- -
- 100%
- +
— Где ты спала? — спросил Уваров.
— Я не ложилась.
Он зачем-то прошелся по кухне, открыл шкаф с посудой, снял с сушилки пустую чашку и замер, тупо глядя в нее. Ощущение дискомфорта усиливалось неловкостью молчания. Что-то надо было сказать, но за ночь Сергей так и не придумал достойного возражения на Олесино “не люблю”. Она его не “больше не любит”. С “больше не любит” он бы что-нибудь сделал. А она и не любила. Не смогла заставить себя. “Поговори же с ней, не молчи…” — убеждал он себя.
— Я сделаю тебе кофе, — сказала наконец Олеся.
Она встала, подошла, взяла из его рук чашку, и тут Уваров ожил и молниеносно схватил ее за плечи, встряхнул. Чашка полетела на пол, разбилась, и какой-то из черепков больно резанул по ступне, но ему было все равно — рушился привычный мир.
— Олеся!
Она, не ожидавшая подобного выпада, онемела и застыла в его руках словно каменное изваяние. Близко-близко он увидел ее побелевшее лицо и огромные глаза на пол-лица. Идиот! Сергей тут же разжал руки.
— Прости, прости меня!
Олеся отшатнулась от него, чуть не упала, обежала стол и встала там, напряженная, готовая в любой момент стремглав умчаться, если только он двинется в ее сторону. Уваров вытянул руки, стараясь, чтобы его голос звучал спокойно:
— Олесенька, давай поговорим. Не руби с плеча. Ну, не любишь, не полюбила… Но я же тебя люблю!
Она покачала головой, медленно приходя в себя.
— И ты не любишь. Мы с тобой не знаем, как это. Не представляем даже.
— Ты за меня-то не решай. Чего тебе не хватало? Чего я не дал тебе? Любовь! — Сергей с горькой усмешкой потряс в воздухе руками. — Миллионы людей живут вместе по привычке. Им не надо страстей, любви безумной — просто нормальная спокойная жизнь.
— Мертвая.
— Да что за бред?! — не выдержал Уваров и вдруг остановился, неуверенно улыбнулся и закивал, вытянув в сторону жены палец: — А, я понял! Завела любовника. Теперь ясно. Нашла себе мужика и решила, что вот это у вас с ним настоящее! А со мной-то что не так? Чем я тебе не мил? Не удовлетворял? Нет, ты скажи, может, тебе мало было, так я добавлю, я постараюсь!
— Сережа, не надо, пожалуйста…
— Иди сюда!
Он ринулся к ней прямо через стол, сметая на своем пути салфетницу, вазочку с сухими цветами — любовно составленную ей композицию. Олеся на подгибающихся ногах добралась до перегородки, за которой начиналась гостиная, вжалась в нее и во все глаза смотрела не на нависшего над ней мужа, а именно на эти растоптанные тщедушные стебельки. Это был крах ее брака, а возможно, и всей жизни. Она не видела искаженного в бешенстве лица Сергея, не слышала, как он со всей силы ударил кулаком по перегородке рядом с ее головой. Ей хотелось просто истончиться, рассыпаться в пыль и улететь подальше отсюда. Олеся зажмурилась и закрыла уши руками…
***
— А я вам говорю, никто вашего сына не задерживал. Он свидетель по делу, допросят и отпустят!
— На каком основании отпечатки пальцев снимают?!
Голос Майера разносился по всему коридору, и Валерий Важенин из своего кабинета его, конечно же, узнал.
Еще возле клуба, услышав имя отца парнишки-свидетеля, Важенин понял, что они встряли: Майера знала каждая собака — этот куда угодно без мыла пролезет и такой скандал устроит, что мало не покажется. Но все-таки у Валерия, пожалуй, единственного из всего управления, была возможность слегка приглушить сирену адвокатской глотки, и он решил оказать сослуживцам эту услугу.
Александр Майер готовился размазать следователя, осмелившегося несколько часов продержать Глеба на допросе без еды и возможности нормально устроиться и, хотя понимал, что именно так и следует действовать, опрашивая свидетелей по горячим следам, не мог ничего с собой поделать — сын все-таки. Увлекшись дискуссией, он не заметил высокого худощавого мужчину, подошедшего сзади, и обернулся, лишь услышав:
— Сашка! Чего буянишь?
Александр обернулся, готовясь выдать очередную порцию праведного гнева, но тут узнал говорившего и тоже воскликнул:
— Валера? Вот так встреча! Ты здесь, что ли?
— А где ж мне еще быть? — усмехнулся Важенин, протягивая Майеру руку.
— Не знал, — смущенно ответил тот.
— Потому что вы, адвокаты, со следаками любите общаться, а нас, простых оперов, разве что в крайнем случае вспоминаете. Так что за шум?
— Сын у меня здесь.
— Глеб? Это я его привез. Он, Саш, у нас пока главным свидетелем проходит по делу об убийстве. Труп нашел, прикасался к нему, вот я его сюда и определил. Ничего страшного пока не произошло, не надо кричать.
Майер глубоко вдохнул и выдохнул.
— Вы с ним закончили? Домой когда отпустите?
— Да закончили, закончили, — подал голос следователь, благодарно поглядывая на Валерия и производя недвусмысленные движения руками: мол, забери своего дружбана, уведи подальше.
Важенин понял его моментально и, положив Майеру руку на плечо, увлек его за собой:
— Пойдем, воссоединю тебя с ребенком, заодно объясню в двух словах, что произошло.
Через полчаса Глеб уже сидел в машине отца, а Майер сердечно прощался с бывшим одноклассником, а ныне почти коллегой.
— А что вообще по убийству-то? — спросил Александр Валерия, но тот помотал головой:
— Ничего пока не скажу, Саш. Женщина убита, не ограблена, похожих случаев нет, так что версии только строятся еще.
— Разборки? — предположил Майер. — Крышевать хотели или бизнес оттяпать?
— Так она же не одна — муж в доле.
— А если он?
— На киллера не похоже: уж очень жестоко ее прикончили. А у самого супруга, вроде, алиби… Поговорим с ним, может, яснее станет. Ты, Сашка, мальца своего пока придержи дома. Пусть шляется поменьше. Хрен знает, что там в клубе этом творится.
— Понял, — кивнул Майер.
— И это… — Важенин понизил голос и пригладил бороду. — Все, что я тебе сейчас сказал, строго между нами.
— Обижаешь! Могила.
— Ну, давай, рад был встрече.
— Погоди, — остановил адвокат собравшегося было уйти майора. — Сам-то как, что? Женат? Я ж тебя сто лет не видел.
— Все, как у всех: жена, два парня. Дениска, старший, на пару лет младше твоего Глеба — по моим стопам собрался, мелкий в школе. А у тебя сын один?
— Нет, к нему в нагрузку девчонка шла, — пошутил Майер. — Жена, знаешь как рада? Родила один раз, а детей сразу двое. Ладно, поеду, отвезу домой оболтуса.
Глеб из машины видел, как отец болтает с ментом, привезшим его сюда, будто они старые приятели. Когда Майер сел в машину, юноша спросил об этом, и получил утвердительный ответ:
— Мы с Валеркой в школе вместе учились. Потом он в армию отправился, я на юрфак — так жизнь и развела. В принципе, мы могли и раньше встретиться, сфера-то одна, но он все в полях, вот и не пересекались.
Тут Александр повернулся к сыну и очень серьезно сказал:
— Глеб, притормози с дискотеками.
— Почему?
— Потому что пока непонятно, с чем связано это убийство. Мне не хотелось бы, чтобы ты в один прекрасный вечер угодил под перекрестный огонь в каком-нибудь клубе, который не поделят между собой местные авторитеты.
— Думаешь, Яну бандиты убили?
— Не знаю! — раздраженно ответил Майер. — Это дело милиции — думать и искать. Я не знал убитую, и мне не нравится, что ты водишь дружбу с подобными людьми. Пойми, Глеб, там все замазаны: бизнес редко честным путем создается.
Глеб надулся и пробурчал:
— Яна нормальная была. Классная тетка, по-матерински ко всем…
А еще она была очень красивая, но этого своего мнения Глеб отцу решил не высказывать. Если бы он не нализался в прошлый раз и не подцепил непонятную девчонку, то мог бы замутить и с Яной. При его небогатом сексуальном опыте такая женщина оказала бы неоценимую услугу, да и Яна, как показалось Глебу, была вовсе не прочь преподать пару уроков смазливому парню. Эх, все, нет больше Яны. Глеб прикрыл глаза и задремал. Александр покосился на сына: ну и нервы! Споткнулся о мертвое тело, тесно пообщался с милицией — и дрыхнет себе! Может, ему тоже стоит подумать о юриспруденции или службе в органах? И Ада тоже — из себя вообще не выведешь. Даже странно, что такие уравновешенные дети родились именно у них с женой, которая вся сплошной комок нервов и эмоций…
***
Таким убитым Михаил Уварова еще не видел.
— Что с тобой? — спросил Ревенко шепотом, пока технолог бубнил свой традиционный утренний доклад, суть которого сводилась к нехватке денег на то, чтобы дерьмовые таблетки стали классными.
Сергей чуть скривил губы, и Михаил решил, что у него мигрень. Сам он, если прихватывало, именно так и шевелил мышцами лица — едва заметно, стараясь не вызвать водопады искр из глаз.
— Обезбол дать? — шепнул Ревенко снова, но Уваров недоуменно приподнял брови и качнул головой.
Видимо, не мигрень. Михаил не успел придумать новое объяснение мрачному расположению духа шефа: технолог уступил очередь следующему докладчику, и атмосфера в кабинете, где проходило совещание, стала еще тягостнее.
Препарат, на который возлагалось столько надежд, как в коммерческом, так и в медицинском отношении, провалил самый главный тест. Да, спрессованный в таблетку порошок, обещавший женщинам быстрое избавление от нежелательной беременности на ранних сроках, функцию свою выполнял безукоризненно. Вот только вместе с плодом неминуемо погибла бы и несостоявшаяся мать, поскольку побочным действием чудо-пилюли оказалась тромбоцитопения. Проще говоря, таблетка вызывала столь мощное кровотечение, что остановить его можно было только в больнице, а значит, ни о каком применении в домашних условиях не шло и речи.
Присутствующие молчали, украдкой поглядывая на Сергея, а он не мог выбросить из головы Олесю.
— Ау, Серега! — Михаил толкнул его локтем, когда оперативка закончилась и все вышли. Тот вздрогнул, потряс головой:
— Что?
— Не спи! “Пренастоп” забракован. Начисто, его нельзя выпускать! Понимаешь, что это значит?
Уваров все еще не мог включиться и смотрел на Ревенко, помаргивая словно пробуждающийся от спячки варан.
— Михаил Леонидович, вы здесь? — в кабинет заглянула секретарь. — Вам звонили уже несколько раз…
— Кто?
Секретарь посмотрела на листок бумаги, который держала в руке.
— Улита Юльевна какая-то, — прочитала она растерянно.
Услышав имя, Михаил напрягся и сглотнул. Сергей, казалось, пропустил сказанное мимо ушей.
— Пойду, пожалуй, перезвоню, — сказал Ревенко. — Это по каплям в нос… там формальности… Серега, я потом заскочу и обсудим, ладно?
— Иди, — махнул рукой Уваров.
Михаил торопливо вышел из кабинета шефа и бросился к себе. Заперев дверь, он рывком сорвал телефонную трубку с аппарата, набрал номер и, едва ему ответили, рявкнул:
— Это я. Зачем ты звонила? Снова помучить меня?!
ГЛАВА 7
Увидев, как Майер входит в дом вместе с Глебом, Валентина ощутила озноб. Это, выходит, из-за мальчишки звонили! Доплясался на своих дискотеках. Попал в переплет, причем такой, что отца-адвоката пришлось на помощь звать. Ни о ком не думает, не тревожится, вот эгоист!
Однако, приглядевшись к спокойным лицам отца и сына, домработница поняла, что поспешила с выводами. Некоторая озабоченность во взгляде Александра проскальзывала, но непохоже было, что Глеб серьезно напроказничал.
— Звезда наша дома? — поинтересовался Александр.
— В театре, — быстро ответила Валентина. — Вскочила почти сразу после вашего ухода, собралась и улетела. Пьесу новую репетируют, премьера в ноябре, вроде!
Женщина сияла словно солнышко, надувшись от гордости от того только, что хозяйка поделилась с ней новостью о грядущей постановке. Она уже предвкушала, как расскажет все подругам, а те заохают, в очередной раз позавидовав Вале.
— Пойдем, Глеб, поговорим с тобой, — сказал тем временем Майер, подталкивая сына к кухне.
— Тебе на работу не надо? — удивился тот.
— Подождет работа. Давай-ка обсудим кое-что.
Глебу не понравился ни тон отца, ни то, что вообще придется что-то обсуждать. Младший Майер терпеть не мог серьезных разговоров, а ожидается, похоже, именно он.
Отправив Валентину отдыхать, Александр сам занялся организацией чаепития. Он доверху заполнил водой пузатый чайник со свистком, поставил его на газовую плиту с надписью “Гефест”, сделанную латинскими буквами, зажег конфорку и устроился за столом напротив сына.
— Пора браться за ум, Глеб. Такую жизнь ты вести больше не будешь. Куда пойдем учиться? Или предпочитаешь послужить родине?
***
Эту кошку Олеся приметила давно. Тощая и ободранная, она, казалось, обитала на улице с рождения, а между тем беспородной не была. Домашних животных у Олеси никогда не было, и в кошачьих породах она не разбиралась, но дымчато-серый окрас и голубоватые глаза кошечки намекали на благородное происхождение. В холода она где-то пряталась, а в теплое время года бегала по кустам или отсиживалась в приямке у стены дома.
Кошку частенько подкармливала Зинаида Афанасьевна, пожилая женщина из соседнего подъезда. С ней единственной во всем дворе замкнутая Олеся была знакома достаточно, чтобы изредка перекидываться парой слов. С остальными жильцами дома, вполне общительными людьми, она за прожитые здесь годы близко так и не сошлась, а с тех пор, как Сергей начал поднимать бизнес, общение и вовсе стало невозможным — самая настоящая пропасть пролегла между неработающей женой предпринимателя из семьи бывших власть предержащих и людьми, оказавшимися после распада Союза на грани нищеты. Олеся могла бы рассказать им всем, что не так уж они с Сергеем и богаты, потому что прибыль он вкладывает в дело, но контраст все равно был заметен.
А вот Зинаида Афанасьевна всегда Олесю привечала и не изменила своего отношения к ней и теперь. Олеся же, хлебнувшая в детстве горя и рано оставшаяся без матери, внутренне тянулась к ласковой старушке.
Что до кошки, которую Зинаида нарекла Муськой, то она почему-то напоминала Олесе ее саму.
В этот так нерадостно начавшийся день особенно приятно было увидеть соседку, у ног которой вертелась, ни на минуту не замирая, серая тень.
— Сейчас, сейчас, — приговаривала бабулька, разворачивая газету, на которую собиралась выложить кусочки приготовленной заранее колбасы.
Олесе вдруг стало совестно: она ни разу даже не подумала принести кошке еды, тогда как Зинаида Афанасьевна умудряется кормить голодное животное на свою нищенскую пенсию.
— Здравствуй, Олесенька! — завидев ее, воскликнула старушка. — Спешишь куда?
— Да вот… по делам вышла… — Олеся подошла ближе и уставилась на Муську, с урчанием приступившую к трапезе.
Зинаида любовно почесала кошку за ухом, но та грозно заворчала и отодвинулась.
— Ой, да не мешаю, не мешаю, ваше величество, — со смехом сказала Зинаида и вздохнула: — Холода скоро, как она с маленькими-то…
— О чем это вы? — спросила Олеся.
— Муська ж беремчатая, — пояснила старушка.
— Откуда вы знаете?
Олеся наклонилась, оглядела пушистый животик кошки, но он вовсе не казался большим.
— Дак сосцы-то как набухли, глянь! Я тебе точно говорю: родит к середине ноября, не позже. Только погибнут котятки, не выжить им. Раньше таких всем двором выхаживали, кормили, коробки в подъездах ставили у батарей. А теперь… — Зинаида Афанасьевна махнула рукой. — Люди злые стали. Даже не злые — несчастные. Когда сами в беспросветности живут, какая тут доброта?
Олеся почти не слышала ее, во все глаза глядя на кошку, жадно поглощающую колбасу, — беременную и никому не нужную бездомную Муську.
***
— Нет, нет и нет! — громко сказал Александр и даже не ударил кулаком по столу, а мягко, но твердо опустил его, словно скрепляя свои слова невидимой печатью. — Никаких клубов и иже с ними. Ты получишь нормальное образование.
— Зачем?! — не скрывая обиды и злости, выкрикнул Глеб. — Чтобы работать за смешные деньги или вообще вон за еду? Пап, да как ты не понимаешь, вот сейчас есть возможность урвать кусок пирога, который давно уже делят. Еще пара лет — и все, будет поздно!
Глаза Майера-старшего сузились.
— Это кто тебе такое сказал? Не твои ведь слова.
Юноша опустил голову.
— Люди говорят.
— Какие люди? — требовательно спросил отец.
— Ну… Сенькин батя.
— Глотов? — Александр скрестил руки на груди. — Осторожнее с ним, он человек непростой.
— Типа с криминалом связан? Ну и что? Не сидит же! Зато бабло есть. И вообще, — Глеб взглянул на Майера, — ты же сам защищаешь таких. Будто твои деньги честнее, чем его.
— Я защищаю не людей, сын, а их права. Если виновность человека не удалось доказать, это не мои проблемы.
— Но если ты точно знаешь, что твой клиент преступник, значит, соучастником становишься!
— Ты путаешь.
— Ой, да ладно, — скривился Глеб. — Не надо мне по ушам ездить, ты в этом мастер, не сомневаюсь.
— Где учится твой Сенька? — вдруг спросил Александр.
Глеба сбила с толку перемена темы, и он даже не сразу вспомнил:
— На экономическом, вроде.
— Отлично. А разве предприниматель не должен разбираться в экономике? — прозвучал следующий вопрос.
— Должен, наверное…
— Вот ты хочешь открыть свой бизнес, так? Но почему нужно начинать с барной стойки-то?
Александр испытующе посмотрел на сына, и тот чуть съежился под суровым взглядом отца, потом пожал плечами:
— Я читал… Так многие начинали… В Америке полно историй…
Майер рассмеялся — не обидно, а почти ласково, — и потрепал Глеба по макушке:
— Значит, читал? В принципе, молодец — чужой опыт перенимать полезно. Вот только у нас эта схема не сработает.
— Почему? — теперь Глеб удивился и приготовился выслушать позицию отца.
— Потому что в Штатах экономическая система уже много десятилетий не меняется. В условиях стабильности нетрудно впитать азы и строить собственное дело, глядя на других. А нас тут сейчас трясет, сынок. Страна новая рождается. Новый строй, новая политика, новая экономика. Поэтому я тебе серьезно говорю: иди-ка ты в университет, изучи теорию, пройди практику, а потом создашь бизнес, учитывая современные реалии. Иначе ждет тебя путь проб и ошибок, и кончиться это может очень печально.
При этих словах Глеб вздрогнул, вспомнив убитую владелицу клуба. Он опустил голову, потом глянул на отца исподлобья, но промолчал. Александр и не ждал быстрого ответа. Пусть мальчик подумает над всем сказанным, а уж потом, на холодную голову, они вместе примут окончательное решение.
***
Не любил Важенин такие сцены. Ему всегда было тяжело смотреть, как над покойниками бьются в истерике родные, а уж если это мужчина…
Он узнал его сразу — тот самый, что сидел на асфальте возле ночного клуба, где убили Яну Панасюк. Муж.
Несмотря на то, что Олега Панасюка обкололи успокоительными, причитаний было много. В какой-то момент Валерию даже показалось, что уж слишком наигранно горюет вдовец, и он уцепился за это свое наблюдение, решив раскручивать сразу две версии: и убийство с целью захвата бизнеса, и внутрисемейные разборки. А уж Олег мог желать смерти супруги по самым разным причинам: либо решил единолично распоряжаться семейным делом, либо взыграла ревность, либо сам изменил и не хотел делить имущество при разводе…
Во всем этом Валерию не нравилось только одно — способ убийства. На взгляд майора, он отсекал все версии с заказухой. Ну не убивают киллеры с такой жестокостью: женщину ударили ножом в живот и перерезали горло. Вот для убийства из ревности все логично, но у Олега, вроде как, алиби. Однако и это проверят, как только судмедэксперт назовет точное время смерти потерпевшей.
Устав наблюдать, как Панасюк рвет на себе волосы, Важенин тронул его за плечо и спросил:
— Олег Викторович, вы готовы побеседовать сейчас?
— Сейчас? Почему сейчас? — тот, казалось, плохо осознавал происходящее.
— Чем быстрее мы соберем все показания, тем выше шанс, что раскроем преступление по горячим следам. У вас есть предположения какие-то? Кто мог желать смерти Яне?
Панасюк молча смотрел на бледное осунувшееся лицо покойницы, и Валерий понял, что так он ничего не скажет — надо уводить отсюда, отпаивать водой и допрашивать с пристрастием. Он осторожно потянул мужчину за плечо, но тот уцепился рукой за простыню, которой было накрыто тело. Она сползла, и стала видна рана на горле Яны. Глубокий разрез, сделанный очень и очень острым лезвием, доставшим до самых шейных позвонков. Панасюк коротко всхлипнул и повалился на пол.
***
Возвращаясь вечером домой, Уваров понятия не имел, что увидит. Там ли еще Олеся, или его встретят только глазеющие опустевшим нутром шкафы? При мысли об одиночестве болезненно сжалось сердце, но вот в чем была загвоздка: Сергей никак не мог понять, боится ли он остаться без жены или в нем говорят обида и уязвленное самолюбие. А если последнее, то, может, Олеся права? Он ее не любит? Зачем тогда удерживает? Куда она, кстати, пойдет? Эта мысль пришла ему в голову лишь сейчас. Интересно… Из подруг у нее только Ритка… Ну, брат еще. В курсе ли они, что она задумала?
Едва ли не с опаской Сергей вставил ключ в скважину замка и повернул, стараясь обойтись без лязга. Потом он медленно и осторожно, высунув от напряжения кончик языка, протиснулся в прихожую и бесшумно прикрыл за собой дверь. Прислушался, не льется ли вода, не шумит ли на кухне закипающий чайник… Ничего такого, тишину нарушал только мерный стук непонятного происхождения. Тук, тук, тук. Вжух. И снова тук, тук, тук…
Сергей снял ботинки, повесил на вешалку плащ, размотал и аккуратно сложил на столике у зеркала дорогущий шарф из тонкого кашемира. Это была одна из безумных покупок того времени, когда бизнес, казалось, устаканился и завертелся. Сейчас Уваров вряд ли позволил бы себе такую расточительность.
Он на цыпочках прошел в гостиную и увидел Олесю за перегородкой, в кухонной зоне. Стоя спиной ко входу, она что-то резала на доске и время от времени ссыпала кусочки в миску. Пахло ветчиной.
— Что ты делаешь? — спросил Сергей вместо приветствия.
После бурного утреннего объяснения он испытывал некоторую неловкость, не зная, как вести себя и что говорить: такая вспышка случилась с ним впервые за годы брака. В то же время разговор так и остался незавершенным, и вопрос о разводе висел в воздухе.
— Режу ветчину для кошки, — ответила Олеся.
Голос звучал ровно, однако Уваров расслышал в нем напряженные нотки.
— Для какой еще кошки?
Олеся повернулась, не выпуская из руки нож и даже, как показалось Сергею, будто бы держа его перед собой. Кольнула мысль, что жена его боится.
— Во дворе живет бездомная беременная кошка. Я хочу подкормить ее.
— Где же ты взяла ветчину? Не знал, что она у нас есть.
В последние годы Олеся, попав под влияние статей из ставших доступными зарубежных журналов и кулинарных книг, задалась целью сделать их питание здоровым. Из меню на этом основании были исключены колбасы, сардельки и сосиски, сладости и почти все мучные изделия. Ветчину Олеся тоже не жаловала, предпочитая кормить мужа рыбой, индейкой и стейками средней прожарки, так что вопрос Сергея был вполне закономерен.
— Купила, — тихо произнесла она.
— Купила. Ветчину. Для кошки, — медленно и раздельно проговорил Уваров и вдруг почувствовал, как закипает в нем ярость.
Утром эта женщина заявила ему, что уходит, что не любит его и не любила никогда, а теперь стоит тут и аккуратненько нарезает приблудному зверю ветчину, наверняка стоившую недешево: это же не безвкусная колбаса непонятного происхождения! И куплена-то эта ветчина на его, Уварова, деньги!
— Легко быть добрым за чужой счет. Да, Олесенька? — вырвалось у него, и она переменилась в лице.
— Сережа…
— Что “Сережа”? — его уже несло. — То ты меня бросить решила, то кошаков откармливаешь, а оплачиваю я! Ты уж реши тогда, где и с кем ты. Между прочим, куда собралась идти-то, а?