Люди гибнут за металл. Сборник рассказов

Сборник рассказов

Бронзовый

«Кто же его посадит? Он же памятник!»

из фильма «Джентльмены удачи»

С Андреем Тимофеевичем Ермаковым это началось сразу после того, как его во второй раз подряд избрали мэром города N.

Накануне этого злополучного дня он занимался с внуком: покрывал бронзовой краской изготовленную из гипса сову. Женька учился на художественном отделении школы искусств и частенько приносил с занятий фигуры зверей и птиц, которых мастерил на уроках. Иногда он не успевал их покрасить в школе, и тогда ему на помощь приходил дед, который души в нем не чаял и всегда выделял среди других внуков — преподносил самые дорогие подарки и брал с собой в отпуск на море.

Такое трепетное отношение к нему было вполне понятным: младший сын его старшей дочери напоминал ему самого себя в возрасте десяти лет. Будущий мэр города рос тучным и мрачным парнем. На широком и вечно лоснящемся от пота лице близко к переносице были посажены глаза, которые, казалось, не просто смотрели на предметы и людей, а царапали их взглядом, оставляя тонкие и глубокие прорези. Его любимым обращением к ровесникам было слово «дистрофан». Эта привычка доставляла ему немало проблем. Большинство сверстников не могли терпеть такого пренебрежительного к себе отношения и Андрюша частенько носил на своём лице багровые синяки, но манеру общения менять и не думал. Возможно, именно это упрямство и помогло ему стать секретарем комсомольской организации города N, окончить ВПШ — высшую партийную школу, где обучались руководящие советские кадры, в начале «лихих 90-х» приватизировать молочный и хлебный заводы, а впоследствии стать мэром.

— Деда, смотри, что мы сегодня сделали, — сказал Женька и протянул деду фигурку совы, размером со свою голову. — Осталось покрасить, и всё готово.

— Ах, какая красота! — притворно удивился дед корявой работе внука и принялся рассматривать птицу. — Это же надо было так постараться. Какой ты молодец, Женька. А чем будем красить?

— Нужна бронзовая краска. Тогда будет богато смотреться. Нам так учитель сказал.

— Правильно он сказал. А потом, когда мы всё закончим, ты мне подаришь эту сову?

— Конечно, деда, чего ты спрашиваешь!

— Вот спасибо! Уважил старика. Я ее на рабочий стол поставлю, на самое видное место. Ты знаешь, что эта птица обозначает?

— Нет, — признался внук и начал ковырять пальцем в носу.

— Не ковыряйся в носу, — серьёзно сказал дед, — а то палец сломаешь. Сова — это мудрость. А знаешь почему?

— Нет.

— А ты подумай.

— Я не знаю, — опустил голову Женька.

— Совы видят ночью, а благодаря своей шее могут осматривать всё вокруг себя, не двигаясь с места.

— А при чём здесь мудрость?

— Это образно. Видеть ночью и всё вокруг, значит быть проницательным.

— Каким?

— Проницательным. Это значит наблюдательным и умеющим предвидеть ход событий. Сейчас я тебе одну книжку покажу, там об этом всё написано.

Андрей Тимофеевич тяжело поднялся с дивана и подошел к небольшому книжному шкафу, находившемуся рядом с тумбой, на которой стоял широкоформатный телевизор. Порывшись на верхней полке, он взял с неё «Энциклопедию животного мира» и протянул внуку.

— Не хочу читать, ты лучше сам расскажи, — заныл Женька.

— Ладно, вместе потом почитаем, — сказал дед и, сунув книгу подмышку, притворил дверцу шкафа. — А краску тебе в школе выдали?

— Нет. Михаил Иванович сказал, чтобы мы сами купили.

— Что значит сами? У них что там, в школе, денег, что ли, на краску нет? Совсем обнаглели. Они же недавно грант выиграли, а денег уже нет. Надо будет проверить их отчётность.

— Да тут нужно совсем немного, — загундосил Женька. — Поедем в магазин.

Андрей Тимофеевич и дальше бы возмущался отсутствию учебных материалов в школе искусств, но внук уже тянул деда в гараж, где стоял новенький Mercedes Maybach, о котором говорили, что мэр приобрёл его после того, как на центральной площади и близлежащих улицах города появилась тротуарная плитка.

Купив в хозяйственном магазине баллончик бронзовой краски, дед с внуком устроились в гараже за верстаком и начали работу. Конечно, логичнее бы было красить кистью, так как оперение совы имело сложную конфигурацию, но Андрей Тимофеевич решил не заморачиваться и использовал баллон.

— Помнишь, в мультфильме про Вини Пуха сова была? — обратился к внуку дед. — Она так еще смешно говорила: «Подарить тебе безвозмездно!»

— А что это значит — безвозмездно?

— Значит бесплатно.

— А разве можно дарить за плату? — удивился Женька.

— Можно, можно, у нас все можно, — заверил его дед.

В процессе работы Андрей Тимофеевич испачкал руки бронзовой краской и потом долго оттирал их тряпкой, смоченной пахучим растворителем, но безуспешно. Поэтому, когда глава проснулся утром и, ещё лёжа под одеялом, обнаружил, что кончики его пальцев имеют бронзовый цвет, он ничуть не удивился. Но после того как сел на кровати и по своему обыкновению начал проверять сообщения, пришедшие на мобильный телефон, заметил, что кожа и на кончиках пальцев ног тоже имеет красно-коричневый оттенок.

Андрей Тимофеевич очень удивился этому обстоятельству и подумал, что его подводят глаза. Он взял с прикроватной тумбочки очки и, повесив их на нос, понял, что зрение его не обманывает. Это открытие удивило мэра. Он резко поднялся с кровати и отправился в ванную, где, кряхтя от напряжения, долго тёр мочалкой пальцы рук.

Всё это время Андрей Тимофеевич пытался понять, как краска попала на ноги. Сначала он подумал, что, возможно, ночью чесался, но быстро сообразил, что такое движение ему будет не под силу: арбузной формы живот помешал бы ему это сделать. Тогда глава города разбудил жену и показал ей свои конечности, которые, как ему казалось, уже начали холодеть. С трудом отойдя от сна, шестидесятилетняя женщина выслушала своего испуганного мужа и полезла в интернет изучать вопрос.

Справедливости ради надо сказать, что Андрей Тимофеевич никогда не был паникёром. Он был спокоен даже тогда, когда к нему с обыском пришли полицейские, пытаясь обвинить в незаконных рубках леса. Но стоило ему сделать один звонок «наверх», как стражи порядка вынуждены были ретироваться из покоев мэра, возведенных в стиле цыганского барокко. Однако медленно бронзовеющие пальцы все же смогли его испугать.

Понятное дело, что Тамара Львовна ничего не нашла на медицинских сайтах всемирной паутины и отправила своего мужа к доктору.

— Как думаешь, что это может быть? — спрашивал Андрей Тимофеевич у Аристарха Борисовича, главного врача местной больницы, когда тот по первому зову мэра явился к нему на приём.

— Ума не приложу, — отвечал эскулап, бережно держа перед глазами десницу своего хозяина. — И на ногах такое же?

— Да, — ответил глава города и быстрыми движениями снял туфли.

Аристарх Борисович медленно опустился на колени у ног Андрея Тимофеевича и осторожно снял с его ног густо пахнущие носки.

— Больше всего меня беспокоит то, что они холодеют и, как мне кажется, начинают неметь.

— Все это очень странно, — задумчиво проговорил главврач, продолжая осмотр ног.

Вам бы надо врачу показаться.

— А ты, что, не врач что ли? — удивился мэр.

— Я же больше по административной части. Давно уже не практиковал.

— Тогда посоветуй мне кого-нибудь.

Обув своего начальника, главврач поднялся с колен и достал из кармана мобильный телефон.

— Алло, — проговорил он в трубку. — Виктор Иванович? Добрый день.

Разговор длился около десяти минут. За это время Аристарх Борисович рассказал ведущему терапевту областной клиники, с какой проблемой столкнулся его шеф, и тот согласился его посмотреть.

— Возможно, это новая форма гангрены, — говорил он своему коллеге, — ещё не изученная. Надо торопиться. Пусть приезжает, я его лично приму.

Перепуганный до смерти Андрей Тимофеевич уехал в областной центр сразу после аудиенции с главным врачом. Через сотню километров он попросил своего водителя остановиться. Нервничая, глава города всегда пил много воды и поэтому часто ходил в туалет. Егор притормозил у придорожного кафе, чтобы, пока его шеф посещает гальюн (водитель главы отслужил в военно-морском флоте и по-другому сортир никогда не называл), успеть выпить двойной эспрессо.

Андрей Тимофеевич зашел в кабинку туалета, расстегнул ширинку и достал член, который, как ему показалось, тоже был мертвенно холодным.

— Этого еще только не хватало, — проговорил он и почувствовал, как весь покрывается ледяным потом.

С трудом справив нужду, он попытался рассмотреть свой детородный орган, но округлый живот не позволял ему этого сделать. Выругавшись, он выбежал из туалета и, вернувшись к машине, потребовал у водителя зеркало.

— В туалете же есть, — ответил Егор.

— Если бы было, я бы у тебя не спрашивал, — процедил сквозь зубы мэр. — Разбили какие-то отморозки.

— Да нет у меня никакого зеркала, — пытался отмахнуться от просьбы своего шефа водила.

— Не найдешь, будешь боковое снимать, — пригрозил Андрей Тимофеевич.

— Хотя нет, погодите.

Водила открыл бардачок и, порывшись в нем, достал черную косметичку, на которой стразами было вышито слово «LOVE».

— Это Веркина что ли? — удивлённо спросил глава города.

— Да, её, — проговорил Егор, смущаясь. — Помните, вы с ней на «Сосновой даче» отдыхали? Вот она её у меня тогда и оставила, а я всё забываю отдать. Может быть, здесь зеркало есть?

Андрей Тимофеевич нервно потянул бегунок молнии, но сделал это настолько неудачно, что уже на середине под неё попала ткань.

— Б… ть! — вскрикнул мэр и, погрузив пальцы в образовавшееся отверстие, разорвал застёжку.

Потом он вытряс содержимое косметички на сиденье. Среди помады, теней, лаков и другой мелочи из неё выпало круглое зеркальце в кожаной оправе. Отбросив пострадавшую сумочку, Андрей Тимофеевич с зажатым в широкой ладони зеркальцем стремительно покинул служебный Land Cruiser Prado, громко хлопнув задней дверью.

Заперевшись в кабинке, он поднёс зеркальце своей любовницы к члену и обнаружил, что тот тоже стал бронзового цвета.

— Да, что же это такое! — заплакал Андрей Тимофеевич и плюхнулся на унитаз, раздавив своим массивным задом его крышку.

Закрыв одной рукой лицо, он начал другой сжимать детородный орган в руках, пытаясь согреть, но все попытки привести его в чувство оказались безуспешными.

— Мужчина, вы надолго там? — раздался женский голос за дверью. — Тут у ребёнка живот болит. Можно побыстрее, пожалуйста, все свои дела сделать!

— Надо когти рвать, — вздохнул чиновник и поднялся с унитаза.

Натянув штаны и утерев лицо бумажным полотенцем, он вышел из туалета и решительными шагами направился к машине.

Оставшиеся сто километров до областного центра они ехали молча. Андрей Тимофеевич лишь громко вздыхал и еле слышно переговаривался по телефону со своей супругой, а Егор не лез с разговорами и не включал его любимый «Лесоповал». Не стали они останавливаться и в «Арагви» — грузинском ресторане, расположенном на въезде в город. А когда мэр скомандовал проехать мимо, Егор стал ещё мрачнее.

«Он же никогда мимо не проезжал. Всегда обедал и три рюмочки выпивал, — размышлял он. — Неужели его опять ОБЭП областной дёргает? Не дай Бог, закроют Тимофеича, и я тогда с работы вылечу, и Верка мне давать перестанет».

Водила немного успокоился, когда они остановились у областной клинической больницы.

— Здесь меня жди и чтоб никуда, понял? — приказал Андрей Тимофеевич водителю и быстрым шагом направился к воротам лечебного корпуса.

«Хоть не ОБЭП — и то хорошо. Наверное, со здоровьем что-то неладное, — подумал Егор. — Хоть бы уж всё нормально было. Вернёмся домой, надо свечку за его здоровье поставить».

Поднимаясь на лифте в кабинет ведущего терапевта, Андрей Тимофеевич обнаружил, что и кожа на его ладонях уже начала приобретать бронзовый цвет. Посмотрев в зеркало, он увидел грузного и уставшего седого человека в нелепо сидящем сером костюме с красно-коричневыми перчатками на руках.

— Таким темпами скоро и рожа станет бронзовой, — сказал вслух мэр и вышел из лифта в больничный коридор.

Виктор Иванович осматривал Андрея Тимофеевича минут тридцать. Ведущий терапевт постарался успокоить своего пациента, сказав ему, что это новый вид пигментации кожи, который, при соблюдении всех рекомендаций, скоро пройдёт. Выписав чиновнику лекарства, в конце приема он тихим голосом спросил у Андрея Тимофеевича о том, можно ли в его районе купить качественный пиломатериал для бани. Мэр, чувствуя себя обязанным врачу, тут же поинтересовался, какой нужен лес и сколько кубометров. Потом записал номер телефона Виктора Ивановича и заверил, что уже завтра машина с липовой вагонкой будет стоять у ворот его дачи.

На обратном пути они заехали в «Арагви», где Андрей Тимофеевич, снимая стресс, выпил несколько рюмок чачи и закусил долмой. Лицо главы раскраснелось, кровь стала быстрее бежать по венам, и ему даже показалось, что его пальцы стали немного теплее.

После обеда чиновник задремал в машине. В этот момент на телефон Егора пришло сообщение от Веры: «Что там с папиком?» Чтобы не отвлекаться на набор смс, он позвонил своей любовнице.

— В больницу ездили, — почти шёпотом проговорил он. — Сейчас спит после «Арагви». А что? Переживаешь?

— А ты хочешь сказать, что нет? — упрекнула его Вера.

— Есть малёха.

— То-то же. Если Тимофеич оттопырится, кому мы с тобой нужны будем?

Егор хотел сказать, что это она никому будет не нужна, но промолчал. Сорока пятилетняя разведенная женщина только для Андрея Тимофеевича, который был на двадцать лет её старше, оставалась всё ещё свежей и привлекательной. А вот для других более молодых мужчин, в том числе и для самого Егора, она уже была не настолько интересной. Морщины на лице и пониженный тонус кожи, особенно на руках и шее, являлись чётким маркером её немолодого возраста. Особенно ей не нравилась глубокая складка между бровями, которая, словно большой каньон разделяла верхнюю часть лица на две половины. Именно эта борозда и заставила её начать делать первые омолаживающие уколы. Егор, будучи ровесником Веры, встречался с ней только из-за того, что она имела влияние на их шефа. В постели это его заводило.

Вернувшись домой, Андрей Тимофеевич успокоил свою жену, сказав о том, какой диагноз ему поставили в областной клинике. Обильно поужинав, он принял таблетки, которые прописал врач, намазался всеми прописанными ему мазями и лёг спать.

Утро следующего дня удивило главу не меньше, чем предыдущее. Проснувшись, он обнаружил, что теперь его руки до локтей и ноги до колен тоже имеют бронзовый цвет.

— На шофёрский загар похоже, — сказал он жене, рассматривая себя в зеркале. — И лекарства почему-то не помогают.

— Ты хочешь, чтобы они с первого раза помогли? — проговорила Тамара Львовна. — Так не надейся, они имеют накопительный эффект. Нужно весь курс пройти, чтобы помогло.

Андрей Тимофеевич согласился с женой и для того, чтобы лечение пошло ему на пользу, остался дома.

Спустя полчаса зазвонил его мобильный телефон.

— Да, Пётр Фёдорович. Когда? Ждёт? На х.. его пошли. Скажи, чтобы сам всё написал и мне на согласование представил. Когда? А газета когда выходит? Тогда чтобы завтра интервью было у меня на электронке. Да, именно так. Я скоро выйду, но, скорее всего, пару деньков ещё поваляюсь. Отлежаться надо. Нет, не корона. Ладно. Всё. Отбой.

Андрей Тимофеевич отключил сотовый и смачно выругался.

— Что случилось, Андрюша? — спросила Тамара Львовна.

— Журналист пришёл из газеты, ему, видите ли, надо интервью у меня взять.

— И что в этом такого?

— А то, что я русским по белому редактору сказал, чтобы они сами всё грамотно сформулировали и мне представили. А им, видите ли, надо, чтобы я какой-то вектор направления им задал. Тьфу, — сплюнул глава. — Вот выйду, уволю всех на х… Такой вектор им в одно место вставлю, что они у меня сразу поймут, какое направление им задаётся.

Целый день Андрей Тимофеевич безвылазно просидел дома, постоянно контролируя процесс своего «бронзовения». На ужин он выпил свои три дежурные рюмки водки и задремал в спальне под футбольный матч. Очнулся он, когда за окнами уже начало смеркаться. На землю тихо опускался прохладный августовский вечер. Дул легкий ветерок, который освежал нагретую за день землю и наполнял комнату главы запахами яблоневого сада.

Лёжа на правом боку, Андрей Тимофеевич поднял вверх левую руку и увидел, что она уже вся имеет бронзовый цвет. Однако он уже как-то совершенно спокойно отнёсся к этому процессу, потому что внезапно понял, его необратимость.

— За что? За что мне всё это? Я жить хочу! — сказал он самому себе и вдруг услышал внутри себя голос:

— Жить? Как жить?

— Хорошо и приятно, — уверенно ответил чиновник. — Мне еще внуков надо на ноги поднять.

— А хорошо ли ты жил? — не унимался внутренний голос.

После этих слов Андрей Тимофеевич начал перебирать в голове все лучшие моменты своей жизни, и теперь они уже не казались ему какими-то значительными и важными. Напротив, все сделанное им за это время выглядело в его душе ничтожным и мелким. Он внезапно понял, что большинство своих побед достиг благодаря интригам и откровенной подлости, за исключением, пожалуй, того времени, когда был ребёнком. Там, в детстве, было действительно что-то хорошее и приятное.

Но как только начались воспоминания о том, кем в настоящее время был Андрей Тимофеевич, тем сомнительнее становились радости. Он вспомнил, как всегда пренебрежительно относился к большинству людей, которые для него служили лишь средством достижения целей. Он никогда не верил ни в какие коммунистические идеалы, но понимал, что должность секретаря комсомольской организации поможет ему в дальнейшей карьере. Если раньше Андрей Тимофеевич всегда радовался тому, что ему тогда хватило ума, как он выражался, попасть в нужную струю, то теперь это достижение предстало перед ним совсем в другом свете.

Когда же память воскресила эпизоды приватизации главных городских заводов, чиновник не выдержал, встал с кровати и прошагал в ванную комнату. Там он взгромоздился на дорогой унитаз, но сосредоточиться не мог, потому что его внутренний голос не затихал:

— Чего же ты хочешь? Продолжать вот так жить?

Андрей Тимофеевич не знал, как ответить на этот вопрос, но и не мог себе признаться в том, что жил неправильно, и что эта странная болезнь является следствием его поступков и сегодняшнего его положения.

— Все, кто хотели в то время чего-то добиться, так жили и сейчас живут, — убеждал он себя. — А что мне надо было? На стройке горбатиться или в колхозе за копейки в навозе тонуть?

Подойдя к зеркалу, он увидел, что его кожа уже практически по всему телу стала бронзового цвета. Лишь лицо и верхняя часть безволосой груди оставались белыми. Понимая, что болезнь прогрессирует, чиновник позвонил лечащему врачу. Виктор Иванович попытался успокоить пациента и сказал ему, что кризис пока не миновал, но уже завтра или в крайнем случае послезавтра ситуация должна начать меняться. Андрей Тимофеевич не поверил эскулапу, но виду не подал, втайне надеясь на то, что доктор окажется прав.

Посидев перед телевизором какое-то время, и убедив себя в правильности своей жизни, глава решил досрочно закончить этот день и выпил несколько таблеток снотворного. Потом лёг в кровать, перевернулся на правый бок и практически сразу захрапел, издавая сложные трубные звуки. Около двух часов ночи кожа на его лице и груди постепенно начала приобретать красно-коричневый оттенок, и когда этот процесс завершился, сердце Андрея Тимофеевича Ермакова остановилось. Еще через час труп мэра города N окоченел и превратился в бронзовую статую.

Спустя девять дней после похорон Женька пришёл навестить Тамару Львовну, которая все эти дни, оплакивая мужа, не снимала с себя траур, и нашел в кабинете деда «бронзовую» птицу, стоящую на томике «Энциклопедии животного мира». Андрей Тимофеевич так и не успел забрать её в свой кабинет. Мальчик открыл книгу на странице, где была статья о совах, и прочитал следующее: «Сова является амбивалентным символом. Это птица мудрости, но также мрака и смерти. Бесшумный ночной полет, светящиеся глаза и жуткие крики повлияли на то, что сову связывали со смертью и оккультными силами. Ее считали птицей смерти в Древнем Египте, Индии, Центральной и Северной Америке, Китае и Японии. Во многих традициях совы несут угрозу и пророчат беду…»

Похищение

— Живых надо бояться, — изрёк прописную истину Пётр и потрепал сына по затылку. — Иди вперёд и по сторонам не зыркай. Я за тобой.

Аркадию недавно исполнилось тридцать пять лет, но на вид ему можно было дать как минимум на десять больше. Он был среднего роста, худощавый и белокурый, с нервным лицом и глубокими морщинами на высоком лбу. Поправив висевший за спиной видавший виды рюкзак, Аркадий свернул с дороги на территорию кладбища и, преодолев глубокий кювет, медленно пошёл между могилами, освещая путь фонариком.

Его отец приземистый и широкогрудый мужчина, лет шестидесяти, с густою седой шевелюрой и раскосыми широко посаженными глазами двинулся вслед за ним, неся на правом плече две остро отточенные штыковые лопаты и одну совковую. Оба были одеты в костюмы защитного цвета и обуты в чёрные резиновые сапоги с высокими голенищами.

— У нас в деревне случай был, — начал рассказывать отец. — Сосед рассказывал. Ему несколько раз снился один и тот же сон, в котором его умерший дед просил о помощи. Жаловался, что тяжело ему дышать, что-то сильно на шею давит, вроде удавки какой-то. Тогда сосед решил на кладбище сходить, помянуть родственника и когда пришёл, увидел, что на могилу упала берёза. Он дерево оттащил, крест и холмик поправил, и дед перестал сниться.

— Бать, давай как-нибудь в другой раз расскажешь мне об этом, — возмущенно проговорил Аркадий и, остановившись, направил луч фонарика в лицо отца.

— Что, сдрейфил? — улыбнулся Пётр и обнажил ряд желтых зубов.

— Неприятно, — ответил сын и нехотя продолжил путь.

Сентябрьская ночь была темна и прохладна. Луна иногда выглядывала в прорехи облаков и щедро проливала на кладбище свой холодный свет. Ветер дул порывами и раскачивал кроны деревьев, которые душераздирающе скрежетали ветками, разрывая тишину, нависшую над погостом. Пётр и Аркадий теперь шли молча, лишь изредка отец подсказывал сыну куда следует поворачивать.

— Ну-ка вот сюда посвети, — сказал Пётр и, положив руку на рюкзак, остановил сына.

— Куда? — испуганно спросил Аркадий и оглянулся.

— Вот сюда, — отец кивнул головой в сторону ближайшей могилы, над которой высился гранитный памятник.

Аркадий навёл на него фонарик и в тусклом круге света увидел красивое и наглое лицо молодого бандита. Под портретом буквами с затейливыми вензелями было выведено: «Боря. „Сека“. 1965—1995. Мы запомним тебя таким». Ниже была изображена колода карт и массивный кулак, обхватывающий тюремную решётку.

— Говно был мужик, — проговорил Пётр. — Шибко до денег жадный. В секу шпилил, как Бог, но до поры, до времени. На том и погорел.

— Мухлевал что ли?

— Да. Его спалили и свои же вздёрнули. Говорят, что тогда из него говна много очень вытекло.