- -
- 100%
- +
Как только де Виллеруа закончил речь, Генриетта присела в реверансе:
— Ваше высочество!
Филипп поклонился в ответ, немало удивив присутствующих тем, что не ограничился на этот раз обычным небрежным кивком.
— Я рад нашей встрече! — заговорил он, приняв руку невесты у де Виллеруа, который отступил с почтительным поклоном. — Видя вас, я счастлив даже больше, чем сам того ожидал.
По залу пронеслась волна приглушённых голосов, раздались одобрительные возгласы и первые овации. Реакция публики была такой, словно перед ней разыгрывался спектакль с неожиданно романтичной развязкой. Собравшиеся в Тронном зале словно позабыли, что присутствуют на официальном представлении невесты Единственного брата короля.
Опираясь на протянутую ей руку, Генриетта поднялась вместе с Филиппом на постамент. Теперь, стоя лицом к зрителям, она разглядывала их лица, пытаясь угадать их настроение.
Результатом оказалось острое желание кинуться опрометью к огромным венецианским окнам и сбежать из дворца. Стоило ей увидеть расшитые драгоценностями платья придворных дам, соперничающих кричащими роскошью украшениями, пышной вычурностью замысловатых причёсок, в которых заколок с жемчугом и бриллиантами было больше, чем у всех дам английского двора вместе взятых, и панический ужас охватил её. Генриетта вновь почувствовала себя в плену забытых детских страхов. К горлу подкатил тугой ком слёз от предчувствия новых унижений, и, как когда-то прежде, она ощутила себя хрупкой и ничтожной в глазах критически оценивающей её толпы. Чувство беззащитности перед уничижительным мнением людей, которым была безразлична и она, и её судьба, подавило в её душе радость от встречи с другом детства, а также и едва зарождающееся чувство уверенности в себе.
Голос подруги прозвучал сквозь сумятицу хаотичных мыслей, выдернув Генриетту из омута этих переживаний.
— Позвольте представить Вашим высочествам дам вашего двора, — заговорила Катрин де Монако, которой досталась самая ответственная и влиятельная должность в свите новой герцогини Орлеанской — обер-гофмейстерины двора Её высочества.
Одна за другой перед Филиппом и Генриеттой выстроились в ряд девушки, каждой из которых на первый взгляд было не более восемнадцати лет. Внимание Генриетты особенно привлекли две из них, которые прибыли из Блуа, где воспитывались при дворе Маргариты де Лоррен, вдовствующей герцогини Орлеанской: бойкая брюнетка с яркими искорками в игривом взгляде карих глаз Николь-Анна-Констанс де Монтале де Шамбале и полная её противоположность — белокурая тихоня с огромными фиалковыми глазами Луиза-Франсуаза Ле Бом Ла Блан де Лавальер. Рассматривая их лица, Генриетта забылась и тянула с ответом на их поклон, а, спохватившись, кивнула сразу обеим, не желая расстроить ни одну из них, обделив вниманием.
— Франсуаза де Тонне-Шарант… — продолжала представление Катрин де Монако, — … де Рошешуар де Мортемар…
«Боже, какие у всех длинные имена», — подумала про себя Генриетта, глядя в выразительные голубые глаза младшей сестры графа де Вивонна — плечистого молодого человека, который возвышался над нестройными рядами придворной молодёжи, расположившейся справа от постамента с тронами. С самим Луи-Виктором Генриетта была дружна с детства, как и с де Виллеруа и прочими молодыми людьми из окружения Людовика и Филиппа. А его старшая сестра Габриэль де Мортемар де Рошешуар маркиза де Дама де Тианж вот уже несколько лет состояла в свите Филиппа Орлеанского в качестве статс-дамы.
Арлетту де Креки Генриетта видела впервые. Племянница герцога де Креки была только на днях представлена ко двору, а до этого она воспитывалась у кармелиток в Руанском монастыре.
А вот и мисс Суррей!
В этот момент княгиня де Монако позволила себе лукавую улыбку. Благодаря отчаянным мольбам Генриетты, да и уговорам самого Карла, королева Генриетта Мария прислушалась к совету герцога Бэкингема и позволила младшей сестре лорда Суррея остаться во Франции в качестве фрейлины герцогини Орлеанской.
К чести самой мисс Кэтти, на церемонии представления ко двору она держалась с достоинством и той скромностью, которая нисколько не умаляла впечатления от её дорогого, хотя и в меру роскошного наряда. Филипп, который до того момента лишь мельком замечал представляемых ему особ, внимательно всмотрелся в лицо мисс Суррей. Правда, сделал он это лишь после того, как заметил особый взгляд, каким английская мадемуазель смотрела на его невесту.
Наконец после того, как фрейлины и статс-дамы нового двора герцога и герцогини Орлеанских были представлены им, наступил черёд кавалеров. В качестве официального рекомендателя вперёд выступил брат княгини де Монако — Арман де Гиш, получивший должность шталмейстера герцога Орлеанского.
У Генриетты появилась навязчивая мысль о том, что граф стоит слишком близко к ней. Иначе откуда взялось неловкое ощущение, будто бы она слышит гулкий стук его сердца? Впрочем, может быть всё это почудилось ей из-за духоты, царящей в зале, или от растущего волнения с приближением кульминации церемонии, когда в зале должны были появиться король и королева?
— Леон Элиассен де Салюст граф Данжюс, — продолжал де Гиш, приглашая предстать перед Генриеттой и Филиппом следующего молодого человека.
При виде знакомого ей лукавого прищура зелёных глаз и непринуждённой улыбки, Генриетта дружески наклонила голову, едва удержавшись, чтобы не поприветствовать своего друга детства вслух.
Филипп отвёл взгляд в сторону, не подав и виду, что заметил нечто особенное в приёме, оказанном Данжюсу. На самом деле в те минуты его, также как и Генриетту, волновало близящееся появление Людовика и особенно то, о чём Его величество собирался объявить в своей речи. Предполагая, что, как и всегда, это не будет чем-то приятным лично для него, Филипп надеялся, что ему хотя бы не придётся поступиться своими правами ради очередной прихоти старшего брата. Насмешливые намёки друзей, особенно шевалье де Лоррена, который, благодаря родству, был в курсе придворных интриг намного больше, чем был готов в этом признаться, почти довели герцога Орлеанского до отчаяния.
И вот, наконец, с балкончика, расположенного под сводами высокого потолка, прозвенел сигнал фанфар, и музыканты начали играть Королевский марш. Раздался громкий тройной стук в дверь — условный сигнал, который Бонтан или кто-нибудь из гвардейцев личной охраны короля подавали перед выходом Его величества.
— Дамы и господа! — звучным басом призвал всех к вниманию церемониймейстер, и Генриетта вся сжалась от безотчётного волнения, успев заметить, как исказилась слащавая ухмылка на лице Филиппа де Лоррена, чьё официальное представление было прервано из-за выхода короля.
— Его Величество король! Её Величество королева! — торжественно прозвучали слова, заставившие всех собравшихся в зале застыть в низком поклоне.
В распахнутых настежь парадных дверях зала появились две фигуры. Высокий и величественный Людовик вёл под руку маленькую и немного полноватую Марию-Терезию. При этом она держалась робко и неуверенно, как только что представленные ко двору провинциалки. Будучи почти на две головы ниже супруга, из-за широкого платья, накрахмаленная юбка которого была похожа на колокол, Мария-Терезия выглядела гротескно, вызывая насмешливые улыбки со стороны записных модниц и щёголей двора.
Пока королевская чета под звуки торжественного марша пересекала Тронный зал, придворные встречали их с глубокими поклонами. Если до той минуты Генриетту снедали опасения из-за первого впечатления, которое она произведёт на Людовика и его двор, то теперь она со страхом осознала, что гораздо хуже была оборотная сторона этой встречи. Она увидела перед собой короля, блистательного и могущественного, и королеву, которая, несмотря на непримечательную внешность и маленький рост, являла собой величественную и даже красивую белокурую женщину, одетую с несомненным вкусом и вниманием к мелочам, которые особенно заметны для тех, кто ценит их.
Но не только сами король и королева оказали неизгладимое впечатление на принцессу, которая за год, проведённый в Англии, отвыкла от роскоши и почти языческой, ренессансной культуры французского двора. Вместе с Людовиком и Марией-Терезией в зал вошли дамы из свиты королевы во главе с Олимпией де Суассон. Статус принцессы крови Великой графини был подчёркнут тем, что она была одета практически так же роскошно, как и королева: её платье было украшено бриллиантами, лентами, кружевными вставками и было сшито из дорогих и редких тканей. Нежный оливковый оттенок кожи красиво оттенял розовый жемчуг ожерелья, а карие глаза выигрышно подчеркивали бриллианты в серьгах. Драгоценные камни искрились в водопаде дивных чёрных локонов, многочисленными змейками опускавшихся на плечи.
Поймав себя на откровенном разглядывании Олимпии де Суассон, пока та поднималась по ступенькам помоста вслед за королём и королевой, Генриетта неловко улыбнулась и перевела свой взгляд на процессию дам и кавалеров королевской свиты. Знакомые с детства лица, доброжелательные улыбки и гримасы пренебрежения — всё повторялось в точности, как когда-то в далёком 1653 году, когда её, тогда ещё малышку, официально представили королевскому двору. Все эти люди выглядели почти также, и всё же теперь во взглядах, обращённых к ней, сквозило что-то новое. И дело было не во внешних изменениях, как у повзрослевшего за год Франсуа де Виллеруа. Нет, кажется дело в самой Генриетте, которая только что начала осознавать, что произвела на них совершенно новое впечатление. Она же удивила их всех!
— Ваше высочество, — шепнул Филипп, незаметно пожав её пальцы.
Он взглядом предложил ей спуститься с пьедестала и пройти навстречу к королевской чете для официального представления.
— Спасибо, — также тихо ответила она, покраснев от мысли, что позволила себе отвлечься от строгого протокола.
Положив её руку на свой локоть, Филипп повёл Генриетту к королю и королеве, которые заняли свои места на тронах, тогда как по обе стороны от них в креслах устроились обе вдовствующие королевы, почтившие своим присутствием церемонию.
Ещё за несколько шагов Генриетта заметила огромную разницу в происходящем и даже ощутила некую пустоту из-за отсутствия за спиной у короля привычной с детства фигуры в алой мантии. Там не было кардинала Мазарини! Эта перемена, одна из многих, которые произошли за время её отсутствия, больше всего огорчила Генриетту. Она почувствовала навернувшиеся слёзы при мысли о недавней смерти того, кто не позволил ей стать супругой Людовика, однако явился главным архитектором соглашения о её свадьбе с Филиппом. Кардинал Мазарини, который на протяжении двух десятков лет вершил судьбы людей во Франции и даже за её пределами, почил. Но кто же занял его место? Как ни странно, но любопытство, которое сменило чувство давно пережитой обиды и ностальгии, мгновенно высушило слёзы в её глазах. Генриетта предстала перед Людовиком и Марией-Терезией с лицом, на котором сияла улыбка, а её взгляд выражал непосредственный интерес. Пережитые волнение и робость при виде величия блистательной процессии королевской четы и их свиты уступили непринуждённой лёгкости, с которой принцесса присела в почтительном реверансе.
Людовик заметил её ещё издали, едва войдя в зал. С первых же шагов он нацелил свой взгляд на то место, где стояли Филипп и Генриетта. Однако он не смотрел прямо на кузину, не желая смущать её чересчур пристальным вниманием или же, наоборот, чрезмерно обнадёжить. Чего он ожидал и что получил от этой встречи, он ещё не успел оценить. Занятый мыслями о репетициях и организации нового балета, который он хотел представить на свадебных торжествах, Людовик даже не заметил того, как настал день прибытия кортежа Генриетты в Париж. Представление ко двору принцессы и её свиты оказалось для него неожиданностью. Почему-то из всех многочисленных дел и вопросов, в которые он был погружен в последние недели, именно это ускользнуло от его внимания, хотя и являлось главной причиной всего остального. Отпустив своего крёстного на покой во время их недавней встречи, Людовик не ожидал, что это будет их последней беседой и станет настоящим уходом кардинала не только от государственных дел, но и из земной жизни. Он не признавался в этом никому и даже самому себе, но с уходом Мазарини он ощутил в душе пустоту, как будто пережил смерть отца. Только теперь он осознал, что кардинал был для него тем, кто подлинно воспитал его, вдохновив сделаться настоящим государем, а не марионеткой в руках Королевского совета. Как и многие молодые люди в его возрасте, вплоть до последней встречи с кардиналом Людовик не выражал внешне свою личную привязанность к крёстному отцу и воспитателю. А после смерти Мазарини он стремился занять себя делами любой степени важности, взвалив на себя всё бремя приготовлений к свадьбе Филиппа и Генриетты, словно видел в этом свой сыновний долг — довести до победного конца последний политический и государственный акт, начатый кардиналом.
— Ваши величества, позвольте представить вам мою невесту — Её высочество Генриетту Стюарт принцессу Английскую! — громко произнёс Филипп, слишком торжественно и с пафосом, который выдал его волнение.
Людовик повернулся к Марии-Терезии, улыбнувшись при виде девичьей радости, осветившей её лицо при слове «невеста». Щёки королевы вспыхнули румянцем так мило и по-детски, что Людовик смягчился и без прежней суровости во взгляде обратился к опустившейся перед ним в глубоком реверансе Генриетте.
— Мы счастливы видеть вас во Франции, дорогая кузина!
В голосе короля звучали отеческие нотки, которые он привык отмечать в приветственных речах крёстного в те времена, когда тот всегда находился рядом с ним по правую сторону от его трона.
Обратив лишь мимолётный взгляд на место, которое прежде занимал Мазарини, Людовик тут же нахмурил брови при виде подобострастной улыбки, обращённой к нему. Суперинтендант Никола Фуке стоял там, словно уже занял пост первого министра. И как только он умудрился протиснуться сквозь толпу сановников, плотно окружающую королевский трон?!
— Мы очень счастливые, да, — повторила на испанский манер Мария-Терезия.
Людовик слегка повернул голову в её сторону, но смотрел он вовсе не на неё, а на Олимпию де Суассон. Не отвечая на его взгляд, графиня сохраняла завидное самообладание несмотря на то, что из-за непреодолимых обстоятельств в это утро так и не состоялась их долгожданная встреча наедине.
За пять минут до выхода из королевских покоев графиня де Суассон сообщила королеве, что внезапная болезнь её супруга, вернувшегося в Париж после инспекции королевских войск в Шампани, требует непрестанного внимания врачей, и она сама была вынуждена просить дозволения королевы не появляться при дворе в ближайшие дни. Конечно же, как и следовало ожидать, королевское дозволение было милостиво и решительно даровано обер-гофмейстерине двора, что испортило настроение Людовику, который был вынужден скрывать все свои чувства под маской беспристрастности. А ведь Олимпия и не подозревала о том, что он готовит для неё грандиозный сюрприз!
Глава 4. Королевский подарок
30 марта 1661 г. Париж, Лувр
Церемония представления ко двору будущей герцогини Орлеанской подошла к завершению. Но Людовик не спешил дать сигнал церемониймейстеру, так как намеревался сделать важное и во всех отношениях громкое заявление в связи с грядущими празднествами.
Он посмотрел на Филиппа и Генриетту с улыбкой, в которой сквозило неприкрытое торжество, и лишь некоторые из хорошо знающих его приближённых заметили в его глазах предвкушение эффекта от готовящегося сюрприза. Людовик вежливо кивнул встрепенувшейся в лёгкой дрёме Анне Австрийской, подмигнул замершей в нетерпении Марии-Терезии и обвёл взглядом лица присутствующих.
— Дамы и господа! — громко и уверенно он начал произносить заранее подготовленную речь. — В знак безграничной любви к нашему Единственному брату и к нашей дорогой кузине, мы желаем, чтобы празднование их свадьбы стало незабываемым и самым грандиозным событием из всех, которые праздновались до сих пор во Франции. Мы рады объявить о великолепном празднике в королевской резиденции Фонтенбло. Мы приглашаем всех! Королевский двор и все гости, прибывшие от имени дружественных нам государей, приглашены в Фонтенбло. Отъезд королевского двора я назначил на утро, сразу же после подписания брачного договора и венчания молодых в часовне Пале-Рояля.
Генриетта во все глаза смотрела на Людовика, дивясь тому, что менее чем за год со времени их последней встречи из юноши, неуверенного в себе и полагающегося во всём на решения своей матери и министра-кардинала, он сделался настоящим государем, полноправным монархом. В эту минуту в почтительном молчании ему внимали придворные и государственные сановники. Генриетта заметила, что в то время, когда король произносил свою речь, никто не осмелился не то чтобы громко разговаривать, как это было при дворе её брата, короля Англии, но даже и шептаться.
Впрочем, нет! С этим выводом она явно поспешила, заметила она про себя, услышав тихий голос Филиппа:
— Как же он нас любит! Аж сердце затрепетало. Тревожно.
Генриетта повернулась к нему, посмотрела в глаза и с кроткой улыбкой также тихо спросила:
— Неужели? Отчего же вдруг?
— А как же! — вскинув голову, чуть громче отозвался Филипп и, пользуясь удачным моментом, когда по окончании речи Людовик с милостивым выражением лица принимал восторженные овации зала, добавил вполголоса, обращаясь только к Генриетте:
— Он даже не поинтересовался у нас, а хотим ли мы ехать в эту глушь?
— Разве это не сюрприз? — примирительным тоном спросила Генриетта, для виду продолжая улыбаться.
Заминка с ответной речью к королю от герцога Орлеанского сделалась бы очевидной, если бы вместо своего младшего сына не заговорила Анна Австрийская.
Оставаясь в своём кресле, формой не отличающемся от трона, но чуть меньше и ниже, королева-мать заговорила, одновременно обращаясь к Людовику и ко всем присутствующим:
— Мы очень благодарны Вашему величеству за этот сюрприз. Невозможно переоценить ту братскую любовь, которую вы, Сир, всегда питали к Его высочеству. Филипп несказанно польщён и рад, — она выстрелила многозначительным взглядом в сторону герцога, но тот оставался глух к её словам, и, судя по плотно сжатым губам, был намерен хранить демонстративное молчание. — Трудно выразить всю благодарность за этот подарок на свадьбу, а также и за остальные знаки вашего королевского внимания.
По сигналу герцога де Невиля зрители начали выкрикивать поздравления и громко аплодировать. Если бы Филипп перестал дуться и ответил бы королю благодарственной речью, то его голос потонул бы в шуме энергичных аплодисментов и эмоциональных возгласов одобрения.
Не понимая всех нюансов в отношениях между братьями, Генриетта снова улыбнулась Филиппу и, наконец, осмелилась посмотреть в лицо Людовика. Её улыбка сама собой сделалась веселее, стоило ей заметить блеск в серо-голубых глазах. Нет, решительно она не могла взять в толк, отчего Филиппу вздумалось дуться на брата вместо того, чтобы поблагодарить за подарок? Впрочем, в глубине души голос здравого смысла подсказывал ей, что Филипп, скорее всего, рассчитывал самостоятельно принять решение о том, где и как они проведут первые месяцы своей супружеской жизни. Ещё в Лондоне до Генриетты дошёл слух о подаренном Филиппу замке в Сен-Клу, который герцог решил перестроить, превратив его в настоящий дворец с парком и садами по примеру тех, которые сохранились в Италии со времён древнеримских императоров.
Её тихий вздох привлёк внимание Филиппа. Он наклонил к ней голову и, заглянув в глаза, тихо спросил:
— Неужели и у вас тоже есть причины для недовольства?
В его глазах Генриетта видела не удивление, а, скорее, призыв, да такой озорной и дерзкий, что ей с трудом удалось не хихикнуть в ответ и сохранять серьёзное выражение лица.
— Я не могу быть довольной, когда что-то огорчает Ваше высочество, — шепнула она, и холодный отблеск, мелькнувший в его глазах, ледяной иглой кольнул её прямо в сердце.
— Пустяки, — шепнул он и повернулся в сторону стоящего рядом с ним де Гиша, сделав вид, что продолжил начатый разговор.
— Я надеюсь, дорогая кузина, что весеннее солнце и свежий воздух в Фонтенбло украсят первые недели вашей новой жизни в благословенной Франции!
Произнося эту долгую фразу, Людовик тепло смотрел на неё, и Генриетта ощутила, как её сердце оттаивает после холодного выпада Филиппа.
— Несомненно, Сир! Я благодарна вам от всей души! — ответила она, краснея под пристальным взглядом Людовика и не смея отвести глаз от его красивого и мужественного лица. А иначе она заметила бы, как ярко вспыхнули недобрым огнём чёрные глаза графини де Суассон, которая пристально смотрела на неё, стоя за спиной королевы.
Далее торжественную церемонию продолжило повторное официальное представление кавалеров и дам, состоящих в свите герцога и герцогини Орлеанских, на этот раз уже лично королю и королеве. Не найдя в себе смелости для того, чтобы продолжать смотреть на Людовика, Генриетта повернулась лицом к Филиппу. Впрочем, на него она также не смотрела, не решаясь поднять глаза и смотреть выше голубого сапфира в золотой броши, приколотой к кружевному шарфу на шее у герцога.
В эти минуты Генриетта впервые ощутила себя так, словно оказалась под перекрёстным пушечным обстрелом со стороны двух противоборствующих армий. Не решаясь принять открытое участие и расположение к себе со стороны Людовика, она также не могла заставить себя сделать первый шаг, жест или хотя бы посмотреть на Филиппа. Она предоставила ему возможность дуться, сочтя, что если подобное настроение нравилось ему, то отчего бы и нет! Для себя Генриетта решила, что она уже достаточно была куклой в чужих руках, чтобы вновь безропотно принять на себя эту роль ещё и в отношениях с супругом.
Пронзительные и тоскливые ноты, сыгранные скрипачом, отвлекли всех от набившего оскомину пафоса произносимых речей. Генриетта только тогда осознала, что, кроме Людовика и Анны Австрийской, к ней и Филиппу обращались её мать, королева Генриетта Мария, а затем маршал де Грамон, герцог де Креки, а вслед за ними не менее дюжины сановников, причём каждый счёл важным упомянуть о личном участии в подготовке предстоящей свадьбы и отметиться с поздравлениями, пожеланиями счастья вступающим в брачный союз.
Вот, кажется, вновь настал миг краткого единения между ней и Филиппом. Утомившись за время более чем двухчасовой церемонии, они одними лишь взглядами выразили друг другу понимание и сочувствие. В эту минуту между ними воцарилось согласие, которое легко было распознать по выражениям их лиц — это желание без промедления сбежать из Тронного зала. Да что там — из самого Лувра! Умчаться без оглядки и покинуть Париж!
— Теперь вы понимаете, какой это подарок? — спросил Филипп, когда, наконец, повёл её к выходу.
Ехидный тон этого вопроса был вполне оправдан, и, уже не принимая его на собственный счёт, Генриетта лишь кивнула, сопроводив своё молчаливое выражение согласия понимающей, хотя и немного усталой улыбкой.
— Будьте готовы к тому, что вот так нам придётся провести ещё месяц или два: до тех пор, пока Луи не надоест играть роль опекуна или пока он не найдёт для себя другую забаву.
— А это может надоесть нашему блистательному королю?
Вопрос, заданный не только вслух и достаточно громко, но и бесцеремонно, вызвал вспышку румянца на щеках Генриетты.
Обернувшись, она увидела шедшего по правую руку от Филиппа молодого человека с пышной копной светло-золотистых кудрей, которые обрамляли пухлощёкое бледное лицо с розовым румянцем на щеках. В свете солнечных лучей, осветивших галерею, которую они пересекали, казалось, что над головой у юноши возник золотистый нимб, который художники так любят изображать над головами святых.
— Ах, Фило, дорогуша! Не сыпь мне соль на раны, — простонал Филипп с неестественным и, как показалось Генриетте, томным выражением лица.
— Но это так. Я предупреждал, что начать строительство в Сен-Клу нужно было не откладывая. Сейчас он не отпустит нас!
Последнее слово резануло слух Генриетты, и она закашлялась, словно поперхнувшись на вздохе. К её досаде, позже переросшей в удивление, ни этот златокудрый юнец Филипп де Лоррен, ни внемлющий ему Филипп не обратили на её реакцию никакого внимания.