Странные дела в Кроличье-Норево

Коридорчик — такой же с виду пряничный, как снаружи, резной, весь в хохломе, да завитушках. Маленький мальчик с тазиком в руках прошмыгнул за спиной женщины и исчез в глубине хатки. Сонные мухи тыкались в стекло, издавая лёгкий дребезг своими крылышками.

— Ма! — послышался мальчишеский голос. — Время!

Матрона Ефремовна вздрогнула, и в глаза её закралась зыбкая паника. Она нервно схватилась за пухлые локти, выходя на лесенку от порога. Ёлка смотрела на неё, ожидая чего-то, лицо женщины было растерянным.

— Надо Гая повернуть, — тревожным шёпотом сообщила она и поспешно спустила ноги на землю. Выглядела она при этом так, словно земля обжигала ей пятки укусами муравьёв.

— Мама не любит выходить наружу.

Тут уже вздрогнула Оля, детский шёпот раздался совсем рядом, заговоривший с ней подкрался незаметно, как мышь. То был мальчик лет восьми, беленький, веснушчатый нос-кнопка, глаза голубые, как июльское небо, жемчужная россыпь улыбки на лице.

— Сейчас отпустит. Каждый час её так трухает, — доверительным тоном сообщил он Оле.

— Мстишка! — прикрикнула на него Матрона. — Иди в дом! — а потом вернула внимание девушкам. — Мстислав, младшенький мой, вечно на улицу норовит сбежать.

Оля с видом понимающего взрослого кивнула, хотя, конечно, ничего не поняла. Ёлка же упёрто принимала скучающий вид, а потом пошла следом за Матроной, которая проследовала на полянку. Оля увязалась за ними. Человек-часы притягивал её взгляд, хотелось рассмотреть его поближе.

— Ясень Аполлонович ещё благодарности передавал! — опомнилась Ёлка.

— А, ага, да, спасибо, милочка, — женщина уже приноравливалась к Гаю и щурилась на солнце, как бы составляя какие-то мысленные расчёты.

Выглядела она при этом деловитой. Оле показалось, что Гай смотрит прямо ей в глаза, и взгляд его был влажным от слёз, будто он хотел что-то сказать, но не мог.

— И матушка просила спросить, ему нужна новая панамка? — Ёлка продолжала тянуть время.

На голове Гая действительно сидел блин выцветшей панамки, раньше она была жёлтой, а сейчас стала блёклой, как старая газета.

— Сестра новую связала, матушка рубашек нагладила, принести? — голос Ёлки немного дрожал, но может быть Оле всё это казалось, может и взгляд Гая ей казался, и на самом деле он не был умоляющим, живым. Она уже видела сегодня одного высокофункционального мертвеца, может, этот такой же.

— Хорошо-хорошо, милочка, — руки Матроны Ефремовны, пышные, бледные, как только подоспевшее тесто, поправили положение тела и немного покрутили Гая за торс.

Оказалось, что ноги его стоят на балансировочном диске, какой бывает у мам, которые мечтают о стройной талии. Матрона притоптала немного траву у его ног и отошла, оценивая работу.

Теперь солнце снова падало на несчастное лицо Гая, жарило совсем без пощады. Всё его тело казалось скульптурой, собранной из живой плоти и выставленной на попрание солнечным лучам.

— А ему не больно? — спросила вдруг Оля, не выдержав сверлящего взгляда человеческой статуи.

Матрона Ефремовна проявила к ней больше внимания, чем к Ёлке, и всплеснула руками.

— Больно, милочка, больно, — покачала она головой. — Уже много лет ему невыносимо больно, — она кинула взгляд на короткие рукава белой рубахи, загорелые почти до угольного цвета худые локти, прохудившиеся и такие же пергаментно-серые штаны, собранные у щиколоток.

— Почему же тогда не оставить его где-то полежать? — недоумевала Оля.

— Нельзя, — отрезала Матрона, кольнув острым взглядом и тут же поспешила обратно к крыльцу, шагая по траве, как по раскалённым камням.

— Почему? — догнала её Оля, и даже чуть не ухватила за край передника, но вовремя удержалась. Матрона шикнула на неё, отпрянула.

— Это его работа! — громко сказала она. — А моя — заводить часы.

Оля ещё раз обернулась на Гая. Алая бабочка села ему на щеку, но он не смог даже дёрнуться, чтобы прогнать её. Только сейчас она заметила, как он дышит — мелко-мелко, еле заметно, поверхностно. Руки-стрелки отбрасывали неровные линии теней на зелёное покрывало луга. Уголок его губ с усилием дрогнул, скривился.

— Он страдает! — воскликнула Оля, голова её разрывалась от противоречий, и ей вдруг стало так жалко этого человека, что она кинулась к нему обратно.

Ей показалось, что вот он, такой же пойманный, как муха в паутину, он единственный может понять её. Но Ёлка остановила, обхватив обеими руками за торс, и Оля только бесполезно шаркнула кедами по траве.

— Все мы, — шёпотом ветра откликнулась Матрона.

— Он в сладчайшей агонии, — зашептала ей Ёлка. — Не смей тут что-то менять, застынешь, — пальцы, как острые когти впивались в кожу, пока Ёлка оттаскивала Олю от полянки в сторону дома.

Матрона заметно выдохнула, как только ступила на порог родной хатки. Сразу расслабилась как-то вся, потеплела даже, если можно так сказать про человека, который уже много лет держит другого в плену на солнцепёке.

Оля испытывала к Матроне Ефремовне неприязнь, и разум её искал мотив для этой неприязни, как мог.

Нет, просто так я этого не оставлю, твёрдо решила она, игнорируя недовольное шипение Ёлки, с силой выдернувшись из её хватки. Она поднялась по крыльцу следом за Матроной. Та обернулась через плечо, махнула, приглашая, и Оля вошла внутрь.

Разум уже рисовал страшные картины, которые она сейчас увидит, стоит только заглянуть за первое впечатление, перейти через коридорчик в общие комнаты.

— Дура, — услышала она злобное шипение в спину. — Послало мне небо такую дуру! — отвечать или как-то реагировать на оскорбление Оля не стала. Ей было важно другое.

Припоминая, что рядом есть пункт милиции, она готовилась увидеть других пленников или очередного застывшего, которого Матрона будет держать без еды и воды, брошенным на растерзание этой странной, нервной женщине.

Но внутри оказался обычный домик, украшенный и чистый, да детишки — пятеро мальчишек-погодок. Они таскались с тазиками и тряпками, натирали блестящие половицы, увлечённые своей работой, как дети обычно увлекаются игрой в куклы.

Каждый выглядел точно, как другой. Беленькие, веснушчатые, задорные, даже родинки у них оказались одинаковые — по две слева выше ключиц, да на правых щеках, и ни капли нервозности, как у их матери.

Лишь у Мстислава было маленькое отличие — еле заметный шрам на скуле, тонким ручейком стекающий на шею и убегающий под белую рубаху-распашонку.

Пленные могли прятаться где угодно, решила Оля, и пристально присмотрелась, ища таинственную дверь или любой другой пугающий признак творящегося здесь беспредела.

Ёлка топталась в коридорчике и продолжала что-то злобно бормотать, в общем, пока не решаясь войти. Матрона Ефремовна же поставила на стол чайный сервиз и взгромоздила по самому центру блюдо с баранками. От баранок исходил ароматный пар.

Хозяйка сделала незаметный знак рукой — ясный звон разлетелся по хатке, в руке у женщины оказался колокольчик. И тут же, мальчишки оставив все свои дела, проследовали к столу. Расположились по возрасту — каждый младший за каждым старшим, как стайка утят. На самом краю стола устроился Мстишка.

— Садитесь, — Матрона указала девушкам на два отдельно стоящих стула, и Оля с Ёлкой подчинились приглашению.

Чаепитие проходило в молчании. Оля вспомнила слова Деда Иго: «у всех есть свой замысел». Вопросы и сомнения прогрызали себе путь сквозь стиснутую нервами грудь.

— А Гай к нам не присоединится?

Да, Олька, детектив из тебя, как из собаки шапка, тут же очертыхала она себя. Но сказанного не воротишь. Мстишка прыснул от смеха в чашку с чаем, крошки от баранки полетели по столу.

— Тш, — шикнула на него Матрона и быстро смахнула крошки на пол, а затем обратилась к Ёлке. — Подругу на наш свет привела, а правил не объяснила? — с упрёком прищурилась она.

Ёлка ущипнула Олю под столом за ляжку, молчи, мол, не влезай больше.

— Она не совсем на наш свет пришла, — ответила Ёлка с самой благодушной улыбкой, какую смогла изобразить. — Просто пережидает.

Лицо Матроны скуксилось ещё сильнее, будто лимонную дольку проглотила. Она смерила взглядом обеих гостий и сложила руки на поясе. Мальчишки попрятали глаза, но и молчали они — многозначительно, угрюмо, только Мстишка осмеливался бросать быстрые, любопытные взгляды на Олю.

— Всё не так должно быть, — сказала Матрона, немного подумав. — Ты с поля, Оля?

Удивительная прозорливость, почти восхитилась та, но тут же её ещё раз щипнула Ёлка, и она еле удержалась, чтобы не вскрикнуть. На ляжке грозился расцвести здоровенный синяк.

— Оля с поля, Оля с поля! — рассыпался звонким смехом Мстишка, другие дети тоже тихонько захихикали. А Оле захотелось сбежать ко всем чертям из этого дома, да и из деревни сбежать.

— Тихо, кому сказала! — грудным басом прикрикнула Матрона Ефремовна, и все разом затихли. — Нам гнездочёт муравьиных дыр требуется, — сообщила она, обращаясь к Оле. Та даже не пыталась изобразить что-то кроме удивления.

— Кто? — может, послышалось.

— Сезонная работа, — также деловито, как управлялась с человеком-часы сказала Матрона. — Отсчитывать, записывать и наблюдать. Хочешь? Потом другую занятость подберём.

— Она не будет вам никакие гнёзда считать! — растеряв терпение, заявила Ёлка.

— А, — коротко сказала Матрона, и в чугунной черни её глаз вспыхнул гнев. — Двоиня, значит, к себе присмотрела. Ну, конечно! — она хлопнула ладонями по столу. — Ваши всегда жадными были! — указующий перст впился в Ёлку, почти утыкаясь в кончик её носа. Та сначала опешила, а потом взвилась.

— Не наша вина, что вы выбрали на окаёмке скитаться! — крикнула она, отталкивая от своего лица чужую руку.

Ёлка и Матрона Ефремовна встали по обе стороны стола и буравили друг друга взглядами. Оля же находилась в состоянии между священным ужасом и благостным безумием. Ещё чуть-чуть, и рухнет её разум в пропасть, в счастливое небытие. Она прикусила губу, чтобы сдержать непрошенные слёзы горячего ужаса.

— А кто тогда брата приглядывать будет? Я что, тут, по-вашему, просто так прохлаждаюсь? — уже криком кричала Матрона.

— Да много ли смелости надо, только за порог выходить! — не уступала ей в громкости Ёлка.

— Нельзя так с человеком! Нельзя! — на волне поднявшейся бури крикнула Оля, и тоже подскочила со своего места, опрокидывая чашку с остатками чая. Тёмная лужа разлилась по столу. Наступила тишина. Чай впитывался в скатерть, ручейками стекал на пол.

Кап-кап.

Чшшш.

Зашипел самовар.

Шшшшш.

Оля снова оказалась в автобусе. Кадр сменился так быстро, что сознание не успело переключить внимание. Это шины шипели о дорогу, стираясь на большой скорости, когда автобус занесло.

Лицо тётки-скандалистки, платок на её плечах, как взмах крыла бабочки; судорожно вцепившаяся в поручень рука с напряжёнными добела костяшками — мир крутанулся, и на лицо брызнуло тёплым. Алый цвет залил глаза.

— Нет! — крикнула Оля.

Воспоминание наложилось на воспоминание, где в одном автобус остановился и спор тётки с водителем продолжился, а в другом — ярком, красочном и, ей-богу, именно оно было настоящим, резкий скрип, грохот, скрежет металла, толчок невероятной силы. Вспышка боли прямо в груди, где сердце.

Оля опустила взгляд. Осколок поручня пронзил её левое лёгкое, вгрызся в грудь острым концом.

Всё красное. Сочно-бордовое. Бабочка машет крыльями, переключая кадры памяти. Щёку колет еловая ветвь. Небо чернеет, помигивая звёздами.

Бабочка снова делает взмах, поднимается в воздух — Оля на земле.

Оля видит Олю.

Пятно крови под её телом растекается в форме крыльев. Облачка пара изо рта становятся всё слабее...

Олю поглотила плотная тишина. Она открыла глаза и обнаружила, что стоит посреди хатки, а на полу — стянутая со стола скатерть, обломки бубликов, осколки разбитой посуды и ладони её горят. Подняла к лицу — пальцы изрезаны фарфором.

— Маа, — услышала она тихий всхлип.

Мстишка смотрел на неё огромными голубыми глазами, зажавшись в углу горенки. Остальные мальчишки тоже разбежались, пялились с печки с нескрываемой опаской, даже ужасом.

Матрона Ефремовна стояла там же, у стола, где недалече спорила с Ёлкой, руки её зависли в воздухе в странной позиции, будто она собиралась обнять невидимку.

— Уходи, — дрогнув металлом в голосе, попросила она.

Женщина напоминала собой медведицу, вставшую на защиту своих медвежат. Олю сорвало с места, и она понеслась наружу чувствуя, как кровь отливает от щёк.

Она преодолела порог, спустилась, перепрыгнув через три ступеньки, ничего не соображая, и побежала по уже знакомой дороге обратно, к пятиэтажке. За ней никто не гнался, но ужас гнал её невидимыми плетьми.

— Оля, — услышала она шёпот ветра, тихий и далёкий, но только припустила пуще. Чей это был голос, она не знала.

— Оля, Оля, Оля. Оля с поля. Оля с поля, — шумела трава под её ногами.

— Олюша, Олюша, Олюша, — шуршал песок под подошвами кед, и она не видела ничего, только бежала туда, где, как она помнила, было отделение милиции.

Снова тело старой пятиэтажки угрожающе приближалось к ней, тянуло своим давящим массивом, как манит мотылька к керосиновой лампе.

День близился к вечеру. Солнце терялось в редких облаках и остывало, начиная заваливаться за горизонт.