Странные дела в Кроличье-Норево

Глава, в которой пятиэтажка оказывается просторней, чем казалась снаружи.

За разговором процессия преодолела три лестничных пролёта и вышла на площадку. Единственная квартира носила полустёртый номер — медную цифру «семь». Сама дверь была покрыта тиснёной кожей, из-под которой торчал ватными пупырями войлок — трухлявое наполнение обшивки.

Ясень Аполлонович распахнул дверь, пропуская гостей в светлую, по-медицински стерильную квартиру с таким же маленьким коридорчиком, как в первой.

— Тридцать лет невероятного летаргического существования! Высшая форма жизни, — представил врач мужчину, возлежащего на кровати посреди гостиной.

— Главный артист, — нежно посмотрел на него директор анатомического театра.

Сколько дано было Оле удивляться в этот день, столько на судьбе не у каждого за целую жизнь написано. С оторопелым любопытством глядела она на того, кто звался Богданом Савельичем.

Глаза мужчины были закрыты, сухие желтоватые кисти сложены на груди в молельном жесте, вытянутое лицо выражало полное умиротворение; блаженство стекало по опущенным книзу уголкам губ и между длинных морщин. Нависшие веки скрадывались тенями.

— А как..., — хотела было спросить Оля, но пациент вдруг зашевелился.

Пальцы с тканным треском скрючились, руки потянулись вперёд. Грудная клетка медленно поднялась и опустилась, а из губ вырвался длинный хрип.

— Почувствовал нас, миленький, — умилился Ясень Аполлонович. — Иди ко мне, родной. Выступление готово, тебя ждут.

Он суетился вокруг постели, пока Аполлон Ясеневич прижимал пальцы к гортани Богдана Савельевича, доставал стетоскоп из кармана, как из волшебной шляпы и, не обращая внимания на вялые шевеления, прощупывал лимфоузлы.

— Как всегда, состояние идеальное, — сообщил он, закончив поверхностный осмотр. — Кровь возьму, но чуть позже, — удовлетворённо кивнул он. — Не посмею задерживать перед выступлением.

Ясень Аполлонович захлопал в ладоши, глядя на Богдана Савельевича, как на ярмарочный леденец, и с удовольствием наблюдая, как тот опускает сухопарые босые ноги на пол. Глаза его всё ещё были закрыты, и ничто не говорило о том, что в его сознании живут мысли. Мужчина больше походил на лунатика, чем на актёра театра.

— Такой парадокс, — обратился к Оле Аполлон Ясеневич. — Мой пациент уже тридцать лет, как не выходит из летаргического сна, но работу исполняет усердно.

— Но как такое возможно? — приоткрыла рот Оля.

— Вы что, совсем не слушали? — наигранно обиделся Ясень Аполлонович. — Он — исключительный случай проявления болезни в жизни, сам болезнью является, и жизнью тоже.

— Я слушала, но не понимаю, как можно работать в таком состоянии, он же ничего не чувствует, — сказала Оля, пятясь спиной к выходу.

Летаргический человек пугал её почище Тальяны. Его пустое лицо, угловатые движения, когда он сонно поднялся на ноги и покачивался, стоя посреди комнаты, и восторженная радость мужчин, казались неестественным, бредовым сном.

— Болезнь — не повод отлынивать, — покачал пальцем в воздухе Ясень Аполлонович, а потом взмахнул рукой и резко сменил суровый настрой на радостный. — Ай, пусть! Скоро вы всё-всё поймёте! А сейчас пройдёмте в театр, — объявил он, отвесив маленький поклон центру комнаты.

Подхватив Богдана Савельевича под локоть, он направил его движения из квартиры. Все остальные пошли за ним. Оля незаметно притормозила Ёлку и нагнулась к её уху.

— Что за чертовщина тут творится? — покрываясь потом горячей паники, прошептала она.

— Не бойся, это безопасно. Просто делай, что просят, — в тон тихо ответила Ёлка и сжала руку Оли в своей.

Если бы сейчас в небе пролетел вертолёт, ведомый медведем-лётчиком, Оля бы уже не удивилась. Да пойди сейчас дождь из лягушек или торнадо из сахарной ваты — удивляться уже было нечем, ресурс удивления в ней исчерпался.

Вдохновившись безумием, ведь только горе или безумие действительно могут вдохновить творца, Оля немного поотстала и на ходу накидала в своём планере следующую зарисовку.

Шесть человек шагают друг за другом, как по верёвочке. Первые два мазка — мужчины, ведущие под руки неясный силуэт, тень без отличительных черт, размытое пятно, за ними — согбенный старик с коромыслом, за ним — прямая спина девушки, длинноногой и немного угловатой, и сама Оля — маленькое светлое пятнышко, не с ними, но чуть поодаль, как бы подглядывая за происходящим.

— Осторожней, ступенька, — услышала девушка и тут же споткнулась, чуть не полетев кувырком вниз.

Аполлон Ясеневич успел поймать её за руку, участливо заглядывая прямо в глаза.

— Э, милочка, да вы тоже из творческих? — он метнул взгляд на блокнот в её руках и тонко усмехнулся.

Оля быстро перевернула страницу и уставилась на мужчину, но тот ничем не показал, что собирается отобрать у неё планер и посмотреть рисунок. Только добродушно улыбался и покачивал головой.

— Вы художница? — переспросил он, галантно помогая спуститься в подвальное помещение пятиэтажки.

Пока Оля на ходу делала набросок, они уже успели спуститься по лестнице, оставался только узкий проход, над входом которого вместо опознавательного знака висели две театральные маски: весёлая и грустная.

Снова музыка. Только не заунывно-воющая, а перекличка звуков, дребезг барабанов и тарелок, просачивалась из-за тяжёлых портьер, висевших в проходе вместо двери. Они свисали до пола мягкими волнами, были бордовыми и бархатными на вид, матово блестели в неярком свете потолочной лампы.

Все, кроме Ясеня Аполлоновича с его главным артистом остановились, а тот подмигнул с видом заговорщика и шмыгнул за портьеры, проталкивая вперёд себя Богдана Савельевича.

Оля поняла, что так и не ответила на вопрос. Она подняла взгляд на Аполлона Ясеневича и снова увидела лишь участливую, терпеливую улыбку, будто прикипевшую к довольно приятному, к слову, лицу. Она кивнула головой и только после этого ответила:

— Да, но я ещё учусь.

— Прекрасно! — мужчина так резко всплеснул руками, что Оля чуть не вскрикнула от испуга, а он продолжил. — В этом-то ваша помощь и понадобится. Мнение творца, вот чего нам не хватало! — а потом наклонился близко-близко и, сверкнув глазом, спросил. — Вы же знаете, как близки театр и медицина? Подозреваете, как сильно связаны эти науки?

Оля оторопело пялилась на него, пытаясь понять, о чём тот говорит. На помощь пришёл Дед Иго. Скрипнув коромыслом, он бочком придвинулся к говорящим и прошептал:

— Слышали третий звонок?

— Нет, — ответила Оля.

— Всегда слышу, — вдохновенно ответил Аполлон Ясеневич.

— Пойдёмте уже, — проворчала Ёлка и распахнула портьеры.

Оля ступила внутрь, тут же с силой выпустив воздух из лёгких. Невозможно было представить, что подвальное помещение пятиэтажки способно оказаться таким большим изнутри.

Огромный зал, увешанный бордовым бархатом, встретил малочисленных зрителей гулкой тишиной. Не меньше пятидесяти длинных рядов стульев разделялись проходом посередине, устланным ворсистым ковром. Изящные люстры свисали с потолка, еле слышно дребезжа «капельками», часть зрительского зала утопала в тенях, а сцена была самым освещённым пятном.

Приглашённые на спектакль проследовали к первому ряду и расселись на стульях. Барабаны вновь вдарили из оркестровой ямы, но даже приподнявшись со своего места, Оля не смогла разглядеть оркестра на её дне.

Боевая, бодрая музыка наполнила зал, и даже сорвалась на конный цокот, когда по проходу проскакал Ясень Аполлонович на деревянной палке-конике.

— Добро пожаловать на мой спектакль! — громко объявил он, взлетев на сцену и оставив свой нелепый вид транспорта у её подножия. — Нааа-чинаем! — торжественно рявкнул он, голос его отскочил от стен и потолка, и закончился дребезжанием люстр.

Музыка грянула, добавляя к барабанам духовые. Трубы завыли, саксофон заплакал, каплями упал звон музыкального треугольника.

На сцену медленно вышел летаргический человек, одетый в блестящий камзол. Волосы его были сложены аккуратными бриолиновыми волнами, капли света отскакивали от причёски и разбрасывались яркими искорками. Когда летаргический человек открыл рот, музыка стала тихой, и только треугольник капал: кап-как, дзин-дон, в монотонный такт слов.

— Я шёл по улице одной и повстречал жука.

Скажи мне жук, кто я такой и как попал сюда?

И не ответил мне шельмец, лишь дальше побежал

Я разозлился и скорей жука я затоптал.

Сцена вдруг наполнилась людьми в масках, выскочившими из-за кулис. Они прыгали и кувыркались, бесшумно перекатывались и дёргали головами. В глазницах масок сверкали звёзды. Сами маски были уродливыми, карикатурными изображениями человеческих лиц. Вытянутые, сморщенные, как кора дерева.

— И плакал я всю ночь и день, и весь июньский март

О том жуке, чью жизнь забрал, о том, что я дурак

Одной зимой, то месяц был, не помню, может май

Ночной порой, когда в зенит луна идёт гулять

Над головой моей промчал звёзд шумный караван

Явился жук ко мне домой и тоже затоптал.

На этих строках артисты упали на спины и задёргали конечностями в воздухе, изображая собой перевёрнутых на спинку жуков, а после, резко вытянулись и застыли. В полной тишине грянули последние строки пьесы.

— Теперь я знаю, кто я есть, откуда я пришёл

Ведь сам я стал таким жуком, и жить мне хорошо!

В невыразительном тоне Богдана Савельевича в самом конце последней фразы промелькнула искра жизни. Словно вот он, только сейчас на мгновение проснулся и тут же уснул вновь, опустив лицо вниз.

Руки его повисли плетьми, а тело расслабилось, и только появившийся на сцене, порывистый Ясень Аполлонович удержал пациента в своих руках, отводя его, еле перебирающего ногами, в засценок.

Музыка, резко грянув, изменилась, зазвучала тонко и надтреснуто, заструилась волнами знакомых нот. Шуршание и треск, как у старого радио, родили новую волну жара за грудиной у Оли.

Боявшаяся пошевельнуться до этого, удручённая бредом, происходящим на сцене, околдованная силой безумия, она будто током заискрилась. Руки сами собой потянулись к голове, чтобы стиснуть в ладонях, потому что показалось, что череп треснет, не выдержав давления.

— Я поеду на фестиваль.

Это она, Оля говорит, но слышно, словно со стороны. Будто она смотрит фильм. Яркое жёлтое солнце прыгает в форточку на маленькую кухоньку. Мама стоит, прислонившись бедром к кухонному гарнитуру и держит руки скрещенными у груди. Радио тихо мурлычет простой мотивчик.

— Я думаю, это не безопасно, там одни незнакомцы.

— Да ладно, мам, я ведь с Ленкой буду, — смеётся Оля.

Она уже взрослая и не обязательно отпрашиваться у родителей. Взгляд мамы полон тревоги, но быстро теплеет.

— Ладно, Олюша, — она улыбается ей мягко и доверительно. — Только напиши, как доедешь, ладно?

— Ладно! Ладно, — донеслось со сцены. — Как же ладно выступил наш главный артист! Прошу, аплодисменты, ну же, смелее!

Аплодисменты Оля слышала краем уха, хлопанье сотен пар ладоней в пустом зале уже не смущало её, она погрязла в новом родившемся воспоминании, осколке памяти, вызванном знакомой музыкой. Одними лишь её нотами.

И она, сцепив зубы до хруста, шипела себе под нос, слегка раскачиваясь на месте. А потом её локтя дотронулась чья-то ладонь.

— Снова было? — Ёлка неудобно притиснулась к ней, подлокотник впивался ей в бок, но она перегнулась так близко, как могла, и смотрела на Олю с беспокойством. — Что ты видела? — шёпотом спросила она.

Оля наконец открыла глаза.

Аплодисменты закончились, музыка исчезла, как не бывало, странная труппа артистов испарилась, не оставив после себя и следа, а мужчины сгрудились у сцены и перешёптывались, восторженно пожимая друг другу руки.

Даже Дед Иго стоял рядом с ними, но в разговоры не ступал, слушал внимательно, да настороженно посматривал в сторону Оли и Ёлки, стараясь делать это не слишком навязчиво.

— Где остальные зрители? — Олю передёрнуло от свежего сквозняка, откуда ни возьмись, пробежавшегося по ногам. — Я слышала людей.

— Здесь только мы, — Ёлка пожала плечами. — Тебе, наверное, показалось. Так, что ты видела?

Оля закатила глаза и почувствовала испаряющуюся боль под надбровными дугами.

— Маму, — она сглотнула горький комок, ей вдруг стало невероятно грустно. — Я ехала на фестиваль, вот что я вспомнила, — твёрдо глянула она на Ёлку. — Только вот, что за фестиваль, я не знаю, — уже более тускло произнесла она.

Ёлка сильнее сжала её предплечье своими пальцами и убедительно произнесла:

— Мы вспомним всё, и фестиваль, и остальное. Не переживай, я помогу.

Оля посмотрела на неё снова, но только и смогла, что кивнуть. Она хотела спросить, что за артисты были на сцене, откуда такие странные маски и в чём вообще смысл происходящего, но к ним уже бодрым шагом спешили Ясень Аполлонович и Аполлон Ясеневич, за ними медленно плёлся Дед Иго со своим коромыслом.

— Расскажите, как вам спектакль? — деловито поглаживал ткань собственного сюртука Ясень Аполлонович. Его круглые щёки раскраснелись, а глаза увлажнились в ожидании вердикта.

— Очень понравился. А о чём он? — соврала Оля, не желая нарываться на неприятности, если вдруг с неё не спрашивают критики.

— А вы не поняли? — удивился Ясень Аполлонович, и Оля заподозрила, что сделала только хуже. Она попыталась быстро исправиться. Ёлка — коза драная, молчала и не собиралась ей в этом помогать.

— Про жука и человека, ставшего жуком. Но тот жук был человеком изначально? — сделав над собой усилие и попытавшись вплестись в нелогичный бред постановки, спросила она.

— Это уж вам решать, милочка, — весело подмигнул ей Ясень Аполлонович, полностью удовлетворённый ответом. — Но вы зрите прямо в корень!

— Прекрасно! Прекрасно! — потирал руки Аполлон Ясеневич, а потом вдруг обратился к Ёлке. — Не желаете ли испить священного медицинского кагору?

— Извините, — поднялась Ёлка, всё ещё держа Олю за руку. — Нам уже пора, матушка просила навестить Гая.

— О! — сказал Аполлон Ясеневич. — Передайте Матроне Ефремовне мои искренние благодарности. И скажите, что я зайду на днях, — он потрепал Ёлку по плечу, бросил Оле быстрый взгляд. — Очень жаль, что не побудете с нами подольше, хотя... Кто знает, — загадочно улыбнулся он и бодрой походкой поспешил прочь из зала.

Ясень Аполлонович ринулся за ним, уже не обращая внимания на своих зрителей и покинутую сцену.

— Куда же вы, голубчик! Подождите меня, я согласен на кагор! — перебирая своими короткими ножками, он тоже исчез за гардинами, оставив после себя неуловимый запах старой ткани и красок для грима.

Дед Иго приблизился к девушкам, глядя больше себе в ноги, чем на них. Оля повернулась к Ёлке:

— Кто такой Гай? Куда мы идём? — вопросила она. Ёлка отмахнулась от неё и наконец отпустила руку.

— Потом скажу, — она переключилась на Деда Иго. — Деда, ты с нами, али как?

— Не, внученьки, — покряхтел он, поправляя коромысло на плечах. — Устал я, делов много ещё. Но вот, кое-что хочу отдать, — он порылся в карманах свои растянутых спортивок и выудил что-то, сжав это в ладони.

Протянул руку к Оле — раскрыл ладонь. Затёртый ключик на верёвочке переливался медными всплесками света.

— Зачем? — не поняла Оля, с недоверием рассматривая подарок.

Дед Иго держал руку протянутой и молчал, глядя ей в лицо, и от взгляда этого, тёмного и странного, у Оли заныло под ложечкой. Ёлка толкнула её в плечо.

— Он от заката, — коротко прошамкал Дед.

— Возьми, — прошипела Ёлка. — Только тебе можно. Давай.

Оля взяла ключ в руку, тот оказался тёплым на ощупь. Шершавая ладонь Деда Иго закрылась, подобно шкатулке, и он вернул её на тело коромысла, придерживая для сохранения равновесия.

— Посмотри на солнце через ключ, и он дорогу тебе укажет. Прощайте, внучки, — не дожидаясь следующих вопросов, Дед Иго развернулся на месте и пошёл по проходу между рядами прочь, туда, откуда они пришли ранее.

Оля стояла, щурясь на ключ и не понимала, что с ним делать. В итоге она просто сунула его в карман джинс. Так надёжнее, решила она.

— Что значит ключ от заката? — всё-таки спросила она у Ёлки, когда девушки выбрались на дневной свет, миновав подвал, лестницу, и вышли из подъезда.

Казалось, что они провели внутри пятиэтажки много часов, но солнце всё ещё стояло высоко, и время было либо обеденное, либо немного после обеда. Зной немного поутих, и дышалось ощутимо легче.

— Просто так, байка, — всплеснула руками Ёлка. — А тебе вот на любой ответ новый вопрос, — съязвила она.

Оля ничего не ответила и даже немного надулась. Что-что, а окажись Ёлка в такой ситуации, разве на задавала бы вопросов? Вот приди она в неизвестную деревню, где все ведут себя странно, и сам ты становишься странным вместе с ними. Не поступила бы она также?

Ласточки мелькали над головой серыми шустрыми стайками, божьи коровки пасли стада тли по пастбищам кустиков, муравьи бежали по своим делам, прокладывая дорожки и таская на своих спинах листики, да большие белые рисинки — яйца муравьиной матки, ветер шевелил волосы на макушке.

Все были заняты чем-то, и непонятно было, зачем и к чему всё происходящее. Но пока кругом кипела жизнь, Оле было до странного спокойно, даже если эта жизнь не имела никакого смысла. Ключ в кармане джинс грел правую ляжку ещё одной неразгаданной тайной.

Глава, в которой Оля поражается творящейся бесчеловечности.

Шурша свежей травой, девушки шли по известному одной лишь Ёлке пути. Оля дулась на неё — она чувствовала себя напряжённо, небезопасно.

Час от часу, что находилась она в Кроличье-Норево, ей становилось хуже. Какая-то тянущая боль за грудиной слабо пульсировала пока не рождённым, но уже очень важным воспоминанием.

Вот-вот, и увидишь, вспомнишь, но хотелось ли этого Оле? Честно признаться, всё меньше. Будто бы за завесой амнезии пряталось нечто ужасное, непостижимое человеческому разуму. Забывшись в думах, она и не заметила, как они остановились, и Ёлка ухватила её за руку.

— Мы на месте, — необычно притихшим голосом сообщила та.

Домик Матроны Ефремовны притулился на самом краю посёлка; но не со стороны поля, откуда пришла Оля — с другого краю. С крыльца открывался вид на маленький луг, за ним — дремучий лес.

Оля с интересом рассматривала домик, что, казалось, был слеплен из пряников. Чудилось в нём что-то сказочное и, вместе с тем, уютное. Такой уют однажды завлёк двух ребятишек — Гензель и Гретель в лапища ужасной ведьмы.

Резные наличники в загогулинку и роскошное крыльцо, выточенное руками умельца, ставенки-крылья на широких окнах. Бревенчатый сруб — брёвнышко к брёвнышку. Смолистый запах от нагретых солнцем стен.

Свежесть леса и густой дух бани смешались, защекотали в носу. Оле припомнились сказки про Бабу Ягу и её Избушку, но ножек у этого домика не наблюдалось, а вот дымок из трубы взвивался в воздух маленькими, полупрозрачными клубочками. Изнутри пахло сдобой. Но не домик привлёк внимание Оли.

— Это и есть Гай? — сорвавшись на свист, спросила она. Ёлка кивнула головой. — А почему он стоит?

— Как застыл много лет назад, так и стоит. Гай у нас — человек-часы, — в тон тихо ответила Ёлка. — Не зевай, надо к Матроне постучаться.

Она отпихнула Олю в сторону, уверенно забралась на крыльцо и трижды ударила кулаком в дверь, но тут же спустилась обратно. Движения её были слегка суматошными, как у лисицы, дразнящей охотника.

Оля же пока разглядывала человека, что стоял ровно посреди полянки. Очень длинноногий, длиннорукий, весь худой, как струночка. Правая рука задрана вверх, почти в небо, но с небольшим уклоном, левая — в сторону и чуть вниз. Глаза устремлены вдаль, глядят сквозь окружающий мир. Ноги укрыты зелёной, некошеной травой, достающей почти до колена.

— Доброго дня, Ёлка, — она обернулась на голос. — А кто это с тобой? — прищурилась женщина, вышедшая на порог.

Матрона Ефремовна, мигом догадалась Оля.

— Здравствуйте, я подруга Ёлки, — Оля приметила, как лицо женщины разгладилось, волна тревоги сползла по круглым, бледным, как молоко, щекам.

— Проходите, — отодвинулась от прохода Матрона, но Ёлка не пошевелилась.

— Мы ненадолго. Ясень Аполлонович просил передать, что зайдёт к вам на днях, — сказала она.

Хозяйка сделала робкий шаг на крыльцо, и взгляду Оли приоткрылось то, что таилось за дверью. Ведомая любопытством, она прищурила глаза.