- -
- 100%
- +
Глава 1
Работать в больнице – уже стресс. Работать в детском отделении, где находятся отказники-младенцы – двойной стресс.
Когда я еще не достигла статуса материнства, я всегда относилась к историям, где участвуют дети, эти невинные души, не умеющие за себя постоять, очень эмоционально. Я надолго выбивалась из колеи.
Люди жестоки, и это хорошо видно по тому, что мы видим здесь. Не там, где показывают по телевизору. Это происходит за стенкой, перед нашими глазами.
Став матерью, я стала думать об этом еще глубже и масштабнее.
Прошло одиннадцать лет с момента, как я начала работать в больнице и стала мамой, а мое сердце по-прежнему сжимается и рыдает, стоит услышать новую историю.
Это утро начиналось, как обычно, но в итоге запустило цепочку событий, которая изменила не только мою жизнь.
– У тебя плохое настроение? – спрашивает муж, стоит ему появиться на кухне, где я готовлю завтрак ему и дочери, потому что у самой нет аппетита, и я решила ограничиться только кофе.
– Почему ты так решил? – оборачиваюсь и смотрю, как он забирает свою чашку, наполненную кофе с подставки кофемашины.
– Когда ты стоишь задумчиво, значит, ночь прошла не очень гладко. Тебя что-то беспокоит?
Он спокойно проходит рядом и, проведя по спине ладонью, занимает свое привычное место за столом.
– Даже не знаю, – выключаю плиту и протираю автоматически столешницу вафельным полотенцем. – Просто, как-то…
Слова никак не складываются в предложение, потому что мне сейчас как-то сложно описать эмоциональное состояние. Я и сама не знаю, что это за тяжесть прямо в животе крутит мои внутренности.
– Я понял по твоей речи, – слышу, как муж усмехается. – Скоро отпуск, вот и отдохнешь.
– Ты прав, я слишком устала, – убираю за ухо выбившуюся прядь и набираю в тарелки яичницу.
– Алиска еще не встала?
– Думаю, скоро выйдет, наряжается небось.
– В школу особо не нарядишься, мама, – доносится ее голос, затем хлопает дверь.
– И тебе доброе утро, – Гриша смеется, смотря на нее.
– Доброе утро, семья. Напомните, почему я обязана ходить на эту дурацкую практику?
– Потому что обязана, – ставлю перед ней тарелку, затем напротив мужа. – Это устав школы. И что за выражения?
– Дурацкая? Пап, это разве мат? – тут же ищет поддержки у отца.
– Это не мат, но не лучшее слово для выражения своих мыслей, даже если они гневные.
– А мы что аристократы?
– Тебе десять или тридцать?
– Нормальное слово, у нас в классе… – начинается обычная песня, которую я заканчиваю на первой ноте.
– И я не желаю этого слышать, кто и как говорит в твоем классе. Я им не мама. Моя дочь ты.
– Я поняла, – Алиса сдается и отступает.
– Спасибо. Приятного аппетита.
Школа находится рядом с нашей пятиэтажкой, поэтому мы с дочерью прощаемся на углу. Я прослеживаю ее путь еще несколько минут, затем иду к гаражам, где стоит наша машина, и куда заранее ушел Гриша.
Когда я подхожу, он уже закрывает ворота.
– И все же, нам нужен дом.
– Ты же видел ценник. Тебе придется продать Алексею половину своего вклада в вашу мастерскую, и то я сомневаюсь, что хватит.
– Знаю, знаю. Может ипотеку?
– Гриш, нет… Это не вариант. Мы эти два миллиона, будем выплачивать до пенсии. Ни сбережений, ни отдыха.
– А куда мы обычно ездим отдыхать?
– Вот именно. А так даже мечты не останется.
– Ну, давай уже, садись.
Он смеется и занимает свое место с водительской стороны, а я с пассажирской.
Мы простые люди с мужем. Я медсестра в больнице, а они с Алексеем, открыли не так давно мастерскую по ремонту и обслуживанию машин. Долгое время они работали на других, теперь работают на себя. Послужило плюсом их хорошее умение в этом деле и приличное количество постоянных клиентов, которые теперь приходят именно к ним. В перспективе еще поставить рядом магазин автозапчастей, но это будет пока еще не скоро. Вложенные средства, пока что не отбили.
С семьей Леши мы очень дружны. Его жена Лиза – моя самая близкая подруга. Хотя о детях не скажешь, что они друзья. У нас Алиса с характером. У них сын, Виталий, тот еще задира. Но мы все уверены, что это их самих забавляет: склоки, препирательства и примирения.
– Как там дела на сегодня?
– Да вот, оборудование заказывали же, должно прийти. Будем пробовать им работать.
– Отлично. Твой брат согласился работать?
– Думает, – фыркает муж. – Как будто где он сейчас лучше.
– Ну, он никогда не славился скоростью своих решений.
– Ладно. Найдем другого. Вон, где у Саныча работали, часто приходили туда парни с руками.
– Согласна.
Попрощавшись с мужем, я пересекаю территорию больницы. С утра жары еще нет, поэтому всегда прогулочным шагом это делаю. У нас рядом стоит детская площадка с качелями и длинными дорожками, которые украшены деревянными перекрытиями в виде прямоугольных туннелей и оплетены растениями, что делает это место очень зеленым и красивым. Не говоря уже о фонтане и высаженных цветах по периметру и в центре.
Войдя в больницу, я тут же сворачиваю в свое крыло. Летом чаще всего делают ремонты, если выделяется бюджет. У нас в отделении он уже был, и потому, приходить сюда стало еще более приятно.
Переодевшись в свою униформу, я здороваюсь с коллегами, и как раз в ординаторскую входят девчонки с ночной смены. Гул в комнате нарастает, а значит, рабочее утро началось.
– Слышала уже? – Настя протискивается ко мне поближе и берет свою чашку кофе, которую я для нее сделала.
– Ты о чем? Что тут? Такой шум поднялся.
Я надеюсь на какие-то сплетни или что-то такое, но она, очевидно, говорит о другом.
– Ночью ребенка доставили, – отвечает и скидывает халат.
– Только не говори о…
– Не не, наши парни поработали хорошо. В другом дело, ей всего девять месяцев, – говорит, понизив голос. – Мамашка избила до полусмерти, представляешь?
Я чувствую, как горечь оседает на языке и меня начинает мутить.
Вот почему я так подавлена часто. Потому что ты работаешь в этом месте и просто не знаешь, что ждет тебя очередным утром.
Дети. Самые беззащитные существа. Кто может причинить им боль? Как назвать этих людей?
Глава 2
– Господи, – мое сердце перехватило от ужаса услышанных слов и на мгновение стало больно в груди. – Как она сейчас?
– Сегодня ночью дежурил Семен и к нему на помощь пришел Влад Саныч. Зрелище такое, что мужики плакали, так что думаю, не очень хорошо было. Но состояние стабилизировали, точно знаю.
– А что с матерью-то этой? Не знаешь?
– Валя с приемного говорила с полицейским, который сопровождал скорую. Этот который усатый такой с пузом.
– Ну-ну, я поняла.
– Так вот, вроде как сбежала эта тварь. А их вызвали соседи. Они услышали, как малышка плакала, потом успокаивалась и снова плакала.
– Боже, – мой живот скрутило от одного только представления о том, что пережила эта девочка, не успев толком пожив.
– Что-то мне подсказывает, что не впервые это. Мне Семен сказал, что там есть синяки старые, уже такие желтоватые знаешь, на ножках и ручках, сомневаюсь, что она «упала, играя в мяч».
– Надеюсь, эту гадину найдут и посадят, – говорю, злясь на эту женщину, что посмела так поступить со своим ребенком.
– Ну, в любом случае назад к ней дочь не вернут.
– Она у нас останется? – киваю, соглашаясь с ее словами о вероятном лишении прав.
– Как обычно. Сначала в хирургии, потом к нам сюда на уход, а там не знаю. Хорошо руки, ноги не переломала ей.
Я содрогаюсь от сказанных слов.
– Как обычно, наша опека работает там, где не надо, и посмотри, что творится. Которая по счету эта девочка, поступившая к нам в таком состоянии? И самое поразительное никто ничего не видит, пока не становится либо поздно, либо почти поздно.
– И не говори.
Я освобождаю подруге место, чтобы она спокойно выпила кофе, а сама принимаюсь ходить туда-сюда.
– Ну че ты завелась, Лиль? – она смотрит на меня, сопровождая взглядом каждый мой шаг.
– Да ничего. Душа не на месте. Она там проснется, а ее и успокоить никто не захочет.
Вспоминаю правила, и тут же о них напоминает Настя, от которых я начинаю сильнее злиться, хоть и понимаю их смысл.
– Ты сама знаешь правила.
– А ты объясни это ребенку, который ни черта не понимает еще. Который проснулся и просто хочет, чтобы его обняли и успокоили. Потому что болит всюду и все что остается, – это плакать. Объясни, что нам запрещено с ними нянькаться, чтобы они к нам просто не привыкали, чтобы не питали иллюзий, что есть добрые люди, а не только…
– Лиль… – она пытается что-то сказать, но я решаю сбавить обороты и закрыть тему, потому что чувствую, как сжимается горло от нахлынувших эмоций.
– Ладно, все, – поднимаю руки. – Как твои девочки? Практику проходят тоже?
– Ага. Извелись уже все.
– И моя так же. Ты путевку получила в лагерь?
– Нет еще, – она фыркает со смешком. – Но учитывая, что уже середина июля, вряд ли дадут.
– А я думала, что я одна не получила, – посмеиваюсь вместе с ней.
– Ну, тут опять же два варианта: либо отдали нуждающимся и проходящим по бюджету, либо поедут отдыхать детки администрации.
– Блин, я бы и на своей машине поехала с Гришкой и Волошиными, но у них еще толком никто не работает в мастерской, а деньги надо вернуть вложенные, и уже потом в плюс работать.
– Это дело такое. Витька обещнулся твоему звякнуть.
– Совсем туго у них там?
– Ага. Начальство, как сменили, так каждый день что-то меняется. Устали уже все. Подумывает уйти. Я и сказала, чтобы шел к вам туда.
– Ну, это пусть сами уже решают, я не лезу с Лизой.
– Ой, ладно, – она ставит чашку и съедает еще одну печеньку. – Поеду домой. Устала.
– Давай. Созвонимся. Пойду теперь я поработаю.
– Хорошей смены, – касается моего плеча на пути к выходу.
– Хорошего отдыха.
– Лучшего отдыха. Два дня рая.
– С пылесосом и шваброй?
– А промолчать не могла?
– Не-а, я так же отдыхаю, – улыбаюсь и смотрю ей вслед.
До самого обеда я занимаюсь привычными делами, но не могу сказать, что я успокоилась по поводу ребенка.
Учитывая, что хирургия находится в нашем здании, я постоянно обращаюсь к этому вопросу мысленно и в итоге в обеденный перерыв, поговорив с дочкой и мужем, поднимаюсь туда.
За время моей работы здесь в больнице я успела насмотреться разного. Не все случаи – результат злости людей, или же их наплевательского отношения к своим детям. Это часто случайности. Порой это временные слабости, которые вынуждают сделать некий шаг в сторону лучшего будущего для ребенка. Как, например, случай, что произошел несколько месяцев назад. Женщина оставила своего малыша, потому что захотела избавиться от алкогольной зависимости, и легла в клинику на лечение. Это временный отказ от опеки, так как она не имела возможности обратиться к кому-нибудь еще.
Ей придется через суд восстановить свои права на сына, но она сделала это ради него и самой себя.
Недавно она, насколько мне известно, восстановила эти права и забрала ребенка домой.
Но не каждый случай начинается и заканчивается так, как этот. Возможно, мое сердце слишком мягкое для подобной работы, и кто-то осуждает мою раскрытую душу, которой хочется обнять каждого брошенного малыша в этом мире, но я не уйду отсюда. Во всяком случае сама, ни за что.
Поднявшись по лестнице, не используя лифт, на случай если он экстренно понадобится врачам, я встречаю дежурную медсестру.
– Привет, Ань.
– Привет, а ты чего тут?
– Да я слышала о девочке, что ночью доставили, можно мне…
– Ой, Лилька, не упади только.
Она отодвигается от стола, за которым заполняла какие-то рабочие тетради и кивает идти за ней.
– Васильич сейчас на смене, говорит нормально все. Рисков нет, теперь только выздоровление физическое. А вот что там будет эмоционально, понятия не имеет никто из нас. Она через четыре-пять дней к вам пойдет.
– Ага, я слышала.
Мы останавливаемся возле палаты с прозрачной стеной, и я впиваюсь взглядом в единственную малышку, которая там лежит. Одна. В деревянной кроватке и подрагивает изредка.
– Господи… – вырывается из меня, и я слышу, как рядом вздыхает Аня.
Глава 3
На глаза наворачиваются слезы, когда я продолжаю стоять там за прозрачным стеклом.
Я пытаюсь представить ситуацию, при которой можно поднять руку на ребенка. Поднять так, что на лице остается синяк, что на теле багровые пятна… и меня начинает тошнить.
– Поверить не могу, что такое сделал человек, Ань. Что это сделала женщина, которая родила ребенка.
– Надеюсь, что ее посадят.
– Жаль, что она получит срок и будет дальше спокойно жить без хлопот, – говорю ей в ответ, затем поднимаю руки и вытираю щеки от влаги. – Не назовешь наказанием то, что она найдет кров и еду на какое-то время.
– Мы не властны над этим, Лиля. Хуже, если она будет дальше, извини меня, плодиться.
– В этом ты права. Я бы попросила Галю из акушерского отдела стерилизовать эту… – я проглатываю маты и собираюсь уйти, как вдруг малышка начинает дергаться сильней и в итоге всхлипы превращаются в громкий плач.
– Поэтому мы положили ее в отдельную палату, – она входит внутрь и поднимает девочку на руки.
Она настолько худенькая и крошечная для своих девяти месяцев, что ее легко можно спутать с полугодовалым ребенком. Внутри бушует ураган, а пальцы покалывает от желания успокоить ее.
Я смотрю на часы, которые висят в коридоре, и, дав себе не более десяти минут, вхожу в палату.
Как только я открываю дверь, меня окунает в океан боли этой маленькой девочки. Боли, которую она своим криком рассказывает. Доверительно кричит о том, как ей страшно, не понимая, почему с ней совершили это зло и так жестоко обидели.
– Дай ее мне… дай, – протягиваю руки, и Аня, обессилев за короткие полминуты тут же отдает ее.
– Нам с трудом удается ее успокоить, Лиль, хотя она проснулась в третий раз всего.
– Не удивительно, – шепчу ей и, прижав к своей груди малышку, пою медленное «ш-ш-ш», согревая и пытаясь подарить покой.
– У нее травма головы, поэтому ее не убаюкаешь, как обычно мы это делаем.
– Не нужно.
Маленькие ладони разлетаются в разные стороны, когда я снова прижимаю ее к себе, стараясь не травмировать.
Крик становится другим, значит, она уже переходит в стадию закатывания.
– Дай мне соску, Ань и пеленку.
– Сейчас.
Она быстро протягивает мне пеленку, которой я слегка стягиваю ее руки, чтобы она царапала себя в первую очередь. Укладываю слегка на свой локоть, но не как при кормлении бутылочкой и снова покачиваясь в разные стороны, соской касаюсь ее покрасневшего рта.
Я знаю, что она не голодна, но истерику нужно прекратить, а рефлексы никто не отменял.
Она кричит и одной рукой хватается за мою рабочую форму, а, поняв, что зацепилась крепко, уже не отпускает. Вторая ручка тоже не дергается больше, схватив ткань на моей спине.
Чмокая соску, она кричит. Затем делает это снова. И при очередном жевании начинает подвывать и как я говорю обычно «рассказывать», а значит, мне пора ей ответить.
У моей дочери, случались такие истерики, как у любого ребенка, хотя причины для них разные, остановить ее можно и таким способом, каким пользуюсь я, если позволяет ситуация.
Она до сих пор не открыла глаз и даже не видела меня. Поэтому, когда она снова произносит что-то вроде «Уай-а-а-а…», я начинаю.
– Да, мое солнышко. Я знаю… Знаю. Слышу тебя.
Она, всхлипывая, прекращает крик, поглотив соску, и открывает глаза.
Будто серый мрамор – цвет. Формы перевернутой капельки. Она посмотрела на меня, все еще красная от непрекращаемого плача. Я знала, что она снова начнет истерику, которую будет остановить уже проще. Но это мгновение, она смотрела на меня. Разглядывала буквально три, от силы четыре секунды.
Восхитительная, маленькая и такая удивительная.
– Здравствуй, – сказала я ей, и она, икнув, начала плакать снова.
В итоге я провела там не десять минут, а полчаса. Но вернувшись, меня старшая не ругала, так как сейчас в нашем отделении пятеро детей, так как на прошлой неделе другие шестеро детей отправились в детские дома. За ними так никто и не пришел. На самом деле чаще всего так и получается.
Только новорожденные и дети до года востребованы у бездетных пар или родителей, кто готов дарить свою любовь приемным деткам. Более старшие уже сложнее попадают в семьи. Что говорить о школьниках?
Войдя в палату, на меня посмотрели пять пар глаз в возрасте от трех до шести лет и, обрадовавшись, бросились навстречу.
София Николаевна – наша старшая, возражала моим действиям. Всегда.
Нам запрещено проявлять мягкость. К малышам часто подходить, чтобы они учились у жестокого мира успокаиваться сами. Чтобы запоминали, что если ты ничей, то им и останешься, а мы тут просто рабочий персонал.
Я пыталась быть такой первое время.
Но сидеть и слушать, как ребенок плачет до момента, пока не устанет и не уснет, я не смогла долго.
– И? – тут же прилетел вопрос, когда я вернулась в сестринскую от детей.
– Что и?
– Она будет еще одной, кого ты будешь лелеять, пока сидишь тут на смене?
– Вы видели эту девочку, София Николаевна?
– Нет. Я не ходила в хирургию. Слов было достаточно и твоего лица, когда ты вернулась оттуда утром.
– Значит, вы знаете ответ. Если ее соберутся удочерить, в чем я не сомневаюсь, она не должна быть беспокойной и плохо спящим ребенком.
– Лилия, ты не первый год слышишь от меня одно и то же…
– Ты не можешь помочь каждому, – говорю с ней вслух.
– Именно. Почему эти слова до сих пор не вразумили тебя?
– Потому что я не могу иначе.
– Надо, Лилия. Или мне отправить тебя в отпуск раньше времени?
– Не делайте этого. Разве не достаточно того, что она уже пережила?
– Ты медсестра. Ты не мать этой девочки и не родственница. Она твоя работа.
– Возможно, я бы хотела быть такой как вы. Выключать эмоции, придя на работу утром, но у меня не получается. А с другой стороны, кто-то же должен иметь сердце в нашем отделении.
– Ох, господи, что за женщина, – встает со вздохом.
Я знаю, что она недовольна. Но я так же знаю, что она со мной кое в чем все же согласна. И пусть сердцем нашего отделения буду именно я. Никто, полагаю, не против этого.
– Ну, возможно, еще Вика. Хотя она сопротивляется.
Вернувшись домой, я была словно разбитой.
Гриша еще не приехал, а дочь смотрела мультики и играла в телефоне.
– Привет, дитя гаджетов, – склонившись над диваном и тем местом, где она полулежала, я целую ее в макушку.
– Привет, ма. Как дела?
– В общем-то… неплохо. Как прошла практика?
– Цветы поливали и делали фотки всем классом. Показуха.
– С каких пор ты против фото?
– Не тех фото, где я выливаю воду на цветы.
Рассмеявшись, я ухожу в комнату. Переодеваюсь и принимаю душ, так как на работе не стала этого делать и сразу поехала домой, заскочив в магазин у дома.
Дальше я готовлю ужин и зная, что муж вернется ближе к девяти, ложусь на кровать, взяв книгу.
На самом деле, читать мне не хочется. Но и занять себя чем-то другим не могу.
Откинувшись на подушку, я смотрю в потолок, и в таком состоянии меня находит Гриша.
Я не слышала, как он вошел, только когда матрас прогнулся и я почувствовала его, повернула голову.
– Я так понимаю, день был тяжелым? – он спрашивает тихим голосом, будто не хочет нарушать этот момент громкими звуками.
– Даже не представляешь насколько, родной, – отвечаю, ощутив, как глаза моментально начинают слезиться и, повернувшись набок, обнимаю его очень крепко.
Глава 4
Следующие несколько дней похожи на один смазанный фотоснимок. В больнице было поступление трех братьев погодок, возрастом от трех до пяти лет. Их изъяли у семьи, где-то на окраине. Мальчишки есть мальчишки, балуются, хулиганят, кричат. В отделении стало определенно громче и суматошней.
Разумеется, устаешь от подобных смен, что на свою семью и вовсе не остается сил, а ты их ищешь, опускаясь в недра души, находишь и черпаешь до остатка, а как иначе?
В пятницу и вовсе рушатся планы на отпуск. Мы уходим в него по одному человеку, но так как Лена сломала ногу, я остаюсь работать, пока она не выйдет. И в ту же пятницу к нам отправили малышку из хирургии, сделав крайний рентген и УЗИ, убедиться, что она в порядке.
– Ну, Лиль Санна, принимайте.
Медсестра из хирургии, держала на руках девочку, и мое нутро сжалось от вида все еще виднеющихся синяков на ее лице и плечиках.
– Как она?
– Ну… сама понимаешь, Лиль. Готовьтесь к плохому сну, порой отказу от еды. Еще и зубы режутся у ребенка.
– Еще бы, – я перевела на нее взгляд и улыбнулась. – Привет, солнышко.
Она грызла резиновый прорезыватель и плямкала.
– Пойдешь ко мне? – выставляю руки и шевелю пальцами, маня, но не напирая, чтобы не напугать ее.
Она смеется и словно стесняясь, прячет лицо, опустив голову на плечо Юли.
– Кстати, ее Аня зовут. Николаева.
– Так ты у нас Анюта? – подхожу немного ближе и трогаю ее ножку, перемещаясь к пальчикам, чтобы немного пощекотать.
Юля наблюдает за этим молча и когда мне все же удается расположить к себе ребенка, что она сама тянется ко мне, медсестра начинает говорить.
– Не понимаю, как тебя хватает на всех их, Лиль. Тут на своих сил порой не найти, да и нервов тоже, а ты с этими отказниками возишься и само спокойствие. Ни следа от усталости.
Я снова улыбаюсь малышке, а потом смотрю на женщину, стоящую передо мной.
– А я, Юль устаю так, что у меня по ночам судороги одна за другой. А щеки в кровь искусаны, потому что нервничаю порой сильно. Но знаешь, когда я смотрю на этих детей, я знаю, что сегодня я им дам любовь, пока они на моих глазах и от меня не убудет, а завтра они попадут в детдом, где-нибудь в Новоселках и вообще перестанут радоваться жизни. Что моя усталость в сравнении с тем, что они пережили?
Она кивает.
– Ты-то у себя и своей семьи одна, не забывай.
– Одна, но я и там успеваю.
– Ладно, пойду я работать.
– Слушай, а мать-то нашли ее? Отца?
– Ну, маманьку точно. Пила с кем-то в деревне по южному шоссе первое. Даже не знаю, как называется. В общем, она была пьяная в ту ночь. Ребенок, разумеется, плакал. Ну эта… короче разозлилась. А папаша вообще неизвестен. В свидетельстве о рождении прочерк. Пока что и его ищут, она я так поняла, дала данные, кто он. Мне кажется, если нормальный будет, то, может, ему отдадут на опеку.
– Господи, как она с ней жила эти месяцы, спрашивается. И никто ничего не слышал, да?
– Сама знаешь, что люди порой слышат лишь то, что надо и когда надо. Хорошей смены.
– И тебе.
Я ухожу в палату, где лежат малыши до года. Теперь у нас их двое, вместе с Аней. И они примерно одного возраста. Но первую девочку уже готовят к удочерению.
– Ну вот, твоя кроватка, – усаживаю ее и опускаюсь на корточки, чтобы быть на одном уровне с ее глазами.
Рейки мешают ей смотреть на меня, поэтому она неуклюже поднимается на ножки, держась за боковушку, и протягивает свою маленькую ручку, чтобы меня коснуться.
– Ух ты, какая умничка. Сильная малышка.
Я боялась, что она не будет стоять или даже пытаться, но все оказалось не так плохо. Она сидит, стоит и очень активна. К тому же у нее был подвывих головки подлучевой кости, но его быстро и правильно вправили за один раз, и в итоге она выздоровела за эти пять дней, что была в хирургии.
На самом деле помимо недостаточной массы тела, это был обычный, милый ребенок. Ребенок, не заслуживший подобной жизни, где каждая минута на грани жизни и смерти.
Субботу я провела с семьей. Поехала с Алисой в торговый центр, чтобы купить очень важные именно сейчас сандалии на толстой, вспененной платформе.
– Мам, это мода, – ответила она мне на молчаливый вопрос, а я просто кивнула.
Что тут скажешь в принципе?
В воскресенье было мое ночное дежурство, и все причитания медсестер, которых я сменила, о том, что это была ужасная ночь, я поняла вполне.
Аня плакала. Она дергалась во сне, в итоге пугалась себя же и начиналась истерика. Как правило, просыпалась вторая малышка, и приходилось справляться с двумя, на что требовалась помощь второй медсестры.
Уложив спать их в два ночи, после второго пробуждения, я положила Аню в кроватку на заранее заготовленную пеленку и когда она улеглась, просто несильно ее запеленала. Верхнюю часть тела.