- -
- 100%
- +
© Татьяна Катушонок, 2025
ISBN 978-5-0050-0558-8 (т. 1)
ISBN 978-5-0050-0559-5
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
На обложке – фото реки Ушача из личного архива
автора.
Авторские права © 2017 Татьяна Катушонок
Все права зарегистрированы.
Мистический роман.
В 2-х книгах.
Книга 1-я.
ГЛАВА 1
Мы окружены чудесами, но, слепые, не видим их.
Николай Рерих
Ничто так не характерно для чуда, как невозможность объяснить его природу естественными причинами.
Жорж-Луи Бюффон
Есть только два способа прожить жизнь. Первый – будто чудес не существует. Второй – будто кругом одни чудеса.
Альберт Эйнштейн
ДЕНЬ КЛОНИЛСЯ к вечеру… Изнуряющая жара начала понемногу спадать. Анастасия довязала очередной сноп льна и бросила взгляд на работавших рядом девчат. Потемневшие от загара, возмужавшие за лето, они выглядели значительно повзрослевшими. Даже Фаина, зимой казавшаяся нескладным подростком, налилась телом, похорошела и догнала сверстниц по росту. Глядя на подруг, Анастасия озорно улыбнулась и, подмигнув Тамаре, заметила:
– Кто-то не верил, что мы сможем закончить работу до заката солнца…
– Отвяжись! – промокнув пот на лице, отмахнулась девушка.
– Что-то не слышу энтузиазма в голосе, – разогнув спину, усмехнулась Фаина, – надо понимать, что на танцы ты сегодня не идешь… – девушка поставила на землю сноп льна и окинула взглядом убранное поле.
– Гляньте, сколько льна мы убрали… – произнесла Настя и с гордостью посмотрела на одноклассниц.
«Какие они замечательные…» – подумала девушка. Она прекрасно понимала, что ни одна из подруг по возвращении домой не выкажет усталости, но будет слезно упрашивать родителей, чтоб они позволили хотя бы на часок сбегать на танцы. И как бы ни укоряли Анастасию родители, что рано ей ходить на вечеринки, все приводимые ими доводы казались девушке незначительными, а укоры – незаслуженными. Ощущение весны, проснувшееся в душе Насти, было настолько ярким, что замечание родителей, что мала еще, болью отзывалась в девичьем сердце. Да и откуда ей было знать, что наступившая юность будет быстротечной по причине суровости времени, в котором ей выпало жить? Как она могла считать себя маленькой, если прошедшей весной ей миновало четырнадцать, а работу по дому и в поле девушка выполняла наравне с матерью и другими сельскими женщинами? По причине того, что мать Анастасии не отличалась крепким здоровьем, забота о семье часто ложилась на хрупкие плечи девушки. Ее отчим, Степан Федорович Устиненко, был человеком степенным, работящим, но на ласку скупым – потому и росла девушка не по годам рассудительной и сдержанной.
Большеглазая, темноволосая, она, на первый взгляд, ничем не отличалась от сверстниц, но было в ней нечто – в выражении лица, жестах рук, горделивой осанке, что выделяло ее в их среде. Все, за что бы ни бралась Настя, спорилось в ее руках, выходило ловко и проворно, казалось, что ее маленькие изящные ручки способны творить настоящие чудеса, а редкая природная выносливость никак не сочеталась с внешней хрупкостью. Эти редкие качества девушки не остались незамеченными у односельчан.
Как-то вечером к Устиненко наведался сосед дед Антось и, застав Настю за уборкой дома, заметил матери:
– Помощница у тебя, Пелагея, хоть куда! Такая дочь – как клад, ее беречь надо, за что ни возьмется – все у нее ладно выходит, деревенские девчата за ней гонятся, она у них вроде командира: указывать не указывает, а они к слову ее прислушиваются. Чудно…
– Прав ты, Антось, дочка у меня – золото! Только какая судьба ее ждет? Сам знаешь, какое у меня здоровье… Кроме нее у меня еще Павлик да Светланка, те совсем малые дети, вот и получается, что Настя как старше, так у нее и забот больше…
– Лето, хвала Провидению, в этом году выдалось на славу! – заметил старик. – Мужикам хватило времени запастись кормами для скотины, да и у вас, я гляжу, урожай удался во славу. Утром в воскресенье видел, как вы с Настей шли с ведрами в сторону леса, а через некоторое время заприметил тебя у вас на подворье. Неужто ничего не собрали? Уж очень быстро вернулись…
– Отчего же… Дочку я в лесу оставила, а сама домой поспешила и домашними делами занялась. Настя к полудню два ведра брусники насобирала и после обеда еще столько же, настырная… Пока доверху ведра ягодой не наполнила – домой не шла. А брусника в этом году крупная… Наварили варенья с сахарной свеклой – будем зимой пировать, мои любят горячей картошки с брусничным вареньем отведать, да и пироги с ней у нас хорошо идут…
– Молодец, дивчина! И не лень ей днями в лесу сидеть, а брусничку я и сам люблю, особливо когда моя хозяйка ее с игрушами готовит…
– Не с игрушами, а с грушами, – поправила старика Светланка. – Я их тоже люблю, особенно желтые, с розовым бочком, Павлик мне их из колхозного сада приносит… – и, как бы в подтверждение своих слов, девочка обозначила в воздухе явно преувеличенный размер описанного плода.
– Как из колхозного сада?.. – ахнула Пелагея и сердито глянула на сына, старательно складывавшего поленья под навесом сарая. – Я тебе сколько раз, Павлик, говорила, чтоб не смел этого делать? Чтоб я больше этого не слышала!.. Отец узнает – он тебе покажет, как по казенным садам шастать!
– Я не шастаю, – насупился мальчик, – это Юрка Стригунов меня угостил…
– Что творят, бесенята… – вздохнула Пелагея. – Разве за всем уследишь? Кроме троих детей и работы в колхозе, на мне еще дом да скотина. Степан только к ночи с работы возвращается, за день так нагуляется вдоль железнодорожных путей с инструментом в руках, что к вечеру ноги едва волочет, а тут еще хлев на угол просел, крыша над коровником прохудилась, подошва на обуви у детей стопталась… Что говорить – мужу работы по хозяйству хватает…
– У мужика в деревне завсегда работы много, – кивнул дед Антось. – Скоро ваш Павлик подрастет, помощником станет…
– Когда то будет… – вздохнула хозяйка. – А пока за ним глаз да глаз нужен… С тех пор, как погиб ваш Демьян, вы со Степанидой одни живете, с одной стороны – беда, когда родители своих детей переживают, а с другой – были б вы спокойны, если б он где-нибудь в Сибири на рудниках спину гнул да плесневелый хлеб ел…
Глаза деда Антося потускнели, он вспомнил о сыне, трагически погибшем во время пожара на маслоприемном пункте, произошедшем в ночь с 6 на 7 июля 1935 года. Сельчане, весело встречавшие праздник Ивана Купалы, из-за пылавших костров не обратили внимания на зарево за рекой, а когда спохватились – было уже поздно, огонь превратил постройки маслопункта в груду обуглившихся бревен, среди которых был найден труп Демьяна Корзуна. Сотрудникам НКВД не удалось установить причину возгорания и выяснить, был ли это несчастный случай или умышленный поджог. Что произошло той роковой ночью – так и осталось загадкой, из-за отсутствия улик дело закрыли, списав убытки на погибшего в огне ночного сторожа. Это обстоятельство пагубно сказалось на репутации семьи Корзунов, кто-то из сельчан верил в причастность Демьяна к пожару, кто-то – нет, из-за невыясненных обстоятельств дела семья деда Антося попала в список неблагонадежных, по этой причине многие в деревне старались избегать с ним контактов. Тех, кто сохранил к этой семье доброе доверительное отношение, осталось немного, среди них Степан и Пелагея Устиненко значились в первых рядах.
– Прости, Антось! – спохватилась Пелагея. – Правду говорят, что у женщин волос длинный, а ум короткий. Не хотела я причинить тебе боль, сама не знаю, как с языка сорвалось – не по злобе твою боль растревожила. Я мать и знаю, как тяжело растить детей и, уж не приведи Господь, их потерять…
Глаза деда Антося заволокли слезы, сколько лет прошло с момента гибели сына, а рана в душе старика не заживала.
– Что поделать, – тяжело вздохнул Антось, – жизнь есть жизнь, никто не знает, что его ждет…
– Это верно, – кивнула хозяйка, – время нынче не простое, не первый год говорят о войне – волей-неволей задумываться станешь…
– Не волнуйся – у нас с Германией договор о ненападении. Я хоть человек и не воинского призыва, однако политикой партии интересуюсь. Не верь слухам, вранье все это, живи и не думай о плохом. Ладно, пойду я, а за напоминание о Демьяне я на тебя не сержусь, это как страница из книги жизни – ее не вырвешь, эту боль во мне только смерть может унять… – старик поднялся с лавки, оперся на палку и пошел к калитке.
На какое-то время во дворе дома воцарилась тишина. Перестал громыхать поленьями Павлик, петь колыбельную песню куклам Светланка, а Настя, поставив на крыльцо ведро с водой, с тревогой глянула на мать.
– Ты чего? – поинтересовалась Пелагея.
– Правда – наша страна самая лучшая в мире?.. – дрогнувшим голосом произнесла Анастасия. – Хорошо, что мы живем в Советском Союзе. Абрам Романович рассказывал, что за границей многие люди голодают, не имеют крыши над головой, а дети в малолетнем возрасте тысячами умирают от голода и нищеты. У нас все иначе… Наша страна богатая, обо всех нас заботится партия и товарищ Сталин. В отличие от зарубежных детей, мы знаем, что такое счастливое детство… Как здорово, что я родилась в Советском Союзе! Страшно подумать, что это могло произойти где-нибудь в Америке или в другой стране… – на глазах Анастасии выступили слезы.
– А бабушка Дуня сушит сухарики на черный день, – отложив в сторону тряпичную куклу, поведала Светланка. – Они маленькие и черненькие… Только я не знаю, что это за день и когда он наступит…
– Когда он придет, дочка, всем тяжело будет, – с грустью произнесла Пелагея, – бабушка Дуня знает об этом, вот и готовится. Даст Бог, он еще не скоро наступит, – вздохнула женщина, – по крайней мере, нам так говорят.
Пелагея поцеловала дочку и вернулась к домашним делам, за хлопотами она не заметила, как пришло время встречать скот, вернувшийся с пастбища. По заведенной традиции хозяева встречали своих питомцев на центральной деревенской дороге и оттуда разводили по подворьям. Самые большие хлопоты у пастухов были с овцами. На выпасе они норовили разбрестись по полю, словно горох по тарелке, а по возвращении в деревню их приходилось силой загонять в переулки – тут и начиналась настоящая чехарда: начнут хозяева пересчитывать в хлеву овец и находят, что одна или несколько – чужие. Чтобы избежать подобной путаницы, домашний скот метили. Кто-то использовал для этих целей сажу, кто-то – синьку, иные мазали бока и спины животных красными или зелеными чернилами. Ввиду того, что скот выгоняли на выпас до восхода солнца, когда трава была влажной от росы, метки на животных расплывались, вследствие чего деревенское стадо напоминало разноцветную палитру художника, вышедшего на природу на этюды.
Услышав мычание коров, Пелагея засуетилась, кликнула Настю и наказала встретить корову. «С овцами будь внимательней, в прошлый раз из-за разговоров с Тамарой овцу Речинцевых в хлев загнала, – напомнила женщина, – мне Павлика со Светланой вымыть нужно и чистое белье отцу приготовить – после работы наверняка захочет обмыться…»
– А можно я потом на танцы схожу? – робея, спросила Настя.
– Иди за скотиной – потом поговорим… – сердито произнесла Пелагея и, взяв на руки Светланку, пошла в баню.
«Как это понимать?.. – расстроилась Анастасия. – А с Томкой нужно что-то делать – достала она меня своей ревностью, взяла моду провожать меня после танцев… Это она специально, чтоб никто из мальчишек меня не провожал. Зря переживает – мне никто не нравится, разве только Костик Николайчук, да и то – самую малость…»
Настя повесила на забор тряпку, вылила под плетень воду из ведра и отправилась встречать Пальку. Выйдя на большак, она встретилась с одноклассниками. Колька Седельский и Виктор Рыжаков, которого за огненно-рыжие кудри в селе прозвали Рыжиком, были закадычными друзьями, где находился один – там и другой, это обстоятельство было весьма на руку сельчанам, но зачастую подводило ребят. Увидев девушку, парни оживились, и Рыжик с театральной наигранностью произнес: «Ззз… драсте!» Колька толкнул друга плечом, сорвал с его головы кепку, прижал ее к своей груди и, отвесив девушке поклон, выпалил: «Наше вам с кисточкой!..»
Настя залилась румянцем, отбросила за спину длинные тугие косы, поздоровалась с парнями и прошмыгнула вперед.
– Своего верного Санчо Пансо ищешь – Тамарку? Она на мосту… – проводив девушку взглядом, произнес Виктор и, глянув искоса на друга, cпросил: – Ты придешь сегодня на танцы? Приходи… я тебе груш принесу, а если согласишься, то на лодке покатаю…
– Вот еще! – фыркнула Настя. – Стану я с тобой на лодке кататься… И вообще, что ты ко мне привязался?.. – девушка увидела Коржакову и поспешила ей навстречу.
– Что Рыжику от тебя надо? – подбежав к подруге, воинственно произнесла Тамара. – Давно я его кудри не прорежала… Сейчас я ему покажу, как к девчонкам цепляться! Тоже мне – ухажер нашелся… – ладони девушки сжались в кулаки, готовые вцепиться в пышную шевелюру одноклассника.
Колька Седельский и Виктор Рыжаков, осведомленные о задиристом нраве Коржаковой, стали медленно отступать к реке, надеясь, что в зарослях прибрежного кустарника девушке не с руки будет вести боевые действия.
– И надо было тебе трогать Настьку… – обращаясь к Виктору, недовольно буркнул Колька. – Знаешь ведь Коржакову – никогда не угадаешь, что может выкинуть эта сумасшедшая…
Но Тамару было уже не остановить: разозлившись, что на ее любимую подругу осмелились взглянуть парни, девушка потеряла над собой контроль – она проявляла нетерпимость к любому, кто одаривал Настю своим вниманием. Гнев Коржаковой проявлялся столь бурно и стихийно, что дерзнувшим посмотреть на Настю предпринять что-либо в свою защиту было сложно. Вот и сейчас Тамара быстро нарвала крапивы у обочины дороги и с яростью бросилась на одноклассников. Не давая парням опомниться, она хлестала их жгучкой и пинала ногами.
– Малохольная, ты что – с цепи сорвалась? Чего завелась? – защищаясь, кричали мальчишки, пытаясь увернуться от тумаков девушки.
Сельчане, встречавшие у моста домашний скот, в изумлении наблюдали, как Тамара мутузила парней, сбив Рыжакова с ног, девушка хлестала его крапивой, пытаясь засунуть пучок жгучки парню в рот. Колька Седельский, старавшийся оттащить разъяренную одноклассницу от друга, зацепился ногой о пень и ринулся носом в землю.
– Прекрати! Слышишь?.. – попыталась образумить подругу Анастасия. – Ты же пионерка! Возьми себя в руки! Ты подумала, что будет, если об этом узнает бабушка Дуня? Теперь она точно не пустит тебя на танцы… – видя, что Тамара не обращает на ее слова внимания, девушка отошла в сторону и в сердцах произнесла: – Ну, тебя, Томка, от тебя одни неприятности, не смей больше ко мне подходить!
В это время к мосту подошло деревенское стадо. Впереди, не спеша, шла корова Коржаковых, ее большое, полное молока вымя мерно покачивалось из стороны в сторону, почти касаясь земли. Иссиня-черная окраска шерсти и высоко поднятые рога Красавки внушали страх. Более десяти лет она радовала хозяйку большими надоями молока, которое по результатам замеров на молокопункте было признано самым жирным в деревне. Тамара глянула на мост, прекратила драться с парнями, отряхнула испачканное платье и побежала встречать кормилицу. Красавка свернула в переулок, замычала и направилась к дому, за ней последовала Палька, а за коровами, наскакивая друг на друга, побежали овцы.
«Глупые животные, – заметила Настя, – возвращаются домой, а ведут себя, будто их на эшафот гонят. Чего сгрудились?..» Девушка прошла вперед и ласково позвала: «Овульки, овульки!..» Услышав знакомый голос, овцы перестали тыкать носами в чужой плетень и побежали к дому, еще минута, и Анастасия загнала их в хлев. «Надеюсь, теперь меня пустят на танцы…» – подумала девушка.
– Вот ты где! – услышала она голос Тамары. – Ну, так как – идем?..
Настя обернулась и увидела одноклассницу.
– Не знаю… – пожала плечами девушка.
– Что значит – не знаешь? Мы же договаривались…
– Пока ничего определенного сказать не могу.
– Брось, пошли к твоим родителям…
Девушки поднялись по ступенькам крыльца и вошли в дом.
– Добрый вечер! – поздоровалась с хозяевами Тамара.
– И тебе не хворать… – улыбнулась Пелагея. – Ты ужинала?
– Да.
– А мы вот только собираемся…
– Мам! Мы сегодня все сделали? – спросила Анастасия.
– Вроде, да. А что?
– Можно я схожу на танцы?
– Каждый раз одно и то же… – недовольно буркнула Пелагея. – Побыла бы дома, отдохнула… Чего молчишь, Степан?
Мужчина отложил в сторону починенный сандалий Светланки и произнес:
– Мать права, за свою жизнь еще напляшешься…
Пелагея с благодарностью глянула на мужа. «Молодец, – мысленно похвалила она мужчину. – Меня уважил и девчат не обидел. Не каждый родной отец сумел бы найти нужные слова, а он – отчим, однако же Настю любит и, как может, о ней заботится…»
– Послушай отца, дочка, прав он… – вслух произнесла хозяйка.
Анастасия не ждала другого ответа. «Как всегда… – с горечью подумала девушка, – работай с утра до вечера, а отдыхай, лежа на завалинке…»
– Пелагея Михайловна, Степан Федорович… – вступилась за подругу Тамара. – Отпустите Настю, во сколько скажете – во столько и вернемся, обещаю проводить ее до дома…
«Кто бы сомневался», – мысленно ухмыльнулась Анастасия.
– Ты кого угодно уговоришь, – сдалась Пелагея. – Идите, только чтоб к полуночи были дома!
Тамара ликовала, она незаметно ущипнула подругу и, подтолкнув ее плечом к двери, шепнула:
– Давай скорее! Я тебя на улице подожду.
Опасаясь, что мать передумает, Анастасия открыла шкаф, сняла с плечиков любимое платье и выбежала на веранду. Переодевшись, девушка глянула в зеркало и подумала, что ни у одной девчонки в деревне нет такого красивого наряда. Светло-салатовое, с темно-зеленой каймой по краю пышной юбки, платье прекрасно сочеталось с загорелой кожей и выразительными, словно спелые вишни, глазами девушки. Сшитое по последней моде, оно плотно облегало ее стройную фигуру, а ажурный белый воротничок подчеркивал ее лебединую шею. Поправив юбку, Настя вспомнила историю, связанную с появлением в ее гардеробе этого наряда, платье попало в руки отчима случайно…
Как-то вечером, завершив обход путей, Степан возвращался в контору, путь пролегал мимо железнодорожного вокзала. Мужчина обратил внимание на молодую женщину, искавшую что-то в сумочке.
«Видно, городская…» – подумал Степан.
Вечерело. На станции, кроме незнакомки, других пассажиров не было. Заметив на лице женщины слезы, Степан подошел к ней и поинтересовался, что случилось. Тронутая участием незнакомого человека, женщина поведала, что была в местном Доме отдыха и по окончании путевки хотела уехать домой. На станции выяснилось, что деньги, отложенные на обратный путь, пропали. В отчаянье незнакомка призналась, что не знает – возвращаться ли ей в Дом отдыха, чтобы одолжить необходимую сумму денег или… Женщина с надеждой взглянула на Степана и предложила купить что-либо из ее гардероба. Мужчина растерялся, но затем, подумав, согласился. Незнакомка раскрыла чемодан и предложила новое платье, сшитое накануне отъезда в отпуск. Степану наряд пришелся по нраву, он решил, что платье подойдет Анастасии. Заплатив незнакомке, мужчина оставил в конторе рабочий инструмент и поспешил домой. Посоветовавшись с женой, он решил подарить платье падчерице на день рожденья. Так в гардеробе девушки появился модный наряд.
Настя очередной раз взглянула в зеркало, поправила косы и выбежала на улицу, Коржакова окинула подругу придирчивым взглядом и, покачав головой, произнесла:
– Королевна!
– Да, ну тебя, Томка, – смутилась Настя.
– Девчонки лопнут от зависти…
– Тебе нравится?
– Еще бы! Мне б такое платье – я была бы вне конкуренции… – Тамара посмотрела на свое простенькое ситцевое платье, заметно полинявшее от стирки и, затянув потуже поясок, выпалила: – Не вещь красит человека…
– Верно, – кивнула Настя, – на тебя что ни надень – во всем хороша…
– Вот мы какие… – улыбнулась Коржакова. – Ну, что – пошли?
– Пошли…
Девчата взялись за руки и побежали на вечеринку.
ГЛАВА 2
ГУЩИНСКИЙ ДОМ ОТДЫХА был организован в 1918 году на базе национализированной панской усадьбы. Вплоть до 1917 года она являлась родовым поместьем Родкевичей, проект усадьбы был разработан итальянскими зодчими и воспроизведен мастеровыми руками крестьян и ремесленников под руководством иностранных специалистов. Дом был построен на живописном берегу Болотянки – это было легкое просторное двухэтажное здание, с трех сторон окруженное лесопарком. Фасад дома украшали беломраморные колонны, верхний этаж был увенчан куполом, перед парадным входом была разбита клумба, в центре которой располагался фонтан. От клумбы, словно лучи от солнечного диска, отходили тенистые аллеи. В центре лесопарка был выкопан пруд, посреди которого возвышался небольшой островок. В пруду разводили зеркального карпа, а для любителей водных прогулок была оборудована лодочная станция. Искусственный водоем сообщался с рекой узким каналом, по живописным берегам которого росли плакучие ивы и сребролистые лозы. Уютные лавочки, беседки и цветники радовали глаз по всей территории парка, что делало прогулки под тенистыми сводами вековых деревьев приятными и незабываемыми. С первых дней существования Дом отдыха стал центром общественной и культурной жизни области, а к концу тридцатых годов слава о гущинской здравнице вышла за пределы области и привлекла внимание руководства и специалистов других регионов. Особой популярностью она пользовалась у местной молодежи из-за проводимых здесь вечеров отдыха. Увлекательные игры и конкурсы, проводимые массовиками-затейниками, популярные киноленты, демонстрируемые в летнее время на открытом воздухе, привлекали молодежь из близлежащих деревень. Время от времени между местными жителями и отдыхающими завязывалась крепкая дружба, а порою вспыхивала любовь. Одна из таких удивительных историй произошла с матерью Анастасии.
Приехав в Гущино на отдых, Пелагея и не предполагала, что это событие в корне изменит ее судьбу. С первых же дней ей начал симпатизировать завхоз Дома отдыха – Степан Устиненко. Молодая женщина нравилась многим мужчинам, но сердце ее ответило взаимностью только Степану. Пелагее было тридцать шесть лет, она была разведена с мужем и воспитывала дочку. Работать в колхозе и вести домашнее хозяйство было нелегко, но связать судьбу с кем-либо из тех, кто на ее родине предлагал ей замужество, она не решалась – горький опыт неудачного замужества сделал женщину недоверчивой и осторожной в выборе спутника жизни. Степан Устиненко был старше Пелагеи на два года и до этого в браке не состоял. Завидный жених в деревне так и не встретил ту единственную, ради которой согласился бы расстаться с холостяцкой жизнью. Кто знает, сколько бы еще он прожил бобылем, если бы судьбе не было угодно свести его и Пелагею в Доме отдыха. Работа завхозом требовала от мужчины внимательного отношения к нуждам отдыхающих. Ответственно относясь к порученному делу, Степан много времени уделял изучению условий жизни приезжих, их нужд и проблем, что давало ему возможность встречаться и беседовать с персоналом здравницы и теми, кто приезжал отдыхать по путевкам. С первой же встречи Пелагея произвела на Степана неизгладимое впечатление, он не знал, что притягивало его к этой женщине, но дело обернулось так, что мужчина, которого в деревне считали заядлым холостяком, потерял голову и покой из-за незнакомки, что бы он ни делал – все мысли были только о ней.
Пелагее тоже понравился молодой мужчина и то, с каким вниманием и заботой он относился к людям. Женщина сожалела, что придет время покинуть Гущино, ей нравилось разговаривать со Степаном, слушать его мудрые речи, смотреть в его бездонные синие, словно озера, глаза и чувствовать себя понятой и защищенной. Даже из короткого знакомства стало ясно, что Степан – тот редкий мужчина, который способен сделать счастливой любую женщину. Степан тоже переживал, что придется расстаться с понравившейся ему женщиной, он не представлял свою жизнь без нее, днями и ночами мучился, не решаясь сказать Пелагее о своих чувствах. Сколько бы это продолжалось – неизвестно, все решил отъезд женщины домой. Когда срок пребывания Пелагеи в Доме отдыха истек, Степан предложил ей выйти за него замуж и переехать жить в Гущино. Сначала Пелагея растерялась… Оставить насиженное место, расстаться с дорогими ее сердцу людьми и переехать жить в незнакомую местность – на это было решиться трудно, однако, взвесив все за и против, женщина решила рискнуть – больно уж запал ей в сердце расторопный и внимательный завхоз. Пелагея понимала, что другой такой возможности изменить свою жизнь может не представиться, поэтому, подумав, согласилась и с того момента ни разу не пожалела о принятом решении. Степан оправдал надежды женщины – он стал добрым мужем и заботливым отцом детям. Настю Степан принял, как родную, и никогда не давал девочке повода усомниться в искренности его чувств. Даже тогда, когда у Степана и Пелагеи появились совместные дети, мужчина не разделял их на своих и чужих. С тех пор прошло много лет, жители Гущино с равным уважением относились к Степану, его молодой жене и традициям, которые отец и мать пытались привить своим детям. После переезда в Гущино Пелагея несколько лет работала в прачечной Дома отдыха, работа была тяжелой, изнурительной, поэтому, когда Степан решил стать путевым мастером на железной дороге, Пелагея устроилась на работу в колхоз, чтобы иметь положенный при этом земельный участок. Работа на земле была знакома женщине. С раннего утра до позднего вечера она трудилась, чтобы заработать трудодни, которые местный бригадир со скрупулезной педантичностью отмечал в журнале в виде простых палочек. Когда Анастасия подросла, мать стала приобщать ее к коллективному труду. К этому времени здоровье Пелагеи стало давать сбой, по этой причине руки матери на общественных работах в колхозе и по дому все чаще стали заменять проворные руки старшей дочери. Пелагея понимала, что, переложив на плечи девушки часть своего труда, она лишала ее детства, потому при всей строгости воспитания делала Насте поблажки.