развернулся перед моими глазами и поглотил Лею на руках Кассиана, всё вытолкнул из головы. И вот расплата.

Дадут мне всё-таки хотя бы номинального адвоката или всё пройдёт по тур-рински спустя рукава? Как сейчас себя чувствует Лея? И забрал ли Кассиан её на Цварг? Впрочем… было бы глупо предполагать обратное. Если уж решился на игру в «инспектора», чтобы узнать меня поближе, то очевидно, что он забрал дочь к себе.

На меня медленно опускалась глухая вязкая тоска — как серое покрывало, под которым невозможно дышать. Почти полное отчаяние, ползучее, липкое и неприятное как плесень. Но каждое утро, задолго до общего сигнала подъёма, я поднималась. Не то чтобы мне хотелось. Хотеть я перестала на второй неделе. Скорее срабатывала старая привычка из тех времён, когда Эстери Фокс ещё была Эстери Фокс. А если она сдавала, изнутри поднималась Кровавая Тери и брала команду на себя.

Приседания. Выпады. Пресс. Плевать на внешность, фигура тут ни при чём. Многие ошибочно думают, что эльтонийки занимаются спортом исключительно ради внешности. Просто пока тело работает, голова молчит, а молчащая голова в изоляторе дороже золота. Ну и злость на Монфлёра подкидывала топлива: на ней одной можно было отжиматься до посинения.

Очередным утром после разминки и общественного душа нас погнали на завтрак. Переодеться я не успела: застряла молния на старом бельевом комбинезоне, и пока я с ней воевала, охранник уже орал «выстраиваемся парами». Женщин из моей камеры повели по центральному коридору. Я решила, что за опоздание останусь без еды, но Рехтар только махнул рукой:

— Догоняй, 171-Ф.

Пришлось догонять. Коридоры в изоляторе узкие, свет дохлый, по стенам потёки, половина потолочных ламп перегорела. И всё равно после камеры даже такая прогулка походила на праздник. Хоть какое-то движение! Я шла быстро, но не срывалась на бег.

Столовая располагалась в длинном зале, без окон, зато с прозрачной перегородкой из армированной пентапластмассы. Через неё можно было наблюдать, как по ту сторону завтракают подследственные-мужчины. Единственное допустимое развлечение — и то по расписанию.

Когда я вошла, почти все уже получили подносы с едой. Пищевой автомат выглядел так, будто ему лет сто, но из него исходил вкусный аромат. Впервые за все семь недель это было нечто иное, отличное от серого желе или комка углеводов под названием «основная масса». Пахло… яблоками? Или фруктовым салатом? Или, может, просто приправой? Неважно. Это был аромат настоящей еды!

Я подошла к раздатчику, поднесла магнитный браслет. Машина щёлкнула и выдала поднос: миска мутной похлёбки и салатница с тёртой массой. Я принюхалась. Яблоки, морковь и, кажется, изюм. Надо же — почти цивилизация!

Сокамерницы уже сидели за тяжёлым антивандальным столом, к которому даже ложки были приварены цепями. Я краем глаза заметила, как Нора строит глазки подследственному через прозрачную стену, а вот пиксиянка Лирэ зачерпнула протёртую массу одной из шести рук и отправила в рот, не глядя.

Ложка звякнула об стол.

У неё задрожали плечи, сразу две руки машинально схватились за горло, словно хотели содрать с него невидимый ошейник, остальные четыре вцепились в стол. Рот распахнут. Вдоха нет. Вокруг зашептались, кто-то хихикнул — подавилась, с кем не бывает. Вот только вдох так и не пришёл.

— Лирэ!

Я рванула через зал, на ходу отшвырнув чей-то поднос. Изолятор, статус заключённой, охрана у дверей — весь этот мусор вылетел из головы. Осталась пациентка с обструкцией дыхательных путей и я — единственный док на всю швархову столовую.

Лирэ синела. Худое тело выгнулось дугой, свободные руки молотили по столу всё реже. Наконец сокамерницы и другие женщины тоже заметили, что с Лирэ не всё в порядке.

— Кто-нибудь, вызовите дока! — громко закричала Нора. — Она задыхается, мать вашу!

— Как задыхается? — Охранник растерянно уставился на женщину как сломанный автомат.

— А вот так, дебил в погонах! — рявкнула Нора в ответ. — Или ты хочешь, чтоб она тут сдохла у тебя на глазах?!

Я уже схватила Лирэ за плечи, помогая ей опуститься на спину на лавку. До Рехтара наконец дошло, и он начал что-то судорожно набирать на наручном браслете.

— Не понимаю, как… что случилось-то? — бормотал побелевший охранник.

Краем глаза я заметила, как несколько других охранников жестами приказали своим подопечным сидеть и не двигаться. Очевидно, они подозревали в поведении Лирэ какую-то хитрую игру и действовали по внутренней инструкции. Вот только у пиксиянки действительно был анафилактический шок.

— Это аллергия! — крикнула я громко, дёргая замочек на комбинезоне женщины и максимально освобождая горло.

Кожа под челюстью уже заметно покраснела. Определённо, это отёк. Пульс почти не прощупывался, губы синие, носогубный треугольник — серо-лиловый, дыхание отсутствует. Кожа влажная, липкая, покрыта испариной. Пальцы всех шести рук подёргиваются в слабом треморе — признаки гипоксии мозга.

— Дайте мне нож!

— Да на что аллергия? Тут каждый день одна и та же еда! — воскликнул Рехтар.

— На яблоки. Сегодня первый раз, когда нам дали настоящие. Обычно всегда была синтетика с вкусовой добавкой. Нож! И трубку, соломинку, шприц… всё что угодно!

Я требовательно протянула ладонь к охраннику. На широком поясе у него висел складной многофункциональный инструмент, в котором совершенно точно присутствовало лезвие. Я неоднократно видела, как охранник доставал его, чтобы подстричь ногти или вскрыть банку энергетика из автомата, вот только он не спешил его давать мне.

— Я уже вызвал дока. Он скоро будет. — Мужчина сделал шаг назад, взлохмачивая от волнения жёсткие темные волосы.

— Нож!

— Не положено!

— У неё асфиксия, — сказала я, глядя в глаза Рехтару. — Острая дыхательная недостаточность. У пиксиянок объём крови выше, чем у среднестатистического гражданина ФОМ, потому что три пары рук, а не одна — как следствие, кислорода на организм нужно больше. Шансов на то, что сердце остановится в ближайшие секунды, больше пятидесяти процентов.

Пальцами я отслеживала реакцию: грудная клетка едва-едва шевелилась — скорее рефлекс, чем реальное дыхание. Я чувствовала, как начинают холодеть конечности Лирэ.

— Ей нужна коникотомия. Я в прошлом хирург и могу сделать операцию. Эта женщина либо умрёт, либо будет жить, если вы дадите нож, Рехтар. Доков изолятора она не дождётся.

Я чётко смотрела в испуганные глаза охранника. Между нами натянулась незримая нить. Всё остальное — встревоженные шепотки и крики, любопытные взгляды — ушло на задний план. Сейчас и здесь были только трое: я, Рехтар и пиксиянка, которая стремительно умирала на лавке изолятора.

— К швархам! — зарычал охранник, рывком содрал с поясного карабина мультинож и бросил мне. — Дайте ей всё что нужно!

Я поймала инструмент. Лезвие оказалось коротким, но острым — скорее походное, чем хирургическое, зато без зазубрин. Этого было достаточно. Я быстро нащупала щитовидный и перстневидный хрящи. Между ними — узкая перешеечная мембрана, так называемая перстнещитовидная связка. Именно сюда нужно делать разрез. В нормальных условиях и при наличии операционной я бы сделала разрез ниже и провела бы трахеостомию. Со стерильными перчатками, под местным наркозом, с точным расчётом глубины, чтобы не повредить заднюю стенку трахеи. Но у меня были только тюремная скамья, складной нож и время, которое истекало как кровь из раны.