- -
- 100%
- +
ПРОЛОГ: Пробой
Дым застилал мастерскую, пахло жжёной полынью, медью и болью. Не той простой, физической болью от иглы – эта боль была глубже. Она висела в воздухе, как статическое напряжение перед грозой.
«Дыши, Кай. Не бойся. Страх – это чернила для неудачников».
Голос Учителя, Элиана, был спокоен, как поверхность лесного озера в безветрие. Но Кай, прижатый к кожаной кушетке, чувствовал дрожь в пальцах, сжимавших его плечо. Не от усталости. От восторга.
На груди юноши, под самым сердцем, расцветал узор, которого мир ещё не видел. Не просто руна силы или защиты. Это была схема. Воронка. Идея, родившаяся в бессонные ночи: татуировка, которая не просто проводит магию, а копит её. Капля за каплей, день за днём, превращая носителя в живой резервуар силы.
Игла жужжала, похожая на свирепого металлического шмеля. С каждым проколом Кай чувствовал, как в него вливается не только пигмент – смесь толчёного обсидиана и пыли павших звёзд, – но и холодная, бездушная мощь самого Эфира. Учитель не просто наносил рисунок. Он встраивал в плоть ученика новый закон мироздания.
«Ты чувствуешь? – прошептал Элиан, и в его голосе впервые прозвучала трещина. Голод. – Ты чувствуешь пустоту? Ту самую, что лежит между мирами? Мы не просто заполняем её… мы делаем её частью себя».
Кай попытался кивнуть, но тело не слушалось. В его жилах бежал ледяной огонь. Перед глазами плясали тени будущего: он видел города, парящие на вечной энергии, виде́л болезни, побеждённые одним прикосновением. Он виде́л себя и Учителя, творящих новый мир, где магия служит всем, а не избранным.
Это была красивая ложь. Самая опасная из всех.
Последняя линия сошлась, замкнув контур. В мастерской воцарилась тишина, настолько полная, что слышался звон в ушах. А потом Вязь вздохнула.
От узора ударило слепящее сияние. Воздух затрещал, будто ломался хрусталь. Кай закричал – беззвучно, потому что воздух вырвало из его лёгких. Он не видел, как по стенам поползли паутины трещин, как бутылки с компонентами лопались одна за другой. Он видел только лицо Элиана.
Учитель смотрел не на него. Он смотрел сквозь него. Его глаза, всегда такие пронзительно-умные, были устремлены в некую бесконечную даль, и в них горел тот самый холодный огонь, что теперь жил в груди Кая. В них не было больше ни гордости, ни страха. Было познание. И жажда.
«Да… – прошептал Элиан, и его губы растянулись в улыбке, лишённой всякой человечности. – Вот она… Истинная пустота. И её можно… наполнить».
В тот миг Кай понял страшную вещь. Они не создали резервуар. Они создали пробоину. Дверь. И что-то с той стороны теперь смотрело на них. А Учителю это нравилось.
Сияние погасло так же внезапно, как и вспыхнуло. Осталась лишь изящная, тёмно-серая татуировка на побледневшей коже и вкус пепла на языке. И парализующий ужас, глубокий и тихий, как вода в колодце.
Элиан отложил иглу. Его руки больше не дрожали. «Мы совершили прорыв, мальчик мой. Сегодня мы изменили всё». Он вытер лоб ученика, и прикосновение было ледяным.
Кай не ответил. Он смотрел на потолок, чувствуя, как под его кожей, в только что созданном узоре, медленно пульсирует не его сердце. Что-то чужое. Ненасытное.
Он ещё не знал, что эта пульсация станет первым ударом колокола по целому миру. Что «пустоту» нельзя заполнить – её можно только заменить. И что через двадцать лет ему, постаревшему и разочарованному мастеру, придётся взять в руки иглу с единственной целью – навсегда зашить дверь, которую они тогда открыли.
Но в тот момент он знал лишь одно: самый гениальный узор – это всегда ловушка. Особенно для того, кто его придумал.
А в углу мастерской, в тени, которую не рассеяло даже вспышка магии, стояла маленькая девочка с большими, испуганными глазами. Лира. Она прибежала на шум и видела всё. И этот ужас в глазах отца, и эту чуждую радость в глазах деда-учителя. Она ещё не понимала, но её душа, чистая и незамутнённая магией, уже сжалась в комок. Запомнила.
Этот день станет её первой памятью. И причиной её последней болезни.
ГЛАВА 1: Игла и золото
Игла жужжала. Монотонно, почти медитативно, будто металлический шершень, впавший в транс. Этот звук сопровождал Кая почти сорок лет – сначала как фон в мастерской отца, потом как голос собственного ремесла, теперь как белый шум, заглушающий всё остальное. Даже мысли.
– Если вы дёрнетесь ещё раз, маркиз, – голос Кая был плоским, без эмоций, словно он читал список покупок, – «Щит Стоградусного Солнца»1
превратится в «Фейерверк для Идиота». Ваша левая подмышка станет эпицентром. Надеюсь, ваш портной шьёт с запасом.
На кушетке вздрогнул и замер маркиз де Ланж2.
Его кожа, покрытая тонкой плёнкой пота и дорогих масел, побледнела ещё на полтона.
– Вы не можете… это невозможно так точно предсказать, – выдавил он, стараясь сохранить остатки надменности.
– Могу, – Кай даже не поднял глаз от работы. Его пальцы, покрытые старыми чернильными пятнами и тончайшими шрамами, двигались с автоматической точностью. – Потому что я рассчитываю каждую линию. Ваш страх – переменная в уравнении. Сейчас она растёт. Замрите.
Он провёл иглой по уже почти законченному контуру на ребре клиента. Чернила – густая субстанция цвета расплавленного золота с вкраплениями красного пигмента – вплетались в кожу, мгновенно впитываясь и застывая в сложнейшем геометрическом узоре. Это и правда была одна из сильнейших защитных Вязей: при активации она создавала на секунду температурный барьер до ста градусов, превращая летящие стрелы в пепел, а мечи – в раскалённые плети. Красиво, дорого, смертоносно. Совершенно бесполезно в повседневной жизни маркиза, который больше всего рисковал, перебирая херес после ужина.
Каю было всё равно. Раньше – было. Раньше каждый заказ был вызовом, искусством, почти священнодействием. Теперь это был просто процесс. Алгоритм. Пришёл чванливый дурак с мешком золота, получил иллюзию неуязвимости. Никто из них никогда не активировал Вязь на полную силу. Никто даже не понимал, как это работает. Они покупали статус. Он продавал узоры.
«Отец, – всплыло в голове не к месту, – говорил, что вяжем судьбы. Я вяжу чехлы для их тщеславия».
– Готово, – Кай отложил инструмент. Игла, сделанная из сплава лунного серебра и вулканического стекла, мягко щёлкнула о бронзовый поднос. – Не мочить сутки. Не чесать трое. Активация – жест ладонью от сердца, как я показывал. Мысленный образ – щит. Если представите себе, скажем, пирог со щитом, последствия… творческие.
Маркиз осторожно приподнялся, разглядывая своё бок в огромном зеркале. Вязь сверкала, как инкрустация. Идеально ровные линии, безупречные переходы.
– Хм… Допустимо, – кивнул он, уже восстанавливая напускное величие. – Гроссмейстер Альдорис делал моему брату «Панцирь Горгоны». Говорил, там на три руны сложнее.
Кай уже мыл руки в фаянсовой чаше с розмариновой водой. Не оборачиваясь, сказал:
– У Альдориса клиент твоего брата через месяц попал под обвал в каменоломне. «Панцирь» активировался от падения камня размером с кулак. Сам клиент задохнулся под тонной породы, но узор на спине остался цел. Прекрасная работа, да.
Наступила тишина, которую маркиз, кажется, не знал, как заполнить. Он поспешно одевался, золото звенело в кошельке – оплата по факту, без торга. Кай не торговался. Его цена была как закон природы.
Проводив клиента до двери, Кай замер на пороге мастерской, глядя в сгущающиеся сумерки. Улицы Квартала Мастеров опустевали. Где-то вдарил колокол башни Гильдии – час закрытия рынков. Сюда, на самую вершину города, запахи навоза и дешёвого вина с нижних террас почти не долетали. Только запах дождя на камнях и вечная, едва уловимая гарь из Труб Кузницы Духов, где плавили магические кристаллы.
Он собирался закрыться, когда увидел мальчишку. Тот бежал вверх по крутой мостовой, спотыкаясь, лицо раскраснелось от усилия.
– Мастер Кай! Мастер!
Кай узнал его. Гонёнок из аптеки у Подножья, где он брал редкие травы для Лиры. Сердце, которое Кай считал давно покрытым коркой цинизма, сделало резкий, болезненный толчок где-то под рёбрами. Там, где под его собственной кожей лежал старый, блеклый шрам первой и самой важной Вязи.
– Что? – голос сорвался, выдал его.
Мальчик, задыхаясь, сунул ему в руку свёрнутый в трубочку лист дешёвой бумаги.
– От аптекаря Генри… Он сказал бежать, не останавливаясь. Вашей дочери… – мальчик переводил дух, – ей стало хуже после полудня. Приступ. Он дал ей настой ксантуса, но… он говорит, это ненадолго. Нужно что-то сильнее. Или…
Мальчик не договорил. Не нужно было.
Кай развернул записку. Чёткий, сухой почерк Генри: «Лирархия. Кашель с кристаллическим осадком. Температура не сбивается. Стадия ускорилась. Мои ресурсы исчерпаны. Нужны „Слёзы Феникса“ или аналог. Срочно. Прости».
Слово «прости» было написано с таким нажимом, что бумага порвалась.
Мир вокруг не поплыл, не изменился. Каменная плита под ногами осталась твёрдой, фонарь над дверью – тусклым. Но для Кая всё вдруг стало нереальным, как плохой сон. Лирархия. Магический склероз. Болезнь, при которой тело, неспособное проводить магию, начинает откладывать её излишки в тканях, кристаллизуя их изнутри. Медленное, мучительное удушье. И он знал её причину. Зна́комый, проклятый вкус пепла во рту – из прошлого, из пролога.
Он машинально сунул мальчишке серебряную монету, даже не глядя, и захлопнул тяжелую дубовую дверь. Замок щёлкнул с тихим, окончательным звуком.
Мастерская погрузилась в тишину. Полки с флаконами, банками, свитками, инструменты, разложенные с хирургической точностью – всё это вдруг показалось ему чужим. Ненужным хламом. Играми в величие, пока его дочь, его Лира, в комнате наверху, кашляла кристаллами.
Он прислонился лбом к прохладному дереву двери. Глаза были сухими. Слёзы кончились года назад, когда он осознал диагноз. Осталась только пустота. Та самая, о которой говорил Элиан. Та самая, которую они с Учителем так легкомысленно пытались заполнить.
«Мы совершили прорыв, мальчик мой».
Прорыв. Да. Прямо в сердце его мира.
Из глубины дома, сквозь толщу стен и полов, донёсся приглушённый, хриплый кашель. Нечеловеческий, будто стеклянный. Звук, от которого сжимались внутренности.
Кай оттолкнулся от двери. Усталость, тяжёлым плащом висевшая на нём весь день, вдруг испарилась, сменилась леденящей, абсолютной ясностью. Он медленно прошёл вглубь мастерской, к потайному шкафу за стеллажом с гримуарами. Там, в железном ларце, лежали его черновики. Безумные, гениальные, запретные наброски Вязей, которые не имели права существовать. Среди них была одна, над которой он работал в отчаянии, но так и не решился даже обдумать до конца. Теория «Антитеической Вязи». Разрушение не материи, а самой концепции.
Он открыл ларец. Его пальцы провели по пожелтевшей бумаге.
«Нужны „Слёзы Феникса“ или аналог».
Аналога не существовало. «Слёзы Феникса» – легенда, миф, утопия для отчаявшихся отцов.
И тут, как будто в ответ на его мысли, в дверь мастерской постучали. Не громко, не настойчиво. Всего три чётких, отмеренных удара. Так мог стучать только тот, кто абсолютно уверен, что ему откроют.
Кай замер. Сердце вновь застучало, на этот раз не от страха, а от внезапного, иррационального предчувствия. Ледяная волна прошла по спине.
Он не слышал шагов по улице.
Подойдя к двери, он прильнул к глазку. На пороге, освещённый колеблющимся светом фонаря, стоял незнакомец. Высокий, в тёмном, дорогом, но безличном плаще. Лица не было видно, но осанка выдавала некую абсолютную, непоколебимую уверенность. В руках незнакомца был небольшой, изысканный ларец из чёрного дерева.
Незнакомец подождал ровно десять секунд и постучал снова. Ровно три раза.
И тогда Кай, мастер рунной вязи, чьи услуги были на вес золота для маркизов и герцогов, чьё искусство меняло баланс сил в королевствах, почувствовал, как старый инстинкт, похороненный под слоями усталости и цинизма, шевельнулся в нём.
Он понял, что за этой дверью сейчас стоит не клиент.
Стоит Судьба. Или Погибель.
Он глубоко вдохнул, ощутив под одеждой шершавую текстуру собственных старых татуировок – молчаливых стражей, свидетелей его прошлых ошибок.
И открыл дверь.
ГЛАВА 2:
Стеклянный кашель
Три удара в дверь так и повисли в воздухе, не получив ответа. Кай простоял у глазка, пока тень незнакомца не растворилась в вечерних сумерках, слившись с потоком редких прохожих. Ларец, должно быть, был унесён с собой – или оставлен у порога в качестве безмолвного обещания.
В этот момент с верхнего этажа донёсся новый приступ кашля, более продолжительный и болезненный. Решение пришло мгновенно, очищая разум от всех посторонних мыслений. Незнакомец может подождать. Лира – нет.
Кай повернулся от двери и почти бегом поднялся по узкой винтовой лестнице, ведущей в жилые покои. Камень ступеней, сточенный поколениями мастеров, был прохладен под босыми ногами.
Его личные апартаменты были аскетичны: спальня с кроватью-нишей, кабинет, заваленный свитками, и комната Лиры. Дверь в её комнату была приоткрыта, оттуда лился мягкий, теплый свет масляной лампы, смешанный с горьковатым запахом лекарственных трав.
Он замер на пороге, давая глазам привыкнуть. Лира сидела, облокотившись на груду подушек, у окна, выходящего во внутренний дворик мастерской. В руках у неё была книга – толстый фолиант в потёртой коже, один из его ранних дневников по теории Вязи. Она читала, но её взгляд был остекленевшим, устремлённым в пустоту за страницами.
– Опять за моими архивами? – спросил Кай, стараясь, чтобы голос звучал мягче, чем он чувствовал.
Лира вздрогнула и медленно повернула голову. Её лицо, обычно живое и насмешливое, было бледным, почти прозрачным, будто вылепленным из воска. Тонкие прожилки у висков и на шее пульсировали синеватым, неестественным светом – верный признак накопления кристаллической магии в поверхностных капиллярах. «Лирархия прогрессирует», – холодно констатировал в нём внутренний диагност.
– Твои архивы интереснее, чем новые романы, – её голос был хриплым, будто простуженным, но в нём чувствовалась привычная для неё упрямая нота. – Здесь хотя бы честно. Никаких «и жили они долго и счастливо». Только формулы и последствия. Особенно последствия.
Она отложила книгу, и Кай увидел, что на странице открыт тот самый чертёж – ранний эскиз «Воронки», той самой, с которой всё началось. На полях его юношеским почерком было выведено: «Эластичность магического канала превышена на 17%. Риск резонансного коллапса. Элиан говорит – риск оправдан».
Лира последовала за его взглядом.
– «Риск оправдан», – прочитала она вслух. Интонация была плоской. – Интересно, он так считал, когда рисковал мной?
Удар пришёлся точно в незащищённое место. Кай почувствовал, как сжимается горло.
– Лира…
– Не надо, отец. – Она махнула рукой, и этот жест был устало-взрослым, не по годам. – Я не для того упоминаю. Я… пытаюсь понять. Если я знаю, как это работает, возможно, я найду, как это разобрать.
Она снова закашлялась, прикрыв рот платком. Когда она убрала его, на грубом льду остались мельчайшие блестящие осколки, переливавшиеся, как крошечные алмазы. Магический шлак.
Кай переступил порог, подошёл к небольшой жаровне, где на углях томился глиняный горшок с отваром. Запах был горько-сладким: корень мандрагоры, листья сребролиста, кора плакучей ивы – всё, что могло хоть как-то замедлить кристаллизацию. Панацеей не было.
– Генри прислал гонца, – сказал он, помешивая отвар деревянной ложкой. – Говорит, ксантус уже не помогает.
– Я знаю, – ответила Лира просто. – Чувствую. Здесь, – она приложила ладонь к груди, чуть левее сердца, – как будто лёд нарастает. С каждым днём… тяжелее дышать. Глубже.
Он налил отвар в керамическую чашку и подал ей. Их пальцы ненадолго соприкоснулись. Её кожа была холодной, как мрамор.
– Я найду «Слёзы Феникса», – сказал он, и это прозвучало как клятва, вырванная из самого нутра.
Лира взяла чашку в обе руки, согревая их, и посмотрела на него поверх пара.
– Отец. «Слёзы Феникса» – это сказка. Миф для тех, кому нечего терять, кроме надежды. Ты лучший мастер Вязи в трёх королевствах. Ты должен понимать: чудес не бывает. Бывает только… не до конца изученная причинно-следственная связь.
Она сделала глоток, поморщилась от горечи, но допила до дна. Это был их ритуал: он приносил отвар, она его пила, не споря. Потому что спорить было не о чем.
– А что, если это не совсем миф? – пробормотал он больше для себя, глядя на танцующие тени на каменной стене. – Что, если это просто… очень сложный реагент? Утраченное знание?
– Тогда его кто-то утратил. И, возможно, не просто так. – Лира откинулась на подушки, закрыв глаза. Её дыхание было поверхностным, осторожным. – В той книге… в твоих записях… есть упоминания о веществах, меняющих саму природу магии в теле. Все они помечены как «нестабильные», «эфемерные» или «требующие жертвенного катализа». «Слёзы Феникса» всегда в последней категории.
Он знал. Он помнил каждую строчку. Жертвенный катализатор. Чаще всего – жизнь мага, проводившего синтез. Или того, для кого он предназначался.
– Я не позволю…
– Я знаю, – перебила она, не открывая глаз. Её губы тронула слабая, печальная улыбка. – Ты не позволишь. Поэтому ты будешь искать другой путь. Искать до последнего. Пока я… пока я ещё могу тебя слушать.
Тишина в комнате стала плотной, тягучей, наполненной всем несказанным, что годами копилось между ними: его виной, её обидой, их общей, тлеющей надеждой, которая с каждым днем становилась всё призрачнее.
– Отдохни, – наконец сказал Кай, и его голос дрогнул. – Я… я спущусь в мастерскую. Проверю кое-что.
Лира кивнула, не открывая глаз. Её лицо в свете лампы казалось хрупким, как у фарфоровой куклы.
Спускаясь обратно в мастерскую, Кай чувствовал, как тяжесть в груди превращается в холодную, целенаправленную ярость. Ярость на себя. На Элиана. На всю эту проклятую магию, которая давала силу, но требовала такой чудовищной платы.
Мастерская встретила его тишиной и порядком. Он прошёл мимо рабочих столов, отодвинул высокий стеллаж с реагентами. За ним, в каменной стене, была почти невидимая щель. Легкий нажим в определённом месте – и секция стены с глухим скрежетом отъехала в сторону, открывая потайную нишу.
Здесь хранилось не искусство, а его изнанка. Черновики. Неудачи. Кощунственные мысли. И дневники Элиана, которые Кай уберёг от сожжения Гильдией после того, как Учитель… перестал быть человеком.
Он зажёг небольшую светильню-светляк, закреплённую на медном обруче, и надел её на лоб. Холодный, синеватый свет выхватил из мрака полки, заставленные свитками, кристаллическими пластинами памяти и простыми, потрёпанными тетрадями.
Он искал не «Слёзы Феникса». Он искал любую зацепку, любой намёк на принцип, который мог бы лечь в основу противоядия. Его пальцы скользили по корешкам, выуживая знакомые названия: «О природе магического шлака», «Кристаллические метастазы в носителях Вязи», «Теория обратного резонанса».
И вот он – тонкий, в чёрной коже, без опознавательных знаков. Дневник Элиана. Последний том. Кай взял его с полки, чувствуя под пальцами шершавую, почти живую кожу. Он не открывал его года два. Боялся того, что найдёт.
Сейчас страх отступил перед необходимостью.
Он сел за свой основной рабочий стол, отодвинув в сторону инструменты для маркиза, и развернул дневник. Почерк Элиана со временем менялся: от чёткого и ясного к угловатому, торопливому, а под конец – к витиеватым, почти нечитаемым каракулям, полным странных, повторяющихся символов.
Листал страницы, пробегая глазами знакомые формулы, расчёты, безумные прозрения. И вот, почти в самом конце, за несколько недель до того, как Элиан исчез из материального мира, он наткнулся на запись. Она не была похожа на другие. Она была написана почти детским, неуверенным почерком, чернила местами смазаны, будто от капель… или слёз.
«…понимаю теперь природу ошибки. Мы считали магию силой. Энергией. Но она – информация. Код. Запись. «Слёзы Феникса» – не реагент. Это… перезапись. Но для перезаписи кода души нужен оригинал. Невозможно исправить ошибку, не имея чистого образца. Где взять образец души, не заражённой нашим вмешательством? Где? Их нет. Мы все повреждены. Все, кроме…»
На этом запись обрывалась. Следующая страница была вырвана. Неаккуратно, с клочками пергамента у корешка.
Кай откинулся на спинку стула, ощущая, как в висках стучит кровь. «Образец души, не заражённой нашим вмешательством». Элиан что-то нашёл. Или кого-то.
И тут его взгляд упал на брошенную на столе записку от Генри. Последние слова: «Прости».
А потом – память о трёх размеренных ударах в дверь. О незнакомце в плаще, чья осанка говорила о знании, недоступном обычным людям. О лареце из чёрного дерева.
Холодная догадка, острая как игла, пронзила его.
Незнакомец не ушёл. Он дал мне время. Время осознать безвыходность.
Кай медленно поднялся. Подошёл к двери. Приоткрыл её.
На пороге, в полосе света из мастерской, лежал тот самый ларец из чёрного дерева. На нём не было ни замка, ни печати. Только выгравированный на крышке символ: стилизованная птица, восстающая из спирали, но спираль эта была больше похожа на… на разомкнутую рунную Вязь.
Феникс.
Рука Кая не дрогнула, когда он поднял ларец. Он был тяжёлым, несоразмерно своему размеру. Он занёс его в мастерскую, поставил на стол рядом с открытым дневником Элиана.
Сердце билось теперь ровно и гулко, как барабан перед битвой. Он знал, что сейчас откроет не просто ящик. Он откроет дверь. Ту самую, которую они с Элианом когда-то приоткрыли.
Он нажал на защёлку. Крышка откинулась беззвучно.
Внутри, на чёрном бархате, лежали две вещи. Первая – свёрнутый в трубку лист пергамента исключительной тонкости. Вторая – небольшой пузырёк из тёмного, почти чёрного стекла. В нём переливалась, мерцая внутренним светом, жидкость цвета расплавленного золота и застывшей крови.
На пергаменте было написано всего три слова, выведенные тем же чётким, безличным почерком:
«Цена – Богобойца. Согласен?»
Кай посмотрел на пузырёк. На мерцающую внутри субстанцию. Легенда. Миф. Утопия.
«Слёзы Феникса».
Он потянулся к пузырьку, но остановился в сантиметре от стекла. Его пальцы вспомнили текстуру кожи Лиры. Холодную. Кристаллизующуюся изнутри.
Из глубины дома снова донёсся кашель. Тихий, подавленный, полный отчаяния.
Кай закрыл глаза. Перед ним встало лицо Элиана в тот последний миг в старой мастерской. Глаза, полные холодного огня и ненасытной жажды.
«Мы совершили прорыв, мальчик мой».
Теперь прорыв требовался ему. Не ради науки. Не ради власти. Ради единственного, что у него осталось.
Он открыл глаза. Взгляд был ясен и пуст. В нём не осталось места для сомнений.
Он взял пузырёк. Холодное стекло обожгло ладонь, будто лёд.
Согласие не требовало слов. Оно уже состоялось в момент, когда он поднял ларец с порога. Теперь оставалось лишь узнать детали сделки. И понять, какую именно Вязь – «Богобойцу» – ему предстоит вписать в кожу мира. Или в чью-то кожу.
А наверху, в своей комнате, Лира, прислушиваясь к непривычной тишине снизу, провела пальцами по шершавой странице дневника отца. По строчке «Риск оправдан». И прошептала в темноту, полную призраков прошлого:
– Во что ты ввязался теперь, отец?
ГЛАВА 3:
Визит Архайна
Ларец стоял на столе, как обвинение. Свет масляной лампы дрожал на тёмном стекле пузырька, заставляя «Слёзы Феникса» переливаться зловещим, живым румянцем. Кай не трогал его больше. Он сидел напротив, в кресле из потёртой кожи, и смотрел. Вглядывался в собственное отражение на гладкой поверхности стекла – искаженное, разбитое на сотни золотых бликов.
Цена – Богобойца.
Слова жгли сознание. Он знал теории. Читал полустёртые манускрипты о Вязях, способных оспорить сам принцип божественного. Это были не чертежи, а философские трактаты, полные отчаяния и высокомерия. Создать такое… Это значило не просто нарушить законы магии. Это значило объявить войну самому устройству реальности. И кем должен быть тот, на чью кожу ляжет такой узор? Мучеником? Оружием? Или гробницей?
Стук в дверь прозвучал ровно в полночь. Не три удара, а один, чёткий, резонирующий в костяшках пальцев, отдавшийся в тишине мастерской, как удар молота по наковальне.