Бунт в Котельной

Умный дом и «Могу я войти?»

Шшш-шшш.

Метель шла так, будто кто-то наверху распорол огромную перину. Снег валил на «Изумрудные Башни» стеной, и фонари ловили его в жёлтые круги света.

Город стал белым и безголосым. Прохожих не было.

У служебной двери котельной стояла маленькая фигурка в огромном худи с кошачьими ушками. Уля смотрел на тёплую щель под дверью. Оттуда тянуло живым, настоящим теплом.

Дома у Ули не было. Зато был узелок на палочке, белый шарф в три оборота вокруг шеи и правило, твёрдое, как мороз: где тепло — там ищи очаг.

Он добрался сюда за струёй тёплого воздуха и остановился на пороге.

Дальше нельзя.

Домовой не переступает чужой порог, пока не позовут. Хоть замерзай. Такой закон.

Уля сунул нос в щель и замер.

Внутри было бело. Стены, пол, потолок — всё выкрашено в ровный больничный цвет. Вдоль стен тянулись трубы, гладкие, как леденцы. На каждой блестел серебряный ярлычок. По углам — ни паутинки, ни соринки, ни забытой варежки.

На чёрной панели мигали зелёные огоньки. Ровно. Равнодушно.

– Ну и ну, – прошептал Уля.

Хм-м-м.

За дальним котлом кто-то громко высморкался.

Уля навострил уши. Ушки на капюшоне встали торчком.

Из-за котла, кряхтя, выбрался человек. Грузный, в старом ватнике. В больших руках, навсегда испачканных мазутом, он мял кепку.

Увидел на пороге маленькую фигуру — и замер.

– Это ещё что за… Ёлки-пассатижи, – он моргнул и покачал головой. – Ты как тут? Дверь служебная, между прочим!

Он махнул рукой.

– Ну, заходи, чего в дверях торчишь! Тепло выпускаешь!

Уля не двинулся с места.

Он выпрямился во весь свой невеликий рост, поправил шарф и посмотрел человеку прямо в глаза — спокойно и серьёзно.

– Могу я войти? – спросил он.

Простые слова. Но сказаны они были так, что воздух будто дрогнул. Зелёные огоньки на панели на один удар сердца мигнули чуть теплее.

– Дык… это… – человек растерялся и почесал затылок. – Входи, конечно. Кто ж тебя гонит в такую метель.

И только теперь Уля переступил порог. Аккуратно поставил узелок у стены и отряхнул снег с капюшона.

– Благодарю, – сказал он и наклонил голову. – Без спросу нельзя.

– Чудной ты, – человек хмыкнул и нахлобучил кепку. – Родители-то где? Потерялся?

– Уля. Домовой-путешественник, – мальчишка вежливо поклонился.

– Домовой, – человек фыркнул. – Ага. А я, стало быть, водяной. Тимофеич я, сантехник здешний.

Он покосился на панель и прибавил с важностью:

– Главный по теплу.

Уля снова обвёл глазами трубы, панель, слепые датчики. Нахмурился.

– А где у вас живёт тепло? – спросил он. – Где очаг?

– Очаг! – Тимофеич усмехнулся и обвёл рукой владения. – Отстал ты, шкет. Нету теперь очагов.

– Совсем нет?

– Совсем. Тут ИТП. Тепловой пункт, – он ткнул пальцем в панель. – Теплообменники, насосы, автоматика. Хозяйство серьёзное. Вон панель видишь? Сама температуру держит. Сама давление меряет. Сама насосы гоняет.

Уля моргнул.

– А вы?

– А что я, – Тимофеич пожал плечами. – Я, считай, и не нужен почти. Сижу вот. Жду.

– Чего ждёте?

Тимофеич понизил голос и наклонился, будто делился тайной:

– Большого Дела. Настоящей аварии.

– Аварии?

– Ага, – он кивнул. – Прорвёт где или котёл встанет в мороз — вот тогда я себя покажу! Тогда все и поймут, кто дом держит.

Он выпрямился и нахлобучил кепку крепко, ровно.

– А пока — мелочёвка одна. Скука.

Уля молчал и смотрел на ровные зелёные огоньки. Ему делалось всё грустнее.

Тук-тук.

В дверь заглянул жилец. Заспанный, в куртке поверх домашнего.

– Тимофеич, извините, – пробормотал он. – У меня в ванной лампочка мигает и булькает что-то в трубе, спать невозможно…

– Заявку, – Тимофеич махнул рукой в сторону панели, не дослушав. – В ЖЭУ, через приложение. Разберутся в порядке очереди.

– Так может, вы гляньете, а? – жилец сделал шаг вперёд. – Две минуты всего…

– Не моё это дело — лампочки, – Тимофеич отмахнулся. – Заявку пишите.

Жилец потоптался на месте, вздохнул и ушёл.

Щёлк.

Дверь закрылась. Стало опять тихо и гулко.

Уля нахмурился. Ушки на капюшоне опустились.

– Непорядок, – сказал он негромко.

– Чего-чего? – не расслышал Тимофеич.

– Ничего, – Уля прижал узелок к себе.

Тимофеич глянул в окошко, где всё мело. Потом на часы. Потом на странного мальчишку. Совесть у него, при всём ворчании, была не ржавая.

– Ладно, – сказал он и потёр руки. – Метель вон какая. Ночуй. В углу тепло, труба греет. Только не трогай ничего — автоматика штука тонкая. Утром разберёмся, куда тебя девать.

Он потоптался, натянул ватник и пошёл к двери.

– Я домой. Смена кончилась. Тут всё одно машина сама.

Топ-топ-топ.

Шаги стихли. Уля остался один.

Он расстелил узелок в тёплом углу, сел и подтянул колени к груди. Натянул на них полы огромного худи. Стал похож на маленький чёрный треугольник с ушками, на нахохлившегося воробья.

Труба грела спину. Ровно гудело.

– Здравствуй, дом, – тихо сказал Уля в темноту. – Я Уля.

Дом не ответил.

Уля подложил под щёку конец белого шарфа и закрыл глаза. Стал слушать, как за стенами метёт метель, а внутри тихонько щёлкает вежливая, скучная тишина.

«Завтра, — подумал он, засыпая, — надо непременно навести хоть немножко порядка. Потому что тепло — это ещё не дом. Дом — это когда тепло кому-то нужно».

С этой доброй мыслью Уля и уснул. Свернулся калачиком под холодными зелёными огоньками. И только два кошачьих ушка торчали над воротом худи.

Кран, который свистит, и разговор с трубой

Спал Уля чутко, поэтому проснулся сразу, едва снаружи стукнула тяжёлая дверь.

Бам.

Дом гудел всё так же ровно. За окошком под потолком по-прежнему мело. А по бетонным ступеням кто-то спускался вниз, в бойлерную.

Топ-топ, топ-топ.

Шаги были не Тимофеичевы. Тот ходил грузно.

Уля сел. Ушки на капюшоне встали торчком.

Дверь бойлерной приоткрылась. В ней стояли двое.

Мальчик — худенький, лет десяти, в пижаме с ракетами и расшнурованных кроссовках на босу ногу. На носу — круглые очки в толстой оправе, которые всё время сползали.

За ним, чуть позади, — девочка постарше. В куртке поверх пижамы, в наушниках. Один в ухе, другой болтался на проводе. Она держала лицо так, будто ей всё это ужасно неинтересно и она вообще мимо шла.

Но за руку мальчика держала крепко.

От обоих тепло пахло домашним какао.

– Тимофеич? – шёпотом позвал мальчик и подтолкнул очки вверх. – Вы тут?

– Нету Тимофеича, – сказала девочка себе под нос. – Говорила же — зря спустились.

– У нас кран свистит! – не сдавался мальчик. – Наверху, в ванной. Страшно так свистит. А мама на работе задержалась, трубку не берёт. Мы пошли вас искать, а вы…

Он растерянно оглядел ряды блестящих труб.

И тут он увидел Улю.

Взрослый увидел бы просто чужого мальчишку в нелепом чёрном худи. А Витя — так звали мальчика — смотрел, смотрел, и очки его сползали всё ниже, и глаза за стёклами делались всё круглее. Потому что он был из тех, кто ещё умеет верить.

И он видел то, что было на самом деле. Настоящего домового. Маленького, растрёпанного, с зелёными светящимися глазами и кошачьими ушками на капюшоне.

– Ты… – выдохнул Витя. – Ты домовой?

– Уля. Домовой-путешественник, – Уля вежливо наклонил голову. – Тимофеич домой ушёл, смена кончилась.

– Витя, пойдём, – девочка потянула мальчика за рукав. – Он же…

– А что до крана — так это не страшно, – перебил Уля спокойно. – Это непорядок. Идёмте, покажете.

Девочка вынула из уха второй наушник.

– Ты сам говоришь, что домовой, – сказала она недоверчиво. – А по кранам ты чего понимаешь?

– По кранам-то? – Уля подхватил узелок и закинул на плечо. – Я, барышня, с трубами триста лет как знаком. Тебя как звать?

– Аня, – помолчав, ответила она. – Ну веди уж, что ли.

Дети переглянулись — и повели.

Поднялись по холодным бетонным ступеням. Вошли в подъезд, где было теплее и пахло уже жильём. Втиснулись в лифт.

Уля лифты недолюбливал. Считал их пугливыми.

Кнопку он не нажал пальцем, а важно ткнул костяшкой. И кряхтел при этом, как старый дед.

– Ты чего кряхтишь? – не удержался Витя.

– Так триста лет, – серьёзно отозвался Уля. – В мои годы всякий кряхтит.

Витя чуть не хихикнул сквозь тревогу.

Динь.

Лифт остановился на пятом этаже.

Квартира встретила их светом в прихожей. На вешалке не было маминого пальто, и от этого пустого крючка в доме будто становилось зябко.

Шшшш.

А из ванной, из-за неплотно прикрытой двери, рвался тот самый свист. Тонкий и пронзительный. Будто где-то в самой глубине труб плакал маленький испуганный чайник, которого забыли снять с огня.

Аня поёжилась.

– Вот, – сказала она тихо. – Целый вечер. Мы уж и воду закрывали, и открывали. Не помогает.

– Само не пройдёт, – согласился Уля и кивнул. – Ну, поглядим.

Но прежде всего — Уля это знал твёрдо — надо было унять не кран, а страх.

А со страхом лучше всего справляется не храбрость. А что-нибудь маленькое и вкусное, поделённое на всех.

– Прошу минутку, – сказал он важно и присел на корточки прямо в прихожей.

Он развязал узелок и достал льняной платочек с вышивкой по краю. Расстелил его на полу. Разгладил уголки ладошкой сквозь длинный рукав. Потом достал одну-единственную большую сушку-бублик и разломил её на четыре части.

– Вот тебе, – сказал он первому кусочку.

Наклонился и положил его в дальний угол прихожей, у самого плинтуса.

– А это кому? – удивился Витя.

– Дедушке-домовому, – объяснил Уля. – Тому, что за вашей квартирой ходит. В каждом доме такой живёт. За печкой ли, под полом ли. Первый кусочек всегда ему. Уважение. Он приглядит, а мы не жадные.

Аня посмотрела в угол так, будто ожидала, что оттуда кто-нибудь выглянет.

Никто не выглянул.

– А теперь нам, – Уля протянул по кусочку Вите и Ане. – Сушку нельзя есть целиком и наспех: так вся радость сразу кончится. А если по кусочку и не торопясь — радости хватит надолго. Это по-улиному.

Дети сели рядом с ним прямо на пол.

Хрусть-хрусть.

Сушка хрустела уютно, по-домашнему. И свист из ванной уже не казался таким страшным, когда во рту хрустит бублик, а рядом сидит кто-то, кто знает, что делать.

– Ну вот, – Уля доел свой кусочек и собрал крошки в ладошку. – Теперь пойдём поговорим с трубой.

– С трубой нельзя поговорить, – сказала Аня. – Это же труба.

– Со всяким можно поговорить, – отозвался Уля, поднимаясь. – Просто не всякий станет слушать.

Он прошёл в ванную.

Здесь свист был громче всего. Отдавался от кафеля, от белых стен, от зеркала. Смеситель мелко дрожал.

Уля подставил табурет и влез на него, чтобы дотянуться. Положил на трубу ладонь сквозь рукав. Постоял. Прислушался, склонив голову набок, будто труба ему что-то рассказывала.

– А-а, вон оно что, – протянул он. – В трубе пузырь застрял, где не звали, вот она и поёт.

– Какой пузырь? – Витя подтянулся на цыпочках рядом.

– Воздушный. Забрался в трубу, мечется, бедный, дороги наружу не найдёт — оттого и свистит. Сейчас выпустим.

Уля погладил тёплый металл.

– Ну тише, тише, – прошептал он. – Чего разошёлся? Сейчас…

И свист стал спадать.

Бульк.

По трубе прошла тёплая волна. Что-то глубоко булькнуло, вздохнуло — и стало спокойно.

Витя подтолкнул очки и посмотрел на Улю так, будто тот на его глазах вынул из шляпы луну.

– Ты его… уговорил, – прошептал он.

– Выпустил, – поправил Уля скромно, слезая с табурета. – Воздух — он же не злой. Просто потерялся.

Он помолчал.

– Все, кто потерялся, немножко воют. Такая уж у потерявшихся привычка.

– А ты откуда знаешь? – спросила Аня тихо.

Они перебрались в комнату. Аня укуталась в плед на диване. Витя привалился к Улиному боку, и Уля не стал отодвигаться. Хотя обычно, как он сам говорил, в чужих домах не рассиживается.

– Расскажи, – попросил Витя тихо. – Про потерявшихся.

– Про которых?

– Ну… как воздух в трубе. Кто ещё теряется?

Уля помолчал и вздохнул.

– Раньше, – начал он негромко, – в каждом тёплом углу кто-нибудь да жил. За печкой — домовой. Во дворе, при скотине — дворовой. В овине, где хлеб сушат, — овинник. В бане у реки — банник. А в сыром закутке, бывало, и кикимора заведётся.

– Кикимора! – обрадовался Витя. – Она страшная?

– Не страшнее тебя спросонок, – фыркнул Уля. – У каждого был свой угол. Своё дело. Своё имя. А потом старые дома снесли, реки перегородили, печи погасили.

Он вздохнул.

– Углы-то и кончились.

– И куда они делись? – тихо спросила Аня.

– Кто как, – Уля пожал плечами. – Кто уснул с горя да так и спит. Кто одичал и стал людей пугать — не со зла, а от обиды, что забыли. Кто новое место себе нашёл.

– А ты? – спросил Витя.

– А я, – Уля усмехнулся, – взял узелок на плечо и пошёл искать, где ещё нужен. Потому что дом — это не стены. Дом — это когда ты кому-то нужен.

В комнате было тепло и тихо. Где-то далеко, за метелью, шли последние ночные автобусы.

Витя, сам не заметив как, уронил голову Уле на плечо. Очки его совсем съехали набок. Аня зевнула, подтянула плед к подбородку и тоже стала клевать носом.

– Мама скоро придёт, – сонно пробормотал Витя. – Ты не уходи, ладно?

– Не уйду далеко, – тихо пообещал Уля. – Тут, рядышком, посторожу. Спите.

Он дождался, пока оба уснут по-настоящему. Пока Витя засопит, а у Ани разгладится нахмуренный лобик.

Тогда он осторожно высвободил плечо и укрыл обоих пледом до подбородка. Снял с Вити съехавшие очки и бережно положил их на тумбочку.

На цыпочках вышел в прихожую.

У порога остановился и оглянулся на тёмную комнату, где ровно дышали двое спящих.

– Дом, – сказал он совсем тихо, покосившись на угол с сушкой, – ты за ними приглядывай. А я посторожу снаружи.

Щёлк.

Он вышел на лестничную площадку, тихо притворив за собой дверь.

В подъезде было прохладнее. Уля сел на верхнюю ступеньку у самой двери. Подтянул колени к груди и натянул на них полы огромного худи. Стал похож на маленький чёрный треугольник с ушками, на нахохлившегося воробья.

Он сторожил. Смотрел вниз, на лестничный пролёт, туда, откуда должна была подняться мама.

За дверью, в квартире, было тихо. Ни свиста, ни воя. Только ровное дыхание дома.

Один непорядок он сегодня всё-таки поправил. А это, если подумать, не так уж мало для одного вечера.

Но что-то не давало ему покоя.

Где-то там, глубоко под домом, в тепле труб, он чуял… что-то ещё. Что-то большое, обиженное и совсем-совсем дикое.

Ушки у Ули дрогнули и на мгновение прижались.

Тот, кого забыли позвать, и лёд в трубах

Уля кивнул сам себе и снова стал слушать дом.

А слушать было не так-то просто. За дверями дом дышал ровно и сонно. Но было в этом сонном дыхании что-то неладное.

И шло оно, Уля скоро понял, не сверху и не снизу. А совсем рядом — от батареи под окном на площадке.

Есть такое чувство. Сидишь в тепле, и вдруг ни с того ни с сего пробежит по спине холодок. Люди говорят: «Кто-то по могилке прошёл».

А на самом деле это где-то рядом мается потерянный дух. Тот, что от горя одичал, забыл, как быть добрым, стал колючим, как бродячий кот.

У Ули этот холодок пробежал так, что кошачьие ушки на капюшоне сами прижались.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.