- -
- 100%
- +
ПРОЛОГ
Он шел за ней почти до самого дома. Маршрут был изучен досконально: поворот, проход между гаражами, снова поворот, двор, подъезд... Место и время были выбраны точно. Оставалась малая доля вероятности того, что она задержится, слишком поздно пройдет здесь, и он не успеет, прежде чем мигнет фарами подъезжающий автомобиль хозяина одного из гаражей. Однако люди ее типа редко меняли свои привычки. Не успевают закончить? Возьмут работу домой, но ни на минуту не задержатся. Он следил за ней месяц, и ни разу она не вышла за порог позже определенного времени. Другие — сколько угодно, она — никогда.
Первый поворот пройден. Еще сто метров. Гаражи.
Она услышала его за секунду до, но повернуться уже не успела. Его движения были отработаны и потому точны…
Отступив на шаг, он смотрел на конвульсивно дергающееся тело, шарящие по сухой листве и грязи руки.
Первая маска долой.
Он сорвет их все, обнажит ее истинное лицо, а потом ударит в последний раз, и это станет апофеозом.
ГЛАВА 1
Мысль о разводе пришла в голову где-то между утренним душем и ожесточенным выдавливанием зубной пасты на щетку. Ничего не изменилось ни вокруг, ни в ней самой, просто она вдруг поняла, что больше не может видеть женщину с потухшим взглядом, которую каждое утро показывает ей зеркало.
“Я разведусь”, — сказал кто-то у нее в голове, и она замерла.
Всего лишь слова, но сердце будто провалилось вниз, и в груди образовалась сосущая пустота. Обещание свободы. А ведь так просто было произнести это еще год назад. Два. Пять лет.
Стало обидно до слез, и они не замедлили появиться, стекая по щекам, прочерчивая на бархатистой и все еще красивой коже бороздки. Да кому она врет?! Совсем не просто! Проще было вовсе не соглашаться на брак, сделавший несчастными сразу двоих, а уж коли промолчала и подчинилась, что ж теперь пенять!
— Ты скоро? — раздался за дверью мужской голос.
Она будто очнулась, одернула себя, ополоснула лицо холодной водой и ответила:
— Дай мне еще минуту!
Мощная струя обжигающего кожу воздуха ударила в лицо, разметала длинные темные волосы и высушила последние соленые капли, дрожащие на ресницах.
— Я ведь опаздываю, — упрекнул ее муж, встретив на выходе из ванной.
— Надо же, — равнодушно откликнулась она. — Ты не услышал будильник?
В ее голосе было столько льда, что его хватило бы на рефрижератор средних размеров. Она и чувствовала себя как на льдине: одинокой и промерзшей до самого нутра.
— Что с тобой? — спросил он.
— Ничего.
— Олеся!
Она вздрогнула как от удара. Сейчас, в эту минуту, ей невыносимо было слышать свое имя из его уст.
— Что?
— Не люблю, когда ты такая.
Он сделал шаг, кажется, даже хотел обнять ее или просто взять за руку, но она отпрянула. Решение, пришедшее лишь несколько минут назад, уже работало, расставляло все по своим местам, скрепляло раствором стену, давно сложенную между ними из недомолвок и недовольства, разных мелочей, о которых сначала говорить не хотелось, а потом стало невозможно. Только одного Олеся пока не могла понять: из чего же сделан раствор, намертво схватывающий все эти кирпичики. Из усталости, чувства вины, отвращения?
— Ты опаздываешь, — напомнила она, сдерживаясь, чтобы не выплеснуть бурлящие внутри эмоции.
Впрочем, нет, это она погорячилась с метафорой. Выплеснуть не получится. То, что сидит внутри, больше похоже на туго сплетенный клубок змей, жалящих ее саму и вынуждающих передавать яд дальше.
Пожалуй, это вина. Несомненно. Ничем другим не объяснить злость, охватившую ее. Злость на мужа. За то, что он ей верит.
***
У нее были маленькие крепкие груди с дерзко торчащими сосками, как раз в его вкусе. Он чуть сжал их, потом обхватил ее за тонкую талию и перевернул на спину. Она проснулась, нахмурилась и сонно заворчала:
— Стас, я же сплю…
— Мне некогда, детка, давай по-быстрому!
Он похлопал ее по бедру, заставляя раздвинуть ноги, и через секунду уже был сверху и в ней. Без ласк и прелюдий, не подготовив, и она сначала болезненно поморщилась, но уже через минуту хрипло постанывала в такт его движениями. Он гордился тем, что в свои сорок с хвостом способен завести и заставить извиваться от страсти даже восемнадцатилетнюю красотку с упругим телом.
После она потянулась за поцелуем, но он уже отвернулся и встал с постели.
— Мне пора. Лекция. Ты тоже поднимайся.
— Мне ко второй, цитологию отменили. Вечером увидимся?
— Нет, я буду занят.
Она не стала задавать вопросов: занят так занят. Но было обидно и немного страшно — а если появилась другая?
После его ухода она пошла в душ. По пути остановилась у большого зеркала в пол и долго рассматривала себя обнаженную. Красива, даже, как говорили, слишком, но победы среди сверстников ее не интересовали. Зато самый сексуальный препод, мечта всех девчонок с первого по выпускной курс — вот это была достойная планка, и она ее взяла! Стала единственной из студенток, с кем он не просто разок переспал. Их отношениям уже четыре месяца, и кто знает, может, любовник перейдет в статус мужа и составит ей протекцию, когда придет время выбирать место для интернатуры и ординатуры. Она усмехнулась: ради блестящих перспектив и возможности свалить наконец из бедлама, царящего дома, можно и потерпеть потребительское отношение, секс в любое время и в любом месте, где ему приспичит, и даже боль, которую она испытывает из-за его нетерпеливости.
***
Спускаясь по лестнице, Станислав Левашов напевал мелодию популярной песенки, с недавних пор зазвучавшей, как говорится, из каждого утюга. Новый хит удивил меломанов задорным ритмом, необычным для его исполнительницы, славящейся плачущим голосом, будто созданным для трансляции на публику девичьих страданий.
Слов Станислав не помнил, но что-то там было про добра молодца, бродящего невесть где, пока влюбленная героиня ждет его, сгорая в огне страсти.
Сам Левашов предпочитал спокойные беспроблемные связи. Например, с коллегами — врачами и медсестрами. Первые в силу занятости не требовали много внимания и чаще всего имели семьи, из которых уходить не планировали, а вторые просто млели от внимания красавца-доктора и готовы были к любому исходу. Текущий же роман был для Станислава не слишком типичен. С юными студентками он надолго не связывался, но уж очень хороша была настойчивая девица. Оставалось надеяться, что папа у нее не носит цепи с палец толщиной и малиновый пиджак, не то плохо придется Казанове, когда все кончится, а произойдет это, по его прикидкам, примерно через месяцок-другой.
Выйдя из подъезда, Левашов зябко поежился. Он задрал голову и с тоской поглядел в пузырящееся сизыми тучами небо. Опять обещали дожди. А ведь еще на прошлой неделе царил антициклон, и слепило глаза по-летнему яркое сентябрьское солнце. Начался октябрь — теплу конец. Станислав ненавидел резкую смену погоды, а как врач еще и опасался осенних обострений у разных шизиков. В стране и так черти что творится, даже у здоровых людей от безденежья кукушка съезжает, бандиты разгулялись, поэтому психи совсем-совсем не к месту…
— Послушайте, это же вы из сорок четвертой квартиры? Вот в этом подъезде? — раздался сбоку полный возмущения и претензий женский голос.
Повернувшись, Станислав уставился на обладательницу не слишком приятного тембра. Ею оказалась приземистая особа лет тридцати пяти в видавшем виды пальто, берете и потертых полусапожках, судя по виду, из кожзама. Смотрела она враждебно и, похоже, намеревалась скандалить.
— На пятом этаже, — добавила женщина. — Вы, вы, не отрицайте, я вас хорошо рассмотрела!
Левашов не понимал, что нужно вздорной бабе, и на всякий случай отодвинулся от неё, решив признательных показаний ни в коем случае не давать.
— Я вообще не здесь живу — в гостях был.
Женщина недобро ухмыльнулась и процедила:
— Рассказывайте! Я все уже разузнала. Вы там живете и девиц к себе водите!
— Послушайте… — его начал раздражать разговор, свернувший уже и вовсе на интимную тему.
— Я на вас заявлю, в суд подам! — воскликнула вдруг тетка, повергнув Левашова в состояние крайнего изумления.
— За что?!
— За разврат! — она выплюнула это слово в лицо Станиславу с такой злобой, что он опешил и принялся прикидывать в уме, какие из его действий на любовном фронте можно отнести к категории развратных, но тут женщина прошипела:
— Вы почему шторы не вешаете?!
Через минуту все разъяснилось.
Новостройка, в которой Станислав так удачно приобрел себе квартиру, выросла всего в нескольких десятках метров от старого пятиэтажного дома, где обитала собеседница. Жильцы и без того не были рады стройке, лишившей их сна и покоя на полтора года, а уж те, кому не повезло жить окна в окна с новыми соседями, и вовсе проклинали строителей и “зажравшихся олигархов”, купивших “хоромы”. Конкретно вот эта женщина, как понял Станислав, имела сына-подростка, чья спальня располагалась напротив окон квартиры Левашова. В результате мальчик, едва достигший четырнадцати лет, почти каждый вечер наблюдал за любовными играми абсолютно голых мужчины и женщины. Причем женщины периодически менялись.
— Он ребенок! — яростно выговаривала мамаша Станиславу. — Ему об уроках надо думать!
— Ну так пусть в тетрадки смотрит, а не в окно, — парировал Левашов. — Мне и без штор нормально. Почему вы их своему сыну не повесите?
— Есть у него шторы, мы люди приличные!
— Так пусть задернет и не подглядывает.
На это у женщины ответа не нашлось, и она молча захлопала глазами. Станислав, прошествовал мимо нее, ища взглядом машину, потому что не помнил, где оставил ее вчера.
— Да вы наглец! — услышал он за спиной и усмехнулся.
Конечно, какой пацан будет пялиться в учебник, когда ему такое “кино” показывают. Ну и ничего, все правильно. Пусть учится. Кто ему объяснит, откуда дети берутся и что с женщинами надо делать? Уж точно не эта курица, у которой, похоже, интим с мужем исключительно по праздникам. Интересно, кем она работает? По тону и манерам училка… Учительниц Станислав не любил, даже, можно сказать, ненавидел.
Некстати нахлынули воспоминания. Линейкой по пальцам, грозный окрик, подзатыльник… “Тварь, — подумал он, — какая ж ты тварь была…”
Белоснежная “Лада” обнаружилась у забора в дальнем конце двора. Кудахтанье женщины все еще слышалось за спиной. Она преследует его, что ли?!
Он обернулся. Так и есть — ковыляет за ним, грозя пальцем и твердя про заявление в милицию и аморальное поведение. Станислав не вытерпел:
— Отвали! — Он так злобно глянул на женщину, что та отшатнулась. — Хоть бы законы учила, тупица. Нет больше статьи за аморалку, отменили летом! Теперь в уголовном кодексе хулиганство, и хрен ты мне его пришьешь, поняла? Я у себя дома и делаю что хочу. За сыном следи лучше!
Он дернул на себя дверь машины, обвалился на сиденье и вцепился в руль, стараясь успокоиться. Вдох-выдох, все хорошо, той больше нет, он свободен…
Женщина испуганно смотрела вслед выезжающей из двора легковушке.
— Псих, — пробормотала она. — Извращенец…
***
В лаборатории все было готово к опыту: электроды рН-метра зависли над раствором, самописцы настроены, бумажная бобина заряжена, центрифуга заполнена пробирками с густой темно-красной кровью. Палец Гриши Рябинина уже завис над кнопкой включения, когда его остановил встревоженный женский голос:
— Погоди, мы разве Станислава Константиновича ждать не будем?
— Шеф сегодня занят, сказал, что вечером заедет посмотреть на результаты.
Ирка, — Гриша наконец соизволил повернуть голову и посмотреть на собеседницу, худенькую молодую женщину с усталым лицом и мышиного цвета волосами, собранными в неопрятную гульку на затылке, — чего ты нервная такая?
— Но ведь финальная серия! — драматическим шепотом воскликнула она, поправляя очки в черной оправе, слишком большие и мрачные для ее лица и сильно давившие на переносицу.
Рябинин почесал затылок, с трудом добравшись до него через копну кудрявых каштановых волос, и пожал плечами.
— Ира, ну это же не первая и не последняя финальная-то! Мы уже немало работы провернули, к тому же Стас нам доверяет.
Ирина опустила голову, и Гриша мигом смекнул, в чем дело. Он улыбнулся, приглаживая усы, которые долго и любовно отращивал, полагая, что они придают мужественности его чересчур круглому лицу с мягким овалом. Из-за кудрявых волос его с детства дразнили барашком, а девчонки предпочитали более брутальных пацанов, так что усы для Гриши были больше, чем просто оформленной растительностью на лице — они служили манифестом мужественности. А еще они прекрасно маскировали его пухлые губы, тоже не слишком подходящие “настоящему мужику”.
— Слышь, Золотницкая, ты втюрилась, что ли, в шефа? — спросил он, отходя от центрифуги. — Думаешь, сейчас все шикарно тут проведем, и он от счастья воспылает к верной соратнице?
Ирина отвернулась, пряча покрасневшие щеки, и Рябинин поглядел на нее с сочувствием. Если он угадал, то беднягу можно только пожалеть: Левашов известный кобель, но женщин себе все-таки выбирает прихотливо, и у бедной невзрачной Иры шансов с ним никаких. Впрочем, Гриша не был совсем уж сволочью, поэтому ничего подобного говорить не стал, а похлопал коллегу по плечу и произнес:
— Иришка, ты пойми… Стас это все затеял не из любви к науке или к людям. Ему бабла всегда хотелось, и здесь он пытается его заработать. Ничего, кроме денег, его не волнует. Так что мы с тобой для него всего лишь помощники на пути к богатству. Инструменты.
— Зачем ты так?! — возмутилась Ирина. — Он же врач, он о пациентах думает! Если бы все было, как ты говоришь, Станислав Константинович давно бы уже в криминал пошел, заработать-то больше негде! А он преподает за копейки да еще в больнице принимает.
— Ой, — Гриша хохотнул, — ты такая наивная, что даже жаль тебя. Какой криминал? Зачем ему рисковать при его-то связях? Да только денег много не бывает, и если мы тут лекарство от рака сотворим, то на него заветные купюры просто посыплются — и, как ты понимаешь, речь совсем не о рублях. Так что давай за дело. Приблизим мечту Стаса о лучшей жизни!
Он вновь направился к центрифуге, готовясь осадить эритроциты. Это было лишь первым этапом в подготовке экспериментального препарата, и Рябинин ничуть не волновался, что работа движется без главного вдохновителя: Стас вполне может возникнуть на пороге в кульминационный момент, встать к станку и собрать все сливки, получив итоговый результат. Таким уж он был.
Еще лет семь-восемь назад, даже не будучи профессионалом, Гриша ни за что не стал бы работать с подобным человеком, тем более под его началом, но в новом рыночном государстве, стремительно растущем на руинах распавшейся “империи”, рыпаться было опасно. Безработица, мать ее, и медик-лаборант не то чтобы кому-то был сильно нужен. Зарплаты в его отрасли такие низкие, что порой думаешь, на что бы еды купить, не говоря уже о развлечениях, а ему тридцать пять, уже и жениться бы надо, да только какая женщина согласится на полунищенскую жизнь с ним? Разве что такая, как Золотницкая. Гриша исподтишка глянул на Ирину и тяжело вздохнул: такая, наверное, согласится. А он-то — нет. Так что берем себя в руки и пашем дальше, задорно улыбаясь.
Бросив на Ирину еще один взгляд, Рябинин даже испугался, что она прочитала его последние мысли, потому что на лице Золотницкой как раз сияла улыбка. Мгновение спустя причина ее неожиданного веселья разъяснилась: в дверях стоял Станислав Левашов.
— Что, коллеги, готовимся к откровению? — спросил он бодрым голосом, потирая руки.
Проходя мимо Ирины, он остановился, словно вспомнив что-то, вынул из кармана шоколадные палочки “Твикс” в золотистой обертке и протянул ей:
— Это тебе, Ириша.
Золотницкая, принимая презент, зарделась и заулыбалась еще шире, а Станислав уже шел к Рябинину.
— Что тут?
— Все готово, сейчас осадим, после подготовим препарат…
— Ага… угу… ясно… так… — Левашов оглядывал оборудование, проверяя настройки.
Потом он метнулся к вороху бумаг на столе, взял один лист, внимательно изучил.
— Ты эту партию зарядил, Гриша?
— Да.
Стас чуть поморщился. Не лучшая была кровь, Рябинин и сам понимал, но чем богаты.
— Станислав Константинович, — подала голос Ирина, — у нас на исходе фильтры, наборы индикаторов…
— Ирочка, ты список составь и мне дай, — Левашов отозвался почти ласково, но в глазах его мелькнуло раздражение.
Впрочем, связано оно было не с личность лаборантки. Расходы на содержание лаборатории и проведение исследований уже превысили выделенный главным врачом скудный бюджет, а с дополнительными источниками финансирования намечалась серьезная проблема: человек, на которого Станислав рассчитывал, планировал расширять бизнес, что, естественно, потребует вливаний. Казалось очевидным, что между своей фирмой и утопическими экспериментами Левашова бизнесмен выберет первое. Оставалась одна надежда — Олеся.
ГЛАВА 2
Ада прекрасно знала, что ей откроют, стоит позвонить, но не хотелось ни с кем встречаться и разговаривать, а потому она как можно тише отперла дверь собственным ключом и мышью скользнула в прихожую.
Тишины в доме не было: в кухне, находящейся в конце длинного широкого коридора, шумела вода и гремели кастрюли, а сверху доносился заунывный речитатив:
— На мели мы лениво налима ловили, для меня вы поймали линя…
Ада усмехнулась: ясно, матушка готовится к спектаклю — разогревает аппарат. Она мельком глянула в зеркало, поправила растрепавшиеся волосы, смахнула осыпавшуюся с ресниц тушь и уже шагнула к лестнице, ведущей на второй этаж, но была остановлена мягким окликом:
— Ада!
Нехотя она повернулась к полноватой светловолосой женщине лет пятидесяти с окруженными лучиками морщинок голубыми глазами.
— Привет, Валя.
— Ты сегодня опять дома не ночевала, — укоризненно сказала Валентина.
— Ой, не начинай! Я предупреждала папу, чтобы буду у подруги на дне рождения.
— А мать? Она же за тебя волнуется!
— Да слышу я, как она волнуется.
Ада подняла глаза кверху. Теперь хорошо поставленный женский голос на приличной скорости и с изумительной четкостью произносил заковыристые скороговорки.
— Ей выступать сегодня, — прошептала, округлив глаза, Валентина.
— Да, и нельзя нервничать, я помню, — кивнула Ада. — Поэтому мы ей ничего не скажем. Я просто тихо возьму тетрадочки и убегу.
Она крадучись поднялась по лестнице, а Валентина только вздохнула. Что за девчонка выросла? Своенравная, эгоистичная, не чуткая совершенно. Отца она, вроде бы, слушает, потому как зависит от него! Мать же совсем ни во что не ставит, открыто подшучивает над ней. А та ведь актриса — создание деликатное, ранимое!
Сама Валентина, от искусства далекая, была в полном восторге, попав на работу в дом, где живет настоящая артистка. Она сразу прониклась к хозяйке восхищением и благоговела перед ней, строго следя за тем, чтобы служительница Мельпомены и думать забыла о домашних хлопотах. На сцене она ее ни разу не видела, но это было и не нужно: сценические монологи Валентина слушала почти ежедневно.
В прихожую по-прежнему на цыпочках спустилась Ада.
— Братец где? — шепотом спросила она. Валя хмыкнула и ответила:
— А тоже… у друга. Как ушел вчера на дискотеку какую-то, так и не возвращался. Ох, по кривой дорожке пойдет парень. Ты хоть учишься, а он… Насобирает себе проблем на пятую точку!
Ада беспечно махнула рукой:
— Чего бояться, когда папа адвокат? Мне пора, пока!
Валентина проводила ее неодобрительным взглядом. Она догадывалась, что девушка ночует вовсе не у подруг по учебе, как говорит родителям, но распространяться о своих подозрениях не спешила. Если предположение окажется клеветой, Валя лишится места, а поди поищи еще приличный заработок для домработницы в ее возрасте да без образования. У олигархов жены пальцы гнут, им гувернантку подавай со знанием языков и этикета; у бандюков просто страшно. Да и противно. Нет, эта семья — большая удача, и лучше с ними не ссориться. А кроме того, Валентине нравилось хвастать приятельницам, что она работает у самой настоящей звезды!
Женщина счастливо улыбнулась, потом посмотрела на большой фотопортрет на стене и бережно смахнула с него пыль.
— Богиня! — с чувством произнесла она.
***
— Стерва! — стоя у такого же примерно портрета, прошипела Рита Потехина, тряхнув копной свежезавитых светлых кудрей, еще распространявших запах каких-то сложных парфюмерных композиций. Ее ореховые глаза, вообще-то умеющие смотреть томно и с поволокой, сейчас метали молнии.
За этим бурным выплескиванием эмоций наблюдал с загадочной улыбкой грузный бородач с щегольски закрученными вверх усиками и проседью в некогда пышных, а теперь изрядно поредевших пшеничных волосах.
— Ну чем она лучше меня, Нестор? — трагически взвыла Рита. — Одни кривляния и заламывания рук.
— А зритель ее любит и голосует рублем, — ответил бородач.
— Вообще, я и помоложе, и пофактурнее буду!
Нестор Ильич Лыков, художественный руководитель и главный режиссер театра “Диорама”, окинул собеседницу взглядом, задержав его на самой выдающейся части означенной “фактуры”, и кивнул.
— Марго, в твоих очевидных достоинствах сомнений никаких нет, иначе ты бы у меня в театре и не играла. Но Майер приносит деньги. А вот на тебя я пока ставить опасаюсь.
Он выразительно указал подбородком на дверь:
— Приведи мне спонсора, готового платить, и я поставлю для тебя любой спектакль, дам главную роль — что угодно. А пока извини. И кстати… Объективно она все-таки красивее.
Он развел руками и откинулся на спинку кресла, давая понять, что более сказать ему нечего.
Маргарита яростно ткнула пальцем в лицо женщины на снимке и воскликнула:
— Да у нее даже глаза ненастоящие. Не бывает в природе такого цвета!
Лыков не сдержал смех и мелко затрясся всем телом, прикрывая рот рукой.
— Что смешного? — обиделась Рита.
— Это у тебя кое-что ненастоящее. Все, хватит скандалить. Брысь!
Рита с ненавистью, исказившей ее симпатичное лицо, удалилась, хлопнув напоследок дверью. От удара, сотрясшего стены, с потолка на пол посыпалось некоторое количество известки, и режиссер испустил полный скорби вздох. Извечные закулисные бои, интриги, подсиживания. Никогда они не прекратятся. Всегда будет прима и будут те, кто желает занять ее место.
***
Михаил Ревенко вышагивал взад и вперед по маленькому предбаннику, нервно теребя узел галстука. Наконец из-за двери высунулась голова с суровым очкастым лицом, и сухонькая ручка сунула Михаилу лист бумаги. Ревенко жадно схватил его, чуть ли не вырвав, и заскользил глазами по написанному. Дойдя до раздела с заключением эксперта, он нахмурился, потер пальцами щетинистый подбородок, который никогда не выбривал до гладкости, стремясь походить на крутого мена из американских боевиков. Перечитав текст несколько раз, он подошел к двери и резко постучал. Ему открыли, и появилась все та же голова.
— Это как понимать? — потряс Михаил бумагой перед носом головы.
— Все написано в заключении, — ответил ему гнусавый голос.
— Мне другое надо!
— Принесете другой препарат — будет другое заключение. А на вашу отраву только такое! — дерзко ответила голова и скрылась, прежде чем запылавший от негодования Михаил успел что-либо ответить.
Шумно засопев, он вышел в коридор, зло оглянулся на табличку “Лаборатория” и понесся к лифтовому холлу.
— Куда летишь, Миша?
Уваров, ядрен батон! Ревенко остановился на бегу, чуть не впечатавшись в шефа, и завел руку с протоколом за спину. Серые глаза пытливо обшарили его озабоченную физиономию.