Hotel California

Глава 1

След сигареты разносил свое суровое и поглощающее на пути пламя, когда я пришел в себя после мгновенной амнезии. Не понимаю, как так вышло. Весь холст был покрыт обугленными серыми краями, которые походили на помятые воротники и от которых поднималась легкая белая дымка со смольным запахом. Отверстие напоминало что-то между пингвином и кратером. Так и назову: «пингвин и кратер, которые оставил рассеянный художник, когда ушел в себя» И что теперь делать с этим? Выбросить? Или выставить на аукцион, как новаторское искусство импрессионизма…

Я выставил потухший холст на пороге и зажег очередную сигарету, при этом проветрив художественную от древесного запаха, который и так был в каждом предмете студии.

Мне очень нравятся сигареты «Кэмел», так как они имеют плотную набивку и легкий привкус турецкой древесины, в отличие от «Мальборо» или «Винстон». Когда приходилось докуривать последнюю сигарету, я заходил в первый магазин, и если их не оказывалось на витрине -выходил с латтэ и бродил по окрестности Чуо Уорд1 среди других маркетов. Однако со студенческих лет, обучаясь в художественном университете в префектуре Хоккайдо, я покупал пачку сигарет «Кент» и держал их в кармане, будь то на лекциях или в английском джаз-баре, где мы собирались с моим соседом Мицуморо каждый воскресный вечер, слушая репертуар молодых музыкантов и блуждая в поисках девушек на ночь.

Мы усаживались в центре боковых столов, которые открывали вид на готовящихся артистов и брали себе виски с колой, не доводя себя до опьянения.

______________________

1Чуо Уорд – одна из локальных улиц Японии, расположенная в префектуре Саппоро. Хоккайдо. Объединяет линию магазинов в шаговой доступности.

– Тебе каждый раз не кажется, когда мы заходим сюда, что фиолетовое освещение в зале слишком пошлое?

– Ну, немного отдает эротизмом, но для местного сборища сойдет. – ответил Мицуморо, оглядывая приходящих девушек в вечерних платьях. – Как раз для нас это место – клад джаза и свободы нравов. Хотя можно было и поменять освещение на желтое или…светлое.

– И как твоя девушка смотрит на то, что мы бываем здесь?

– А мы с тобой…любовники? – пристально посмотрел на меня Мицуморо и отпил немного виски. – Если так, то стоило меня оповестить об этом. Я бы надел на себя темное кружевное и шпильки.

Народ стал собираться, занимая свободные столики.

– Но если серьезно, разве ее не смущают твои воскресные похождения?

– Мне стыдно не за то, что она знает о моих похождениях, а за то, что ей приходится все это терпеть, сколько бы раз не предлагал бросить меня. Говорила, что это временно.

– И тебя это все устраивает?

– А что я должен делать? Просить каждый раз у Минато разрешения: слушай, я сегодня пересплю с той милашкой. Ты не против, как? Целовать не буду, только подвигаюсь внутри и разойдемся. Она достойна большего…я знаю.

На сцене в углу джазовый ансамбль стал играть репертуар Louis Armstrong из шестидесятых, который принес ему мировой успех, как одного из отцов джаза. За соседними столиками сидели молодые пары, говоря о будних заботах. Официанты проносились с подносами. Кто-то закуривал и читал журнал моды за 1978 год. Все было вполне похожим на дух этого времени, когда эпоха хиппи подходила к своему концу и на свет вышли Лед Зеппелин11и многие представители живого олицетворения секса и рока. Пожалуй, так и должно происходить, и меня это вполне устраивало.

– Эти кажутся очень милыми, подойдем? – спросил Мицуморо и кивнул на дальний столик. – Или в тебе проснулся монах и свободные отношения стали пучиной прошлого?

– Что ж, они и в самом деле хороши собой. Можем подойти к ним.

– Вот это, Исумара, в тебе мне всегда и нравилось. – воскликнул Мицуморо и допил виски. – Не доли сомнения в тебе не нахожу. Что ни скажу, всегда придаешь этому что-то высокое.

– И что же это «высокое»?

– Сложно сказать…наверное, есть и все.

Мы познакомились в тот вечер с двумя девушками за дальним столиком. Одна была в темных очках с приятными чертами лица и короткой стрижкой. Подруга была немного ниже, в белой блузке с вырезами у плеч. Обе были привлекательны, но это можно было отнести к нескольким бокалам виски с колой, что проносили своим ветром по всему организму порывы легкого чувства смеха и возбуждения.

Мы сняли ближайший лав-отель, и я пошел в соседнюю комнату с девчонкой пониже. Мы разделись и легли на кровать, обнимая друг друга. Ее тело показалось мне очень гибким, чего я не замечал с предыдущими партнершами. Я целовал ее в шею, рукою двигая внутри влажного влагалища. Меня поразило то, как она извивалась под моими движениями, словно пыталась сказать мне: «можешь не бояться, я справлюсь». Я вставил пенис до упора и начал двигать им. Когда я поднял ноги, по ее телу прошла судорога, что я мог услышать ее сильное дыхание, от которого я не удержался и кончил.

– Наверное, мог и лучше. – произнес я и лег в сторону.

– Если после того, как от твоего пениса у меня впервые пробежала дрожь по всему телу. –возмутилась она и прильнула к моей груди. – то я хочу узнать это «лучшее» внутри себя.

– Ты не скромна на похвалу.

– Будь умницей – обними меня.

Я обнял ее и рассказывал о курсе лекции по истории живописи в Древнем Риме. Изображений быта римлян, их широкого тела и зеленых эдемских садов.

Она расспрашивала, как римским художникам удавалось так подробно расписывать тела людей. Гладила меня рукой вдоль тела, время от времени целуя в грудь. Мне часто приходилось рассказывать девушкам истории лекций или сюжеты прочитанных книг. Я рассказал ей об одной пьесе Чехова, в которой главный герой выстрелил в себя из ружья, но, к удивлению, оставшегося целым.

– почему он надумал в себя выстрелить? – спросила девушка и приподняла свой задумчивый взгляд. – разве не было иного выбора, кроме самоубийства?

– Как бы объяснить…он узнал, что девушка, к которой он имел особое расположение, полюбила успешного писателя и хотела сбежать с ним в Москву. Герой был один и, вероятнее всего, единственное, на что он мог пойти в такой ситуации – избавить себя от раздирающей боли в сердце. Скорее всего, так.

– А она помнила его после уезда?

– Что интересно… она вернулась одним вечером к их дому и встретила того человека. Писатель бросил ее и оставил без содержания. Даже спустя столько времени она хотела остаться с главным героем другом, ведь была бы ему несчастьем. Я часто перечитываю эту часть пьесы, но так и не могу осязать эту линию его безысходности.

– хм, Чехов и в самом деле может перевернуть в душе все верх дном, а ты сиди и разбирайся, как теперь жить с этим…

– в конце герой стреляет в себя вновь и на этом конец пьесы. – продолжил я и почувствовал, как ее нога ее медленно прошла между моими, касаясь пениса.

– Безумец и не больше! А тебе стоит меньше этого Чехова читать. – резка произнесла она и прижалась ко мне, подбирая под меня голову.

– Возможно и перестану со временем.

Я проводил рукою по ее гладкой спине, иногда проводя круг по плавным контурам ее ягодиц. Все мне в ней казалось таким шелковым и будто бы совершенным, что я заметил особую твердость в своем пенисе и не мог от нее избавиться.

– Слушай, он упирается мне в живот, что становится неудобно.

– прости, так лучше? – спросил я, убрав его в сторону.

– Немного, да, но он все равно начинает немного меня беспокоить. Я его уберу и хочу, чтобы ты запомнил, как это нужно делать.

Она спустилась к моему пенису и поцеловала его. В одно мгновенье меня всего охватило сильное наслаждение, которое сопровождалось ее нежными толчками. Внутри было так тепло и мягко, что я кончил второй раз.

– Так стало легче? – невозмутимо спросила девушка и легла всем телом на мою грудь.

– У тебя отлично вышло, что ощущение не покинет меня.

– Умница. Помни об этом или, пожалуйста, не думай обо мне дурно.

– Обещаю тебе.

И почему она хотела, чтобы я помнил об этом? Почему они все хотели, чтобы я их помнил? В последние недели я часто задавался этими мыслями, когда приходилось садиться за холст. Может, с ним было что-то связано. Но что это за связь? Почему я не могу ее вспомнить?

Тем временем я был уверен в одном: я – Исумара Кановаки, сейчас май 1985 года, и я преподаватель школы искусств в университете. В студии стоял мольберт с банкой свежих кисточек. Теперь я вспомнил: на холсте нужно было расписать основные черты Возрождения, хотя сейчас это прожженный холст, который всего лишь какой-то «пингвин или большой кратер».

В одной из комнат зазвонил телефон.

– Да? – спросил я, потушив сигарету.

– Исомуро, это Рюцике. Только не говори, что весь день расписывал холсты или занимался бездельем. – С радостью в голосе спросила девушка.

– Я весь день расписывал холсты и занимался бездельем.

– М-да, что-то мне это не нравится…неужели так и не будешь праздновать?

– Погоди, Рюцике, сегодня что-то отмечаем?

– Совсем, однако, ты перетрудился. – звонко всплеснула Рюцике. – Сегодня день рождения.

День рождения? Так, постарайся вспомнить, у кого сегодня рождение. Рюцике? Мицуморо? Или у нашего императора?

– Слушай… Рюцике, напомни, а у кого сегодня праздник? – спросил я, все ожидая, как Рюцике окинет меня своим возмущением. – Если у императора, то мы не сможем выразить ему свои поздравления. Ты же знаешь.

– Дурак ты, Исумара! – вспылила Рюцике. – У тебя сегодня день рождения. Вспомнил? Рождения!

Значит, мне теперь 27 лет. Что же, неплохая дата для порыва новых красок. В таком возрасте Пикассо написал одну из своих первых работ с изображением меланхоличного старика, которая обрела успех в провинции.21 Может, и мое время еще настанет.

Мы договорились сходить на выставку раннего периода Эдо, что проходила в студии одного известного японского художника. С ним я не был знаком, но, наверное, он имел возможность побывать в Чикаго и узреть своими глазами работы Пикассо.

Подобным образом я имел возможность познакомиться с Рюцике два месяца назад. Я встретил ее на выставке, посвященной зарождению живописи в Древнем Востоке. Говорили с ней о Саргоне, Нармере и сошлись в этом некоторым расположением друг к другу. Однако все эти два месяца не давали мне покоя в том, что я будто бы не знал своей промежуточной жизни – жизни после университета и до Рюцике. Ведь что-то должно было быть, что-то ведь должно было произойти за это время. Разве может человек просто так забыть часть своей жизни и продолжать жить дальше, словно вырезанная кассетная пленка? Когда разум вдруг решил, что я не должен знать части своей жизни…от чего он пытается предостеречь меня каждый раз, как я только пытаюсь извести себя, чтобы вспомнить хоть кадр снятого, кем я был, и кто я есть? Я стал наблюдать, что подобные терзания затянули меня в слишком глубокую пучину сознания, из которой я выхожу той оболочкой, которую когда-то знал…но которая увядает под собственным разумом. Это что-то сложное. То, что я толком не понимаю для самого себя, но это то, что я мог знать и мог видеть…

Столь чертовская трясина и пустота забытого стали отдавать во мне рассеянностью: я часто не могу вспомнить свои последние 3 года прошлого, связать две простые фразы, которые, казалось, не несут в себе ничего сложного. Замечаю, что в размышлениях я часто повторяюсь одними словами, тем самым ограничив свою речь, словно в шар-головоломку, которую не в силах открыть.

Собираясь вечером на свидание с Рюцике, я все чувствовал на себе пристальный взгляд существа, что отражался в зеркале. Оно было широким, с распутанными волосами и густой поредевшей местами бородой. Я посмотрел на него и нашел схожие черты. Темные глаза, толстые брови – все это было мне в нем знакомым, но вместе с тем я видел чужака, изгоя, что прячется в ином мире, который так легко разбить, и его не станет. Он исчезнет.

Побрившись и одев темно-серый костюм, я сел в свою зеленую мазду и направился к дому Рюцике через семь кварталов. Погода стояла на удивление ясная с желтыми фонарными столбами, заменяющих ушедший закат. Будучи за рулем, я часто наблюдал за жизнью вечернего Хоккайдо и за его откровением, которая скрывала что-то настоящее за всеми переулками, открытыми ресторанами и снующимися молодыми парами возле лав-отелей. Иногда казалось, что этой суеты я больше не могу коснуться и в то же время она больше не замечает моего существования, словно я эфир, витающий в порыве ветра, которого бросают во все стороны. Без направления. Без своей сущности. Вывернутая оболочка.

Проехав четыре квартала и завернув к северному вокзалу на Кита Уорд, я встал в пробку, что охватила меня со всех сторон. Я поднес ко рту сигарету и пустил легкую белую дымку в салоне. Среди старых кассет я нашел «Лед Зеппелин один»31, и тот час же меня осязал экспрессивный трогательный голос Планта и знакомые сложные акустические партии Пейджа. Играла «Babe I’m gonna leave you», которую я ставил на повторе множество раз. Когда она начинала воспроизводиться – ничего другого не существовало для меня. Ни до. Ни после. Звучала главная песня альбома, которая погружала меня в те воспоминания, которых будто бы и не было, которые скрывались за большим слоем скорлупы, и пробить ее мне не удавалось. Значит, это песня моего прошлого…моего стертого из памяти былого времени.

Пробка двинулась, и я завернул за седьмой квартал к дому Рюцике.

Она стояла у дома в вечернем сером платье с серебряным отливом, что облегало ее стройное тело, открывая плавные изгибы ног.

– Ты всегда умел заставить девушку ждать в одном платье. – с улыбкой произнесла Рюцике и села в салон. – А если бы меня изнасиловали?

– Оказался в небольшой пробке. – ответил я, рассматривая свежее лицо Рюцике. – И с чего тебе пришла мысль, что тебя могли бы изнасиловать?

– Ну, посуди сам: я в одном открытом платье. Вечером. Стою и ожидаю мужчину, а его все нет. В отчаянии приезжает насильник, и я сажусь к нему в машину, и объясняю, почему он меня хочет. Разве не так?

Рюцике рассмеялась, и вместе с ее смехом играли в танце павшие на глаза пряди темных волос.

– Порой мне кажется, что мир лишился идеального детектива. –выпалил я и завел машину.

– Думаешь, смогла бы стать писательницей?

– Своими мыслями ты уже превосходишь Толстого и По. Мне не зачем обманывать тебя.

На ее лице заиграла широкая улыбка, открывающая приподнятые карие глаза. Она поцеловала меня, и всем моим существом овладела приятная волна от ее теплых губ.

– Может, оставим выставку, а? – спросил я.

– Ты всегда так заводишься, когда тебя целует девушка?

– Только если она в сером платье с серебряным отливом.

– Хм, а ты и впрямь можешь очаровать своим обаянием. – сказала Рюцкике, поправив воротник на моей рубашке. – Но сегодняшний вечер я хотела провести особенным для нас. И к тому же, по обниматься с тобой я всегда не против.

Спустя время мы приехали на выставку, задержавшись в очередной пробке. Зал был просторен и заканчивался стеклянным потолком, который нависал над экспозициями. Большинство картин и гравюр располагались на стенах в возрастающем порядке. Среди гостей присутствовали ценители модерна и раннего ренессанса, но как по мне, все искали себе любовников или скрывали свое безразличие в большом телесном футляре.

Однако Рюцике была особенно любознательна сегодняшним вечером: как игривый ребенок, бегала от одной экспозиции к другой, спрашивая, что я думаю о замысле художника. Каждое ее слово произносилось с легкой улыбкой на свежем лице, в котором наблюдалось незнание предмета автора, но ее это не смущало. Напротив, все это придавало ей нечто подростковое и в то же время чрезвычайно взрослое. Может, мы с ней и в самом деле будем счастливой парой. Художник и писатель – два недостатка и два совершенства друг для друга.

Мы остановились напротив множества полотен, изображающих десяток гор Фудзи.41

– Только представь, что…Кацусики…Хокусай возвышался каждый день над холмом и расписывал одну и ту же гору. – восхищенно сказала Рюцике, разглядывая полотна.

– Когда у тебя много свободного времени, и ты не знаешь, таких определений, как «налоги» или «безработица», то, конечно, очень представляю. – ответил я, и почувствовал на себе смятенный взгляд Рюцике.

– При этом сам художник, а рассуждаешь, как продавец книжного. Разве в его работах нет ничего привлекательного?

– Есть, просто…когда твой творческий путь заканчивается объяснением длины мазков десятку студентов, которые думают, как быстрее пойти в бар или уединиться в спальне – сложно найти в этом место порывам или искусству.

Рюцике посмотрела на меня с задумчивым видом, словно пыталась отыскать долю истины в произнесенном.

– Возможно…возможно, кого-нибудь из студентов вдохновят твои маски, и ты будешь гордиться ими, как мог бы гордиться собой. – произнесла она, обвив мою шею руками. – меня же ты чем-то привлек.

Я взял Рюцике за талию и поцеловал среди десяток гор Фудзи. Для нас в этот момент не существовало никого. Только мы. Ее дыхание медленно соприкасалось с моим, от чего я почувствовал еле заметную твердость в своем теле.

– Мне ничего не мешает гордиться тобой. Не хочу, чтобы мое восхищение разделялось с кем-то еще. – произнес я и почувствовал на себе взгляд Рюцике.

– Исумара, ты правда будешь любить меня?

– Буду любить.

– На все девяносто девять процентов?

– Почему не на сто?

– Я хочу оставить тебе один маленький процент, чтобы ты не забывал себя. И я не хочу забирать у тебя все, чем ты мог дорожить. Просто…будь со мной рядом, и больше ничего.

На ее шее выступила жилка, и тот час же по лицу пробежала слеза, застывшая на губах. Я прижал Рюцике к себе, что ее волосы касались моего подбородка.

– Куда же я денусь. – успокоил я, чувствуя на груди руки Рюцике. – А если уйду, кто будет меня насильником считать?

– Дурак ты, Исумара…

– Знаю. И самый настоящий.

Как бы это не звучало, но мне в ней очень нравилась та детская черта, с которой она обращалась ко мне. В ней пробуждалось столько индивидуальной свободы и трогательности, что я не в силах был порою выстоять перед нею. Все же я очень любил Рюцике. И в моей орбите была только она.

– Может, прогуляемся по Одори? – спросил я, осматривая уходящих гостей из залы. – Слышал, сейчас продают отличные дайфуку.51

– Здесь весьма уютно. Давай еще немого побудем. Нам одна сторона экспозиций остается, и после можно будет попробовать рисовые пирожные.

– Отличная идея.

– А то я уже проголодалась от вида одних гор и сакуры.

Мы прошли немного дальше, продолжая просматривать копии гравюр Хокусая. На одних изображалось хозяйство рыбного промысла, на других – сложные сюжеты в стиле Дали. Рюцике продолжала с любопытством рассматривать их, проговаривая, сколько она сможет съесть рисовых пирожных. Хоть мы и были знакомы всего два месяца, но признаюсь, что будто бы знал ее намного больше. Возможно, последние три года стертой жизни были проведены с нею. Этого я не знаю, но если это было бы так, то, наверное, я был счастлив между этими станциями времени. Рюцике остановилась возле одного полотна и с глубоким видом смущения обратилась ко мне.

– Что ты думаешь об этом «пейзаже»? – спросила она и кивнула на одну из работ Хокусая. На ней была изображена обнаженная женщина на берегу моря. Ее ублажали два осьминога. Большой и маленький. Крупный обволакивал ноги девушки своими щупальцами, упираясь чем-то на подобие носа в ее влагалище. Маленький в свою очередь целовал женщину, одним щупальцем завивая ее грудь.

– Думаю, что…что всем троим не помешало бы снять отель для удобства или подождать летнего сезона. – сказал я и увидел на себе удивленный взгляд Рюцике. Она склонила голову набок, водя губами из стороны в сторону. «Да, пожалуй, все же люблю я Рюцике». –подумал про себя.

– Ты настолько сильно хочешь меня, что в каждой картинке видишь возбуждение? Смотри, а то и впрямь заведусь и буду, как…как эта кокетка с рыбами.

Рюцике рассмеялась и тот час же взяла меня под плечо, прижавшись головою. Другой рукой я сжал пальцы Рюцике и плавно водил ею сверху вниз.

– Как думаешь, Исумара…мы будем вместе?

– Что ты имеешь виду?

– Ну, мы с тобой уже взрослые люди. Совсем забыли, что значит тайком среди ночи стучать в комнату любовника и обниматься с ним в тишине.

Рюцике сжала мое руку крепче, изредка качая головой.

– Представляешь, как забавно было оставаться у парня на ночь, когда вскоре приходит его сосед и засыпает у себя, а? – продолжала Рюцике, приподнимая свежие карие глаза. – Как шпион, пытаешься незаметно вылезти из-под рук парня и тише ветра надеть на себя всю скинутую одежду. Юбка на стуле. Блузка где-то под кроватью…

– Я, скорее, был на месте того соседа, что ложился без задних ног и засыпал.

– Как! Ты все время сидел за учебниками?

– Ну, иногда выбирались с соседом в бары. Но так…неопытная забава двух ковбоев в алкогольной пустыне на кактусах. – выдумал я про себя и понял, что такого в моей студенческой жизни и близко не было.

– Продолжай…

– Что?

– Странно, но меня это немного завело. –произнесла Рюцике. – Особенно, когда сказал про кактусы. Забавно, да?

– Теперь мне будет сложно воспринимать твои мысли всерьез.

– Почему же? Вот женщина. Лежит довольная на берегу моря, не зная стыда и страха. Отдает свое тело морским зверям, и те проникают в не своими щупальцами. Наверное, очень склизко и…глубоко.

– Тебе в самом деле нужно заняться писательством.

– Я вот тоже думаю, что давно пора. – Сказала Рюцике и огляделась вокруг. Зал стал убавляться.

Мы обошли с Рюцике последнюю стену и, как обещали друг другу, направились на центральную улицу Одори, что была в префектуре Саппоро. Вечером нас обвевал легкий апрельский ветер, что я накинул на Рюцике свой серый пиджак, оставшись в рубашке цвета морской волны с подвернутыми рукавами. Пока она рассматривала деревья ранней сакуры, на чьих корнях выступили первые зеленые бутоны, я стоял возле передвижного вагончика, из-под которого продавал парень-студент. Он притащил с собой радиоприемник, и пока я ждал дайфуку, успел послушать Боба Дилана и Бади Холли.

Мы уселись под вековым деревом и стали наслаждаться рисовыми пирожными. Теплый свет фонарей провожал своим конусом множества пар, семей и прохожих, что смешивались в этом постоянном водовороте времени, а мы – его гости, которые исследуют столь дивный, одинокий, но чудесный мир.

В стороне на дорожке к цветочной поляне гуляла молодая пара с ребенком впереди них. Он был настолько маленький, что сложно было поверить, что он уже может ходить. Он ковылял всем своим телом, словно давил невидимую для нас деревню с своими невидимыми жителями. Изредка он останавливался на месте и приподнимался на носки, раскидывая руки в разные стороны. Какое забавное существо – дети. И сколько в них может храниться ласки… Странно, что я обратил на него внимание, но он был и впрямь забавный малый.

Рюцике все это время держала меня под плечо и, наверное, также наблюдала за маленьким сокрушителем незримых деревень. Пожалуй, хороший вышел бы сюжет для детской сказки. Сделав несколько шагов, малыш под слабостью своих колен упал на ладони и не сразу, но осязал всех своим плачем. Подбежала мать и взяла малыша на руки, прижав голову к груди. Что-то было особенное в ее поступке. То, чего я не понимал для себя или не хотел понимать в силу своего возраста. Он успокоился, и семья скрылась за теплой оранжереей.

– Когда мне было восемь лет, я была с мамой в Киото, и мы посетили зоопарк. – Начала Рюцике, смотря в свои воспоминания. Ее волосы были убраны назад, что придавали ее чертам лицам тонкую женственность. – Привезли вольер с кенгуру, и мы решили увидеть кенгуренка. Знаешь…как он скачет вокруг взрослых кенгуру или ест зелень. Я подошла к клетке и увидела кенгуренка. Ты бы его видел… он был такой милый. Думаю, покормлю его фруктами, и он вдруг поскакал ко мне. И… своими ногами ударил по вольеру, что он весь затряс.

– И что же ты сделала после этого? – спросил я.

– А что обычно бывает, когда кенгуру бьет по клетке? Конечно заплакала. Побежала к матери и все ей рассказала. Тогда я сильно испугалась.

Мимо нас проехала группа велосипедистов с белыми флажками под предводительством главного из них и скрылась за поворотом.

– Но самое неожиданное было следующим. – продолжила Рюцике и склонила голову к моему плечу. С ней я чувствовал себя ответственным и жалел, что не встретил ее в студенческие годы.

– И что было такого странного?

– Мама подошла со мной к вольеру и…представь…начала ругать мать кенгуру, что тот испугал меня… – протянула Рюцике.

– А я и не знал, что твоя мама обладает даром общения с кенгуру. – пошутил я и увидел на себе смущенный взгляд Рюцике.